В ссср секса нет!

«ОТЧЕ ВАШ - 2»
Продолжение романа
Часть 2
«В СССР СЕКСА НЕТ!»
РСФСР
Красноярск.
1982 год.


Студент четвёртого курса красноярского Механико - технического техникума Антон Бякин с трудом открыл глаза. Звенела, словно набатный колокол – голова. Губы слипались, на зубах почти скрипел привкус страшного похмелья. Это чувство, заставляло организм крючиться, как больная собака и издавать страшные клокочущие звуки в желудке. Антон покосился на противно дребезжащий, словно заклинившая корабельная цепь, будильник и понял - вот оно наказание за вчерашний безудержный студенческий разгул!
Вот она расплата за лёгкость и воздушный невесомый полет души, приправленный портвейном «Агдам» на вчерашней вечеринке по поводу «ноябрьских праздников»!
«Какая странность! Наш народ зовёт праздник «седьмое ноября», День Великой Октябрьской Социалистической Революции – просто «ноябрьские праздники» - словно стесняясь сути самого повода этих праздников. Нелепо и как-то несуразно».
– У-м-м, – поморщился Антон. – Какая-то антисоветчина в голову с похмелья лезит! – сказал он сам себе вслух.
Будильник продолжал упираться и журчал, как ненормальный.
– Ну, ты железный вожатый! Хрена ль мне тут в голову металлический посыл забиваешь своими звуками! – проскрипел гортанью Антон.
Он вновь поморщился и попытался вспомнить вчерашний вечер. Ему вдруг стало стыдно. Стыдно так, что он почувствовал, как покраснели кончики его ушей.
Антон застонал и сжал голову, как сжимает арбуз покупатель на рынке – во время выбора этой самой большой зелёной ягоды.
А ведь так все вчера хорошо начиналось.
Так было всё легко и оптимистично.
Днём он пришёл в родной техникум после лекций. Сбегал домой перекусил (благо дом Антона находился в десяти минутах хода пешком) и вернулся в своё учебное заведение...



***



Такой любви к длинным коридорам и кабинетам своего альма-матер, Антон конечно же не испытывал, скорее наоборот, а вот влекло его в техникум одно – возможность заниматься любимым делом – играть на ударнике в каморке, возле актового зала, где была студия и секция вокально-инструментального ансамбля техникума. В общем - эдакая студенческая самодеятельность, которая совпадала с желаниями четверых одногруппников, играющих любимый и запрещённый рок. Музыку буржуев и недобитых врагов Советской власти, но такой завораживающей и манящей.
Рок – для Антона был смыслом жизни!
Он часами мог проводить в секции – долбя палочками по обшарпанному пластику барабанов, старенькой чешской установки «Аmati» – являвшейся в то время, настоящей завистью для других самодеятельных рок групп. В СССР был страшный дефицит нормальных музыкальных инструментов (да, как впрочем, всего, что было возможно! Легче было сказать: на что в СССР дефицита не было!).
Купить не то, что «Аmati», а задрипанный советский «Аккорд» свердловской фабрики барабанов было просто подвигом.
А гитары...
Господи прости!
На чем играли в самодеятельных ансамблях первой страны социализма?!! («Урал», «Музыка» были слабо обтёсанными деревяшками с кривыми грифами).
И тут у рокеров из механико - технического техникума тоже были козыри.  Ещё одно чудо чешской лёгкой промышленности – синяя бас гитара «Basso IX», корпус которой, был выполнен в виде ромба, и две шестиструнные электрогитары «Cremona» были настоящим «золотым запасом» этой полу подпольной рок-группы. Одна гитара была ритм, вторая соло. Ну, а хорошие усилители и даже один дефицитный микрофон буржуйской фирмы «Shure» поднимал ВИА из КМТ на небывалую высоту.
Многие не понимали – откуда такая хорошая аппаратура у такого «задрипаного» ансамбля?!
И не мог понять, а все ведь было просто. КМТ или Красноярский Механико - технический техникум был не чем иным, а одним из структурных учебных подразделений могущественного СИБМАШа – предприятия которое выпускало заказы оборонной промышленности. А проще говоря – секретный завод штамповал межконтинентальные баллистические ракеты  для советских подводных лодок. На таких ракетах и должны были лететь советские ядерные боеголовки в сторону стран породивших этот самый развратный и ужасный рок!
А у СИБМАШа чего - чего, а средств на социалку и образование хватало. И поэтому для ВИА из его же техникума СИБМАШ выделил довольно солидную сумму и приобрёл дорогую аппаратуру.
Пусть играют будущие строители ракетной техники!
Ведь им ковать «ядерный щит» Родины!
Поэтому играть они должны на хороших гитарах и барабанах – правда, «правильную» музыку!
Странно, но никакого конкурса или отбора в вокально-инструментальный ансамбль не было. Антон, когда пришёл учиться в техникум, думал, что тут будет настоящее сито и потребуется немало усилий, что бы стать участником ансамбля. Но все оказалось гораздо прозаичней. В группу пришёл человек, скорее всего это был комсорг техникум и спросил – есть ли желающие играть в ансамбле? И кто на чем умеет играть.
Вот и все. Вот и весь отбор.
К этому моменту старый состав ансамбля уже как говорится доживал последние дни. Парни все были четверокрустниками и вышли на преддипломную практику. Им конечно было не до музыки. Впереди была защита диплома, поэтому ходить на репетиции и вообще проводить время в коморке с инструментами было просто роскошью.
Антон, конечно, удивился – что практически «нет желающих» играть в ВИА, но потом понял почему. Все его однокурсники, кто более мене соображал в музыке, стремился не в вокально-инструментальный ансамбль, а в оркестр духовых инструментов. Причём в этом самый оркестр стремились и ребята из других групп. Парадокс – но парни готовы были дудеть на фугах, и колотить на почти похоронных барабанах - выдавая мелодии «На сопках Маньчжурии» или «Турецкого марша».
Сначала, это казалось нелепостью. Но через месяц, или два все становилось понятно. Дело в том, что этот самый оркестр духовых инструментов, возглавлял заместитель директора техникума по учебному процессу – Игорь Маркович Шатский. И не просто возглавляя, а курировал свой проект. Причём курировал очень ревностно. Все участники его оркестра получали зачёты и экзамены, как говорится на халяву. Он лично ходил по преподавателям с зачётками своих музыкантов и проставлял нужные и хорошие оценки. Вот поэтому и дудели во все щеки парни, которых в жизни нельзя было назвать любителями классической музыки…
Ну а с ансаблем, авернее с ВИА все было сложнее. Никаких поблажек техникумовским рокерам никто не обещал…
Ведь даже само право играть рок - было уже запредельным благом в 1982 году…
Это в 21 веке кажется странным, что учащиеся техникума так ревностно держались за свои места и старались не запускать учёбы. Это сейчас даже в институтах или университетах учится гораздо проще. Но тогда, тогда, в 1982 году, закончить техникум, было довольно престижно. А закончить такой техникум, как Красноярский  механико - технический  - вдвойне. Во-первых: профессии, по которым учились студенты, были престижные. Закрытый формат и оборонный акцент делая выпускников элитой среди специалистов среднетехнического образования. Выпускники попадали либо на СИБМАШ, либо в секретные предприятия закрытого города Красноярск 26. И даже на начальной стадии, зарплаты их были весьма солидны. Около 200 рублей получила выпускник техникума, на фоне среднестатистического в 120 рублей. А те, кто получал хороший разряд – и вообще зарабатывали до трёх сотен в месяц. Не говоря уже о том, что лет через пять, шесть можно было, зарекомендовав себя хорошим специалистом заколачивать по пятьсот, шестьсот рублей в месяц. И тогда… личная автомашина и квартирный кооператив – реальность, которую ты можешь получить до 30 лет своей жизни!
О таком, мог мечтать не каждый молодой человек в Советском Союзе в 1982 году.
Смешно, но учиться в педагогическом институте, было менее престижно, чем в секретном сибмашевском техникуме!
И это был парадокс «холодной войны» и «железного занавеса»!
Но, а состав у ВИА получился довольно солидный.
На соло - гитаре, в группе (а парни называли себя не иначе как: «Рок –группа», ведь ВИА звучало  не презентабельно) играл высокий и патлатый Олег Брунов. Он был заводилой и неофициальным музыкальным руководителем группы. Олег имел не малый музыкальный опыт. Он успел поиграть в ансамбле в одном из ресторанов города. Делал это правда, он ещё до армии, в ряды которой попал после какого-то совсем «тёмного» случая с «уголовным привкусом». Пришёл в техникум учиться, уже после срочной. Олег был старше всех – ему стукнул 21 год. Кстати и в армии, Олег тоже попал в муз роту и играл там, на гитаре в армейском окружном ансамбле на гитаре. В общем, опыт у Брунова был не малый, но главное – у него был настоящий талант!
Он умудрялся сам писать музыку!
Получилась довольно не плохие  песни. Вернее рок - композиции. Никто даже и не пытался оспорить лидерство Брунова. Более того все ребята из ВИА беспрекословно уважали и слушались Олега. Хотя...
Хотя формально над группой «шефствовал» молодой преподаватель с кафедры электротехники Сергей Петрович Салуянов, но выполнял он свои обязанности чисто формально, предоставив ребят самим себе.
Главное требование Салуянова было – отчётный концерт к 7-му ноября, выступление на студенческом празднование Нового года и концерт к выпускному, в конце мая. Конечно, для всех этих выступлений репертуар был разный.
На ноябрьские праздники играли в основном советские агит хиты типа: «Мой адрес не дом и не улица! Мой адрес Советский Союз!» или ... «И Ленин такой молодой и юный Октябрь впереди!».
На новогодние праздники репертуар бы «полегче». Разрешали даже песни полу запрещённых советских групп типа: «Машина времени» или «Воскресенье», петь пред подвыпившими студентами.
На «выпускном» играли сначала днём, в актовом зале для преподавателей и прочих начальников с СИБМАШа – всякую патриотическую хрень, а вечером для студентов даже пели и западные композиции.
Антон писал стихи, вернее тексты к песням, а его друг лидер группы и гитарист самоучка Олег Брунов писал музыку.
Кстати талант писать стихи Антон обнаружив в себе ещё лет в четырнадцать. Когда дома от нечего делать собирал из слов рифмованные тексты. Сначалаа он даже пытался подражать ни кому-нибудь, а Пушкину…
Смешно вспомнить, но Антон, перечитывая Александра Сергеевича, подражал ему даже в рисовании. Пытался на страничках рисовать зарисовки на полях в стиле «А-ля Пушкин».
Стишки, конечно, были детские и наивные. Но это стало хорошим опытом.
Однажды Антон попробовал написать текст к песни.
И вот теперь непроизвольно он стал поставщиком литературной части их рок -деятельности
А рок занимал практически все свободное время. Все члены ВИА не только увлекались музыкой, а жили ей. Старались внести, что-то новое, старались придумать что-то нестандартное…
В общем, музыкальное полулегальное творчество кипело и бурлило эмоциями и идеями, в стенах коморки возле актового зала, на задворках второго этажа техникума.


***


Вот и вчера репетиция началась, как всегда в четыре дня. Они отыграли песен пять, и успели выкурить по две сигареты, дымя украдкой в углу длинного тёмного коридора. Курить в техникуме разрешалось только на первом этаже в курилке. А за курение в коридоре полагался штраф – в виде мыться пола на одном из этажей.
Но дымить музыкантам было удобно, в это технический и узкий коридор возле актового зала редко кто заходил. А если и заходили, то слышно и видно чужака было издалека по силуэту, поэтому можно было и затушить бычок и спрятаться каморке студии.
Музыканты вернулись в свой мир рок музыке и, взявшись в очередной раз за инструменты, начали повторять песни, которые предназначались для завтрашнего официального торжественного концерта в честь 7-го ноября.
Проиграв: «Что тебе сниться крейсер Аврора...» – парни засмеялись и расслабились.
Олег Брунов подёргал по струнам своей гитары, издал металлические звуки и вдруг предложил:
– А давайте Аврору в рок стиле сбацаем!!!
– Давай...  – поддержали его ребята.
И они вновь взялись за инструменты. Получилось довольно интересно. Эдакая  рок композиция с патриотичными словами.
И вдруг... (ну надо же было ему тогда так сказать!), Антон предложил:
– А давайте гимн в роке сыграем...
– Гимн?!! – удивился Олег.
– Ну... –  неуверенно подтвердил Антон.
Олег пожал плечами.
Остальные – Димка Прохоров (басист с короткой стрижкой под бобрик и рыжими едва пробившимися под губой усиками) и Серега Толстихин (ритм гитарист с чёрной кудрявой шевелюрой и огромными крепкими ручищами) как-то боязливо посмотрели на дверь.
Но Антон вошёл в раж:
– Ну не хотите Гимн... давайте интернационал!!!
– Ого! Прикольно! – заорал Олег  и начал подбирать соляк на гитаре к мелодии гимна большевиков.
 – А чё! – весело отозвался, басист Серёга.
– Я мелодии чё - то не знаю... – хмыкнул Димка – ритмач и начал вторить Олегу пытаясь подобрать аккорды на своей «Cremona».
– А ты лабай, как знаешь! – подбодрил товарища Олег.
И вот в каморке - студии зазвенело, загремело «последнее проклятие пролетариев».
Дикие звуки от гитар и громкий стук ударной установки сотрясали стены. Когда музыка вышла на апогею Олег заорал в микрофон:
– Это есть наш последний и решительный бой! С интерна-а-ационаа-а-алом! Воспрянет род людской!
Ему вторил Антон. Он тоже орал в свой микрофон что есть мочи!
– Никто не даст нам избавления! И не обком и не це-ка!
– Добьёмся мы освобожденья! От власти дряхлого дурака! Это есть наш последний и решительный бой! С интернационалам прогоним... их домой...
Антон пел всякую чушь! Ему казалось, что если он сейчас будет петь опасную «ерунду», которую иногда болтают пьяницы, в грязных заплёванных пивнушках, то он, хоть на немного станет продвинутым поэтом, ведь всякий настоящий поэт должен, хоть не на много по историческим правилам – «не любить власть» (по крайнее мере ему так казалось).
Знал бы он в эти секунды чем «все это» кончиться?!
Антон вновь набрал воздух в лёгкие и заревел, что есть мочи, не замечая, что остальные неожиданно прекратили играть, поэтому последнее две строки он пел, как говориться – соло. Или нет, точнее сказать  – в звенящем одиночестве.
– Власти... дряхлого це-ка... прогоним их домой... – совсем тихо допел Антон, понимая, что сейчас просто упадёт с круглого сиденья на пол от страха.
Ужас!
Это был настоящий ужас в реале!
Нет, не кошмарный сон, нет и не состояние кошмарного сна - а именно ужас!
Самая настоящая действительность, которая  превратилась в кошмар действительности!
На него стояла и смотрела высокая женщина, опёршись рукой на косяк дверного проема. Она смотрела внимательными холодными, даже можно сказать ледяными зелёными глазами и молчала.
На её лице была написана ненависть, боль, страх и возмущение. Как понял Антон – она была словно парализована от всего происходящего.
Женщиной или «антоновым ужасом в реале», была самая страшная и противная преподавательница в техникуме – Надежда Петровна Синицына.
Хотя на первый взгляд и на второй, да и вообще – на вид нельзя было сказать, что Синицына – мегера.
Напротив!
Она была довольно привлекательной для своего возраста женщиной. Ей было что-то под сорок. Высокая грудь, стройные ноги, красивая фигура которую скрывало длинное, однотонное тёмно-синее, но стильное платье, ниже колен. Аккуратно зачёсанные назад  в шишку – длинные, как смоль чёрные, волосы. И красивое, но какое–то жёсткое лицо. Брови в разлёт, греческий немного с горбинкой носик, на котором примостились маленькие очки в серебряной оправе. Нам коже минимум косметики (которая, кстати – ей и не сильно - то была нужна).
Надежда Петровна преподавала Историю. Но помимо всего, она являлась ещё и партийным секретарём техникумской  парторганизации, председателем профкома и куратором комсомольской организации учебного заведения. Все эти партийные и общественные должности превратили приятную с первого взгляда и даже сексуальную женщину, в настоящую мегеру и «монстра» для студентов. Надежда слыла настоящим мучителем двоечников и недоучек, болванов дегенератов пытающихся «на халяву» – получить зачёт «по истории». Также Синицына была грозой всех прогульщиков и нарушителей дисциплины в техникуме. Она была инквизитором и надзирателем! Она контролировала, как казалось – всё в этом здании!
Поговаривали, что её побаивался даже директор...
За глаза студенты Синицыну прозвали: «курица».
И вот теперь эта «курица» стояла и возмущенно слушала крамольный антисоветский бред, который орал Антон.
В каморке повисла тягостная можно даже сказать – смертельная тишина. Было видно – как дрожит блестящая позолоченная железная тарелка возле ударной установки, не издавая при этом никакого звука.
Но, вот скрипнул линолеум под каблуком туфли Синицыной.
«Курица» всё равно молчала, и это молчание окончательно добило Антона.
Он понял, что теперь ему уже не придётся тут доучиться и получить диплом.
Что теперь он: «отчисленный недоучка – с волчьим билетом», а может ещё и хуже, что он теперь в чёрном списке...
Наконец «курица» набрала воздух в лёгкие, отчего зашевелились её груди. Поправив очки на носу, она тихо, но как-то обречённо для всех присутствующих просила:
– Вы, что тут творите?! Вы, что тут устроили?!
Ей никто не ответил.
Синицына покачала головой, и поочерёдно обведя всех участников ансамбля тяжёлым взглядом, остановила свой взор на Антоне. Тот не выдержал этого зловещего блеска этих зелёных очень
Возможно, так стесняется жертва своего палача, когда тот кладёт голову, обречённого на плаху.
– Так, вы... Бякин... если мне не изменяет память... Бякин... идёт со мной, остальные ждут!
Никто и не шелохнулся. Антон лишь краем взгляда увидел – как Олег, словно застывший монумент – держит за гриф свою гитару. Напряжение было такое, что Антону показалось, что вот-вот из-под кисти Олега на грифе хлынет кровь на струны от ужасного давления.
Все остальные тоже продолжали стоять в нелепых позах.
«Это – как памятник Битлз» – нелепо и неуместно постучалась мысль в голову Антону.
Он с трудом слез со своей спецтабуретки возле ударника и осторожно положив палочки на рабочий барабан, двинулся в сторону Синицыной.
Она стояла и ждала, когда Бякин подойдёт к ней.
Тот встал в нерешительности возле преподавательницы. Она дёрнула его за рукав свитера и кивнула в коридор:
– Иди к ленинской комнате. Я приду туда! – обернувшись, она прошипела остальным. – А вы... уберитесь тут пока! И пол подметите! И ждите... и никому! Никуда!!! – и после маленькой паузы прикрикнула. – Не уходи-и-ить!!! Вам ясно?!!!
– Угу... – отозвалась пессимистичным эхом, мычание горе–рокеров. – Угу!
Синицына самодовольно хмыкнула и пошла грациозной походкой по коридору вслед Бякину. Тот плёлся, как военнопленный, низко опустив голову.
«Ленинская комната» находилась на том же этаже, что и каморка ансамбля. Просто нужно было немного повилять по коридорам и пройти через вестибюль направо в основной корпус.
«Ленинская комната» – это был обычный кабинет, переделанный под эдакий «храм коммунизма». Конечно, «главным идолом» этого помещения был Ленин. Он стоял в виде огромного гипсового бюста размером метр на метр, на красной квадратной тумбе, а также висел на многих фотографиях и репродукциях картин на стенах. Наблюдал вождь за посетителями комнаты из-за стёкол витрин стоящих вдоль стены. Под этими витринами были выставлены также различные документы и сувениры с видом того же Ильича.
На стенах, кроме Ленина, висели всякие коммунистические лозунги, картины и портреты. В левом углу, примостился большой стенд с фотографиями брежневского политбюро. Кроме этого в комнате стояли парты и стулья, и была небольшая трибуна для выступления, оббитая красной тряпкой. Кстати все парты и столы тоже покрывали красные скатерти – это делало «Ленинскую комнату» какой-то уж очень пафасно страшной и торжественной.
Нет!
Даже не торжественной, а зловещей.
Массивные тёмно-пурпурные шторы на окнах и два тяжёлых плющевых знамени с наконечниками виде блестящих серебряных пик на древках – в углу и золотой вышивкой посредине.
Обычно в «Ленинской комнате» проходили заседания партийного бюро, комсомольского бюро, а так же различные почётные «ленинские уроки» и мероприятия. Комната была «вотчиной Синицыной», которая словно смотритель в музее старалась содержать её в идеальной чистоте.
Антон подошёл к двери и тяжело вздохнул. Он слышал за собой стук каблуков туфель курицы. Синицына тоже медленно шла к двери.
Она, молча, звякнула связкой ключей и открыла дверь. Антон взглянул на своего палача – та кивнула ему на полутемное помещение «Ленинской комнаты».
Антон сделал шаг. Сзади скрипнула дверь, и щёлкнул замок.
«Ну, вот и все. Смерть моя состоится тут – среди этой красноты! Хоть крови видно не будет!» – обречённо подумал Антон.
Синицына свет не зажигала, в помещение царил полумрак, который ещё больше усиливал страх.
 – Так Бякин... садись... вон на тот стул посредине! – властно, но негромко приказала Синицына.
Антон прошамкал по полу подошвами и уселся на одинокий стоящий возле трибуны стул. Синицына деловито прошлась мимо него, затем подошла к окну и, отдёрнув штору, загадочно посмотрела на улицу. За окном было пасмурно и сыро.
Ноябрьская распутица убивала даже маленькую радость во взоре.
– Ну, так... что ты там пел?! – не поворачиваясь к Антону, спросила преподавательница.
Антон не ответил.
Он просто не знал, что сказать? Ему казалось – каждый выпушенный звук из его рта, будет направлен против него!!!
– Ты глухонемой? Нет... я ошибаюсь... ты пел очень громко... – сказала с сарказмом в голосе Синицына. – Итак, что ты там пел?!
– Ничего,... – хмыкнул носом Антон. – Так просто ерунду...
– Ах, ерунду?! А мне показалось – ты пел святую для всех прогрессивных людей песню – интернационал в извращённом антисоветском виде! В интерпретации какой-то безумной! Ты, где эти слова взял?! А?! Радио вражеское слушаешь?! Отвечай! – прикрикнула Синицына.
Антон покосился из-под лобья и увидел, что «курица» больше не смотрит в окно.
Она стоит, подперев бока кулачками, и сурово смотрит уже на него! Надежда Петровна, как-то по-гестаповски (так, по крайней мере, показалось Бякину, поскольку он вспомнил – как Штирлиц ходил по коридорам рейхсканцелярии в легендарном фильме) расставила ноги, что сделало её позу какой-то нелепой – с одной стороны устрашающей, а с другой какой-то сексуальной.
– Я ничего не слушаю... – выдавил из себя Антон.
– Не слушаешь? А откуда текст?
– Это... я так... нечаянно ошибся...
– Что значит нечаянно? Отвечай? Ты, что? Его сам придумал?
И тут Антон совершил вторую глупость за день:
– Да... – признался он.
– Что?!!!  – взревела Синицына. – Так ты ещё и антисоветские стихи пишешь?! Ты что?!
– Я ничего не пишу... я на ходу...
Антон ждал очередного крика.
Но его не последовало.
Он вновь покосился на преподавательницу и увидел, что та смотрит на него уже не так и зло.
Гнев во взоре пропал.
Напротив – ее взгляд стал какой-то более человечный.
– Так ты, что... говоришь... на ходу слова меняешь...
– Ну, не всегда... просто что-то нашло...
– Интересно....
Синицына двинулась вглубь комнаты. Она медленно прошла мимо Антона, и он уловил запах её духов. Это бы явно дорогой, но не советский, а импортный парфюм! Скорее всего – польский. Возможно, это были модные и дефицитные духи «Не может быть».
Уж, точно не «Красная Москва»!
Синицына продефилировала в угол комнаты, где висел стенд с фотографиями членов политбюро. Она остановилась и, приподняв очки на носу, внимательно рассмотрела однообразные лица престарелых партийцев:
– Значит, ты Бякин считаешь, что Брежнев... старый?!
– Нет... просто...
– Не ври мне! Считаешь...
– Ну, а вы как сами считаете?! – набрался наглости Бякин.
– Я?! – вопрос немного напугал Синицыну. – Хм, я... я считаю, что возраст  у нашего генерального секретаря... вступил в стадию мудрости... и не более того!
– Да вы что?! Он же ели говорит,... – буркнул Антон.
Синицына взглянула на студента, но вновь ничего не ответила. Она тяжело вздохнула и двинулась обратно к Антону. Подойдя близко, она взяла стул возле парты и поставила его рядом сор стулом Бякина. Медленно села поддёрнув юбку кверху. Антон непроизвольно покосился на её ноги. Они даже под тканью смотрелись очень соблазнительно.
– Ты Антон пойми... ты вот одним своим карканьем всё себе перечеркнёшь! Ну, что ты поешь? А? Что?! Тебе, что не хватает? Ты, что не имеешь? А? Тебе вон осталось сессия и на диплом выйдете! Четвёртый курс! А там все! И на завод пойдёшь. В армию сходишь, женишься. Жить будешь – как нормальный советский человек! А так... так вон ждёт тебя... что?! – настоятельно, но мягко говорила тихим голосом Синицына.
Она говорила это, не как мегера, она говорила это – как родственница. Антон был удивлён.
Он, немного осмелев, спросил:
– А, что меня ждёт?! В тюрьму теперь отправите?
Синицына поджала плечами и ответила:
– Ну почему в тюрьму... хотя... хотя конечно доложить о твоём поступке нужно в четвёртый отдел товарищу Барсукову!
 Барсуков был начальником спецчасти и все знали, что он кгбшник который курирует техникум, ведь учебное заведение выпускало будущих ракетостроителей, поэтому и некоторые учебные документы были секретные и даже не выдавались на руки учащимся. Барсуков ко всему прочему, занимался и чисто контрразведкой, как он сам считал, а попросту – выявляя «болтунов» и «антисоветчиков».
– Барсуков конечно делу даст ход... и тебя отчислят... и там...
– Простите... я не хочу... – всхлипнул Антон.
– Не хочешь?! – более сурово ответила Синицына. – За все в этой жизни нужно отвечать... за все... но есть один способ при нем мы можем на время все забыть! Ты хочешь, что б я всё это забыла на время?
Антон закачал головой:
– Конечно, конечно хочу... а, что надо сделать?
Синицына грустно улыбнулась:
– Ну, во-первых: перестань писать всякую ерунду! Это до добра тебя не доведёт! Ты вон, в какой ситуации оказался! Понял?!
– Понял...
 – А во-вторых: нужно браться за ум... нужно понять, что в жизни тебе предстоит совсем иное, а не эти твои погремушку на барабане!
– Ну, это...
– Это точно! – грубо отрезала Синицына.
Антон прикусил губу.
– А для того, что бы я все забыла... для начала расскажи - ка мне – кто у вас на барахолке из группы джинсы продаёт? Кто какую музыку слушает? И вообще! Кто такие же вон похабные анекдоты про нашего генерального секретаря рассказывает? Это для начала...
Антон стал красным. Он часто задышал. Кровь прилила к глазам.
– Ну, что сопишь? Что молчишь? Не нравятся тебе мои условия?
– Я стукачем не был... и не буду! И вообще можете меня отчислять и в тюрьму! А анекдоты про Брежнева так их каждый вечером на кухне рассказывает... вы, что не знаете? Вы, как живёте? – дерзко выпалил он преподавательнице.
– Ой, какой герой! Надо же! Стукачем он не хочет быть! Да ты хоть знаешь, кто придумал эти слова? Это враги народа придумали! И потом, рассказывать о том, что люди совершают противоправные дела – это обязанность каждого человека!
– Ага... стучать все равно не буду! – вновь огрызнулся Бякин.
– Ну, стучать... надо ж какой дерзкий. Ты вот пойми эти люди ... они, которые, вон всякую западную ерунду боготворят – они потенциальные враги народа!
– Да, какие они враги? Они просто хотят ходить в нормальных штанах, в джинсах... в нормальных кроссовках, пить нормальное пиво, жевать жвачку, есть колбасу финскую... вот и всё! Какие они враги?!
– Ты, что такое говоришь?! – возмутилась «курица». – Ты, ведь говоришь чистую антисоветчину!
– Да ... вы глаза откройте... вы уже всё под антисоветчину подводите!
– Ух, какой ты дерзкий... Бякин.
– Какой есть... – хмыкнул Антон.
Синицына посмотрела на парня внимательно и, вздохнув, погладила его по коленке. От ее прикосновения у Бякина спёрло дыхание.
– Значит... не хочешь ты мне помогать... не хочешь... ладно... тогда на отчисление...
– Ваше право...
– Моё! – гордо ответила Синицына. – А ты хочешь быть отчисленным?! А? Признавайся?!! – вновь зло спросила «курица».
Антон хмыкнул носом и, помолчав, буркнул:
– Конечно, нет...
– Ну, тогда наш разговор должен остаться в секрете...
– Это я могу... это ж не стучать...
– И не только разговор... – загадочно сказала Синицына.
– А что ещё...
– Ну, всё что произойдёт тут в кабинете.
– А, что тут произойдёт?!
Синицына не ответила. Она медленно встала и, подойдя к двери, закрыла её на замок. Ключ щёлкнул как-то зловеще...
Затем, она включила свет и, подойдя к столу, что стоял в углу – достала оттуда листок чистой бумаги и шариковую ручку. Бросив их на красную скатерть, она в приказном тоне бросила:
– Садись и всё пиши!
Антон дёрнулся и хотел было вспылить, но Синицына зло, ухмыляясь, добавила:
– Не будешь писать про свою песню... я докладываю Барсукову. Бричем скажу, что пели все! И тогда не только ты пойдёшь под монастырь, а и твои дружки рокеры. Так, что выбирай....
Антон склонил голову и закрыл глаза. Он тяжело дышал.
– Иди, пиши... это самый безболезненный выход в этой ситуации.
Бякин встал и, подняв стул, подошёл к столу. Листок бумаги выглядел, как пистолет самоубийцы. Антон медленно и неохотно принялся писать. Он писал долго, пытался придумывать уловки в своё оправдание, но у него это не получалось. Всего его сочинение разместилось на целой странице. Когда он закончил свой приговор, Синицына довольно сказала:
– А теперь поставь свою подпись и число!
Антон сделал, как она просит и зло швырнул ручку на скатерть. Синицына внимательно прочитала антоновское изложение действительности, пожав плечами, спросила:
– Так, как я поняла – тебе есть восемнадцать лет?
– Да в августе исполнилось.
– Значит совершеннолетний! Ну, вот и хорошо, – Синицына взяла листок и продефилировала с ним в другой угол.
Антон зло смотрел на её стройную фигуру.
Надежда Петровна открыла сейф в углу и, положив туда бумагу, довольная вернулась обратно.
Бякин молчал и, потупив взгляд, сидел на стуле. Синицына зачем-то выключила свет.
Стало совсем темно.
За окном уже смеркалось – ноябрьские вечера наступали быстро.
– А теперь, что? Я могу идти? И, что с бумагой будет? – помолчав, спросил Антон.
Ему было как-то не по себе в тишине и темноте.
– А с бумагой... с бумагой будет все хорошо... я её порву, как только ты диплом получишь... вот и все... уйдёшь из техникума... и считай, не было ничего...
– А до этого? Что будет? Шантажировать будете? – зло спросил Антон.
– Ну, зачем ты так... шантажировать... я ведь от тебя ничего не прошу... стучать ты отказался, я приняла это...
– Так, зачем бумага тогда? На крючке меня держать ведь...
– Нет... не на крючке... ну и это тоже...
– А ещё что?
– Сейчас узнаешь...
Антон вдруг к своему удивлению увидел – как Синицына подошла к нему совсем близко. Она опустила ему руки на плечи, Он не видел её взгляд в полумраке, но чувствовал её тяжёлое дыхание.
Антон зажмурился.
Е руки они опускались все ниже и ниже. Наконец она задрала ему свитер и заставила его снять... расстегнула рубаху...
– Ну, что ты так и будешь сидеть? – ласково промурлыкала она.
– А... а... – хватал ртом воздух Антон. – Что мне делать?
– Встань... – томно прошептала она.
Он повиновался и в тоже время попытался сопротивляться, но слабо и вяло:
– Что вы делаете?!
Он почувствовал, как она расстегнула ему сначала ремень, затем брюки.
Антон вновь зажмурился.
Представить такое?!
Он и Синицына!
Нет!!!
Кто бы сказал...
Кто бы сказал?!
«А ведь я слышал, как какой-то парень с третьего курса рассказывал, что, мол, Синицына молодых мальчиков любит, и что у неё, мол, есть свои фавориты... но я дурак тогда подумал, что он просто пустые сплетни разносит! А оно вот оно что?!» – с досадой и в тоже время какой-то эйфорией горячего любовника подумал он.
А потом, потом она встала и быстро, очень быстро сняла платье. Причём Антон с удивлением заметил, что она не кинула его на пол в страстном порыве, а аккуратно положила на свободный стул.
А потом... потом она повалила его на парту, накрытую красной скатертью и тогда...
Такого секса у него в жизни ещё не было!
Да и не могло быть!
Откуда у восемнадцатилетнего парнишки должен быть бурный секс -  опыт?!
Из похождения в студенческую общагу к девчонкам?!
Ну, да! Было пару тройку раз! Но не более того!
Из любовных утех с его постоянной подругой и соседкой по дому – Зоей?
Так ей всего семнадцать! И она ещё в сексе не очень - то понимает. Да, что там понимает?! Не знает она ничего кроме одной «рабоче-крестьянской позы» и той – без света в глухой темноте! Стесняется и даже боится дышать во время ласк!
А тут!.. А тут?!
Синицына была, как секс - монстр! Она стонала, нет, не стонала – а рычала, как тигрица!
Она владела им!
Как настоящий эротический вампир и трюкач!
Да... да! Именно владела телом Антона – как хотела!
А он, он наслаждался этой властолюбивой сорокалетней женщиной!
Бричем её тело было вовсе не старым. Напротив – он чувствовал её упругие груди и бедра, её плоский, почти накаченный живот. Он удивлялся, что эта женщина такая... такая  без одежды!
Их ласки длились долго! Нескончаемо долго – как казалось Антону.
Но все же, у всего есть финал. Когда все прекратилось, они лежали рядом голые и уставшие на красной скатерти и тяжело дышали.
Антон покосился в бок.
На них сурово в полумраке смотрел гипсовый Ленин.
Антону показалось, что Ильич даже насупил брови!
Синицына увидев – куда смотрит её новый молодой любовник, ухмыльнулась и тихо сказала:
– Вообще-то я его отворачиваю... не надо ему на это смотреть...
Антон качнул головой и ответил:
– А он... так же с Крупской?
Она фыркнула и дёрнулась. Резко встала и быстро, как-то ловко и натренировано надела платье. Словно солдат по команде: «подъём!».
Он с удивлением смотрел на неё в темноте. Ему даже показалось, что она стала другим человеком.
Каким-то более близким или даже родным! Но это было лишь мгновение. Через мгновение она прошипела:
– Никогда не смей так говорить на вождя! Никогда! И надень свои трусы!
Антон уныло спрыгнул с парты и трясущимися руками надел трусы и брюки. Затем натянул рубаху и свитер.
Она ждала возле двери. Когда рассмотрела, что он в «нормальном» виде – включила освещение.
Её взгляд вновь изменился.
Это вновь была мегера, «курица»!
Синицына ухмыльнулась и ледяным голосом сказала:
– В общем, так, Бякин. Надеюсь, ты понял всё, что я тебе сказала! И моя нотация не будет как об стену горохом! Ты все теперь знаешь и будешь вести себя правильно!
Антон покачал головой и, опустив глаза, выдавил из себя:
– Да... уж точно понял.
– Я что-то не расслышала твоего твёрдого ответа? В твоих словах звучат нотки сарказма или мен показалось?
– Показалось... – буркнул Антон.
– Громче!
– Я все понял!
Но Синицына, прежде чем, впустив его в коридор – выглянула и, убедившись, что он пуст, кивнула на дверь. Бякин шмыгнул мимо нее сквозняком. Но сделав пару шагов по коридору, остановился от окрика:
– Так! Стоять! Я главное ещё вам не сказала! – громко скомандовала Надежда Петровна.
Антон тяжело вздохнул. Ему так хотелось, что бы в это мгновение, хоть кто ни будь, появился в этом коридоре!
Но было  уже поздно и занятия закончились. Поэтому коридор наполняло только эхо голоса «курицы»:
– Пошли к твоим дружкам! Я сейчас всех обрадую!



Они вновь шли по коридорам техникума. Шли молча. Он впереди, она сзади. Он затылком чувствовал, как она рассматривает его фигуру.
«Может она на мою жо... у  пялится? Вот сука!» – Антону стало стыдно, и он покраснел.
Когда они подошли к каморке - студии, там была тишина. Из-за полуоткрытой двери пробивалась полоска света. Обычно на таком расстоянии стоял гул от электрогитар и барабанов.
А тут! Тихо как в могиле!
«Ой, не к добру! Лучше бы парни домой свалили!» – боязливо подумал Бякин.
Он потянул дверь и...
Они все сидели на месте.
По углам на стульях и смотрели на него испуганными глазами.
В эти секунды они были похожи на тех обезьян из старого мультфильма про Маугли. Про тех патлатых и страшных обезьян, которые были загипнотизированы питоном Каа.
«Как их там звали... Банденуги... Бандерлоги? Бл..дь вы Бандерлоги хреновы, что остались! А теперь вот сами получайте! Нужно было валить отсюда! Валить бежать... но теперь» – попытался выразить своим взглядом своим друзьям Антон.
Но они, скорее всего, его не поняли!
Они со страхом смотрели на зашедшую сзади Синицыну и ждали.
Она, поправила очки на носу и, покрутив связкой ключей в руке, громко заявила:
– Так музыкальные хулиганы! Только благодаря Антону я вас не будут наказывать строго! Но, совсем без взыскания вы не останетесь! Слушайте внимательно! Завтра в семь утра вы все должны быть тут! Пойдёте на демонстрацию! И не просто пойдёте! А покатите телегу от нашего техникума.
Повисла тишина. И лишь после паузы взорвался Олег:
– Надежда Петровна! Как так? Да мы не можем! У нас концерт после обеда, а вечером еще один! А нам утром надо кровь из носа репетицию провести! А ещё лучше вообще вон всю ночь репетировать! А демонстрация эта она аж, до часов двенадцати, а то и до двух! Как же так?!
– Молчать! – рявкнула Синицына. –  Я вижу, вы не совсем понимаете серьёзность ситуации?! Мне глубоко всё равно, какой там концерт, но завтра вы должны катить телегу с нашим плакатом и лозунгом! И, что бы все были, как штык! И ещё когда закончите свою сегодняшнюю репетицию – ключ что бы, не уносили, а оставили на вахте! Я проверю! А про серьёзность и шаткость вашего положения вам расскажет ваш товарищ... надеюсь, пока я не могу назвать его словом подельник, Антон Бякин. Надеюсь, он найдёт нужные слова! И правильные! – слово «правильные» она особо интонационно выделила. – Надеюсь, ничего не правильно он вам говорить не будет! Он уже заверил меня, что все уяснил! Я ему верю! Так ведь Антон?! – зло закончила свою речь Синицына.
Она как то нарочито низко склонила голову пытаясь взглянуть Бякину в глаза.
Но тот отвернулся и грустно выдохнул:
– Да... я все поясню... ребятам.
– Ну, вот и хорошо! Продолжайте репетировать! И не делайте больше ошибок уважаемые четверокурсники! До свидания!
Синицына повернулась и собиралась сделать шаг в коридор, но замерла. Ее провожала тишина. Надежда Петровна резко обернулась и, нахмурившись, тихо спросила:
– Я что-то не расслышала прощания с преподавателем?
И тут же в студии раздался сдавленный хор:
– До свидания... Надежда Петровна...
– Вот так-то лучше! Завтра в семь тут, как штыки что бы были! Не ищите на свою голову приключений вы и так их уже нашли!  –  подвела итог «курица» и гордо двинулась по коридору.
Ещё с полминуты был слышен стук ее каблучков, который звучал набатным колоколом.
Они молчали. Антон устало съехал по стене и примостился на стол, что стоял в углу.
Остальные ждали.
Они даже не хотели его ни о чем спрашивать. Антон грустно подошёл к столу, что стоял в углу и пошавришись в карманах втащил зелёную смятую трёшку. Эти три рубля он припас для завтрашнего дня, но внутренний голос ему подсказывал, что эту трёшку нужно использовать именно сегодня.
Его товарищи увидев деньги на толе тоже молча по очереди подходили и бросали, что было у них в карманах. Звякнула мелочь, полетели рубли. А Олег выложил синюю почти новенькую пятёрку.
– Ну, я думаю, коль Антон все это замутил, так ему и в магаз бежать,… - грустно бросил он.
Антон пожал плечами и тяжело вздохнув, ответил:
– Да я - то схожу. Только вот мне сердце подсказывает, не стоит нам судьбу искушать. Предлагаю идти отсюда и выпить, где-нибудь за стенами техана.
– Боишься? – Олег сощурил глаза.
– Нет, но курица сто процентов придёт и проверит. Это точно. Нам ещё залёт нужен? – парировал Антон.
– Это точно пойдём…
– Антон прав, валить отсюда, надо валить…
Поддержали Антона ребята.


***

Антон с детства не любил 7 ноября. Даже не как праздник, а как день. И винорвата в этом была его мама. Это она привила стойкий антагонизм и ненависть к самому революционному празднику в  стране. Нет, Антон конечно в детстве не разбирался: ни в политике, ни в истории, но то, что 7 ноября «очень плохой и нудный день» - знал точно.
Его мама Анна Петровна помимо того, что работала инженером - экономистом в одном из небольших снабженческих предприятий города, была ещё и партийным секретарём этой конторы. Партийный секретарь в 1982 году - это в принципе начальник! И все же..  в то время партийный секретарь - партийному секретарю, был рознь. Во-первых: на эту должность избирали среди членов местной заводской, конторской, фабрично и пр. парторганизации и утверждали коллеги. Но, существовала разница между партийным секретарём крупного завода и маленькой конторки. На большом комбинате или фабрике партийный секретарь был фигура, освобождённая от других профессиональных обязанностей! Он только и делал, что занимался именно партийной организацией, устраивал различные собрания, выпускал малотиражку, участвовал в совещаниях руководства. Работяги и другие члены коллектива за глаза называли таких секретарей «бездельники и пустобрёхи». Хотя конечно «в открытую» сказать, такое никто не решался. Себе дороже! Связываться с властью. Да не просто с властью, а с партийной номенклатурой – подписать себе волчий билет. Самое безобидное – с работы попрут, а ведь могут еще и за антисоветчину привлечь. Если не в тюрягу, так в психушку загонят. Кому это надо?!!!…
Вот и посапывала себе в трубочку говорливая общественность, а если и что высказывала – то на кухне и под бутылку водки.
Да и честно признаться – таких правдорубов не много было. В большинстве своём рядовой «советский человек» давно смерился, что партийный секретарь, получая зарплату, причём неплохую (как правило, выше средней по заводу) – был вроде, как «нужным человеком» для коллектива. В общем, был эдакой заводской или комбинатской «совестью» - человеком, занимающимся именно общественной деятельностью и морально-нравственным контролем окружающих его коллег. Выражение сейчас конечно смешное,… но тогда – как много судеб сломали именно партийные секретари, увольнявшие и каравшие людей за всякие человеческие слабости – никому не известно.
Ну, например – ты партийный (член КПСС), вроде взносы вовремя сдаёшь, на собрания ходишь, план выполняешь, на «доске почёта висишь»; а пошёл куда ни будь загулял, любовницу завёл – моли Бога, что бы твоя жена в парторганизацию не обратилась. В лучшем случае выговор, а в худшем партбилет на стол, и волчий билет. И все твоя карьера сломана, жизнь практически спущена в канализацию. Подняться именно после такого вот «партийного судилища» удавалось очень не многим. И правил бал в таких разборках именно партийный секретарь!
Но, не только плохое конечвно делал партсекретарь. Иногда он и в правду помогал разобраться в трудной жизненной ситуации. Иногда «пробивал», что-нибудь для своих членов: жилье, детский сад, ясли и т.д.
Да и на «малых» предприятиях, партийного секретаря назвать «дармоедом и пустобрёхом» никто не решался. Ведь на небольших предприятиях партийный секретарь не был  лицом освобождённым от своих профессиональных обязанностей. Он нёс эту общественную партийную нагрузку как бы - вдобавок. По сути отнимая сам у себя личное время, что бы решить практически те же самые задачи, что и решал освобождённый от работы партийный секретарь на больших предприятиях.
И в этом была несправедливость. И в этом была какое-то скрытое неравноправие.
Кстати, для уточнения – «малое» от «большого» предприятия по партийным меркам отличалось очень просто. Работает в конторе больше пятисот человек – «большое предприятие»,  меньше пятисот -  «малое».
Анна Петровна Бякина была именно партийным секретарём на общественных, как говорится началах. В её конторке трудилось всего лишь полторы сотни  работников и поэтому должность партсекретаря с освобождением ей не полагалась. Но Анна Петровна честно и скурпулезно несла ношу взвешенную на её шею коллегами по парторганизации. Она была честным человеком и не могла, как она сама говорила: «подвести людей».
А эта общественная нагрузка отнимала порой у неё много времени. Собирать взносы, устроить заседание парткома, проследить за наглядной агитацией. Все это входило в её добровольные обязанности.
Частенько вечером мама жаловалась Антну – не прооизвольно конечно, что партзабота онимаеть у нее много сил и энергии. И иногда Анна Петровна дополняла рассказы своей партдеятельсности очень нелицеприятными и смешными историями. Казусными ситуациями, которые слышать из уст партсекретаря  в 1982 было нелепо и противоестественно.
Но Аннна Петровна была человеком открытым и искренним и иногда не могла отличить того, что было можно говорить, а что нельзя.
Например Антон очень хорошо запомнил её рассказ: про «портреты членов политбюро ЦК КПСС». Эти самые огромные портреты два раза в год вывешивалась на фасадах домов, и крепились за балконы обычных обитателей. Анна Петровна была ответственна за развешивание гигантских изображений партийных вождей  на своём участке.
В 1982 году каждый партсекретарь предприятия имел свой закрепленный участок, на котором развешивалась  партийная агитация.
У Анны Петровны таким участком было несколько жилых домов на центральном проспекте имени газеты Красноярский Рабочий, на которые по рекомендации райкома партии и вешались портреты членов политбюро.
Вроде, что тут такого -  повешать портрет, прикрепив его за балкон?!
Но, тут была трудность – лики партийных боссов были столь огромными, что приходилось низ их крепить на третьем этаже хрущёвок, а верх - аж на пятом!
Соответственно жители четвёртого этажа оставались практически без солнечного света. Да, что там солнечного света?! Они оставалсь практически без вида на улицу! Всё их центральное окно в зале - закрывал холст с физиономией одного из членов ЦК. Естественно, что никакой радости от такого занавеса жильцы не испытывали. Протестовать, конечно, они не могли (кто ж в те годы мог сказать, что-то против членов политбюро ЦК КПСС на своём балконе?)  себе как говорится дороже, но вот «делать мелкие пакости» им не кто не запрещал. И частенько эти мелкие пакости, могли сойти за настоящую антисоветчину. Ну, например многие, что бы хоть как-то увеличить доступ солнечных лучей в комнату «вырезали» у членов политбюро глаза и рот. Дырки были не большими, но если присмотреться - это выглядело очень зловеще. Например, какой-нибудь Щербицкий или Демичев висел с пустыми глазницами! Более того! В эти самые глазницы валил дым! Некоторые жильцы, выйдя покурить на балкон, пускали «кольца в партийные очи».
И за все это, мог по всей строгости партийной дисциплины, да и по закону, «ответить» именно партийный секретарь, который следил не только за развешивание этих самых портретов, но за их сохранность. Анна Петровна частенько признавалась, что в райкоме её просто жалеют и закрывают глаза: «на безответственность жильцов домов», где глумятся над портретами властителей СССР. Но долго так продолжаться не может!
И все же!!! Все продолжалось и продолжалось от праздника к празднику…
Или ещё был случай, когда портрет Брежнева был уже закреплён и вынесен на всеобщее обозрение в канун 7 ноября, но вдруг первому лицу в государстве присвоили «очередное звание «героя соцтруда».
Что делать?!!!
Немедленно снимать и «дорисовывать пятую звезду» на костюме «дорого» Леонида Ильича!
Хм, легко сказать  дорисовывать!
Плакат, конечно, сняли, но вот со звездами… была проблема! Ведь «четыре звезды» были приколоты на груди у генсека вряд, а по существующим требованиям и канонам - если присваивается «пятая», то звезды нужно размещать в порядке – три вверху и две под ними!
Но, ведь это практически переделывать весь плакат! А времени нет! На носу праздник и изображение Брежнева должно висеть на самом видном месте в полном соответствии с новыми обстоятельствами – «пятирыжды героя страны»!
На свой страх и риск, Анна Петровна приняла решение: «дорисовать пятую звезду» рядом с четвёртой в один ряд!
И опять пронесло…
Брежнев так и провисел с «грядкой звёзд героя в один ряд» в количестве пяти штук!
Но 7 ноября Антон не любил вовсе не за хлопоты и переживание мамы.
Он не любил его просто, как день календаря или года. Ведь с детства, мама регулярно брала сына на демонстрацию! Это сейчас звучит гордо: «брала на демонстрацию».
А тогда маленький мальчик просто страдал от  этих партийных похождений на главное сборище в государстве. День 7 ноября был красным в календаре и естественно выходным. Детсады не работали, Анна Петровна просто вынуждена была тащить сына с собой. Приходилось подниматься почти в пять утра и пешком, в осиновом со слезами, тащиться с мамой: сначала на её работу, а потом и по всем городу.
Что такое был этот день 7 ноября?!
Как говорили в народе: «добровольно принудительный поход» к центральной трибуне». Тысячи, десятки тысяч, да, что там десятки – сотни тысяч людей в городе, в это утро формировались в колонны и двигались в центр, не смотря ни на какую непогоду!
Что бы в толчее и давке пронести мимо «главной трибуны» края и города (на которой стояли партийные и хозяйственные руководители всех мастей и рангов) флаг, плакат или ещё какую-нибудь агитационную фигуру или украшение в основном из красных тряпок.
Отказ от участия – был чреват для любого работника. Для любого гражданина СССР. Могли лишить премии, тринадцатой зарплаты или вообще вкатить выговор. Хотя формально участие в демонстрации, как уже и говорилось  - было «добровольным»…
Простые люди старались не связываться: ни с партийным, ни с простым начальством своих предприятий и, скрипя зубами, приходили, что бы, как говорили властители - «выразить свой гражданский и патриотический долг».
Лучше всех к этой принудительной парт забаве приспосабливались конечно мужики. Они с вечера закупались спиртным и проводили время на холодной и частенько мерзкой от снега и стужи ноябрьской улице весело.
Официально демонстрация обычно начиналась в 10:00 утра. Но к этому времени все колонны должны были быть сформированы и выстроены. Поэтому движение начиналось обычно в семь - в восемь утра. Через весь город люди шли огромными гигантскими потоками к центру, пешком. Движение для автомобилей и автобусов естественно перекрыто. Огромные массы людей с транспарантами и флагами медленно, словно какие-то зловещие армии, двигались к центральной улице.
Антон с мамой жил на правом берегу Красноярска. Да и предприятие мамы тоже находилось на это берегу Енисея. Поэтому идти приходилось через коммунальный мост – а это ни много, н и мало километров десять. Но, маленький мальчик, как говорится «с мужеством переносил все тяготы и лишения» демострантской судьбы.
Анон не плакал, нет, но где-то в глубине души острое чувство внутренней неприязни к празднику 7 ноября развивалось в нем от демонстрации к демонстрации.
Когда Антон подрос, он стал сам себе задавать совсем не детские вопросы. Частенько пугая ими свою маму:
– Мам, а почему праздник добровольный, а идём с тобой, как на каторгу?
– Антоша, ты, что такое говоришь?!
– Ну, ты же сама ворчала вечером, что завтра опять каторга?!
– Это я так… сгоряча! Не вздумай это никому говорить! Это плохие слова! И вообще это святой для нас праздник!!!…
– Да святой, а дядя Коля прошлый раз сказал, что в гробу видал он все эти походы! И больше не потащит этот чертов плакат с партмордой, которую он знать не знает!
– Дядя Коля пьяница! Он, говорит всякую ерунду! Не слушай его!
– Ладно,… а тётя Оля тоже говорила, что все эти похождения на демонстрации лишь приведут к массовым больничным листам, все на работу ходить перестанут, потому как заболеют!
–  Тетя Оля тоже ерунду говорит! Если тепло одеться - никакой больничный не нужен будет! Антон перестань! Неужели тебе не интересно нести шары?! Флажки?!
– Интересно, но просто холодно… и утром спать охота!
– Сынок, ты уже взрослый… перестань конючить…
Эти воспоминания из детства навсегда запали в душу Антона. Вот поэтому он, немного напрягался в преддверии 7 ноября. И хот я в последнее время его заставляла ходить на демонстрацию не мама, а руководство техникума, он все равно где-то в душе злился именно на маму. Ему казалось, что именно она и советовала учителям и преподжавателям привлекать его на хождение с плакатами суровым ноябрьским утром,… но это были лишь детские комплексы…
Кстати последние два года Антон на демонстрацию не ходил. И эта дата непроизвольно стала праздником. Например, в прошлом году, он с одногрупниками и девчонками уехал на дачу к своему другу и прекрасно провёл там время за жаркой шашлыков, выпиванием вина и пением любимых песен из: «Машины времени» и «Воскресения».


***


Но 7 ноября 1982 для Антона вновь стало унылым и хмурым. Погода издеваясь, подвывала - ранней для ноября позёмкой и мелким противным снегом. Лужи, словно чёрные дыры, покрылись блестящей плёнкой, остатки грязно - жёлтых скорчившихся от холода листьев, ноябрьский ветерок тащил по земле, как приговорённых к казни тащит на эшафот палач.
Антон вышел  из подъезда и съёжившись, пытаясь втянуть шею в тёплый воротник, подошёл к углу своего дома. Над ним болтался, словно отчего-то испуганный красный флаг. Кто-то уже успел воткнуть его в специальное крепление на стене. Антон недолго всматривался в кумачовее полотнище, которое трепыхалось на ветру, как сердечко воробья.
– Ну, что дружище и тебе не сладко в этот мерзкий денек… - пробурчал Антон флагу.
Тот, как - будто ответив, захлопал краями тряпки, словно птица крыльями.
Голова немного прошла, но вот пить здорово хотелось. Во рту было сухо. Антон тяжело вздохнул, спрятав руки в кармане куртки, поплёлся в сторону техникума. Эта бала любимая его куртка. Настоящая финская дефицитная! Мама купила её по блату, отдав за чудо лёгкой промышленности Скандинавии почти всю месячную зарплату. Но, куртка того стоила. Тёплая с настоящей меховой подкладкой, она была очень удобная и главное классно смотрелась. Многие его одногруппники искренне завидовали этой импортной одежде и цокали языками. А девчонки, увидев парня в такой куртке, невольно пытались улыбнуться.
«Вот, что за белстящая ерунда?! Человек без одежды вроде, как ничего не представляет! А стоит напялить буржуйскую тряпку и ты вроде, как король жизни!» - частенько приходила Антону в голову мысль. – « Надо же, хозяин жизни не тот, кто умней и талантливей, а тот, кто сумел прикупить шмуток по дефицитней» - не по юношески взросло рассуждал Антон.
Конечно, Антону хотелось одеваться модно и практично. Конечно, он даже ещё не задумывался, что мама отдавала последние деньги, что бы купить ему модные кроссовки или джинсы. Он, даже еще не мог понять, как даются эти самые кровно заработанные.  Хотя сам уже получил свою первую зарплату, когда проходил производственную практику на КРАСМАШе. Правда, эту небольшую студенческую получку, он в тот же вечер пропил с друзьями в ресторане. Причём пропил бездарно, под конец торжества с обмыванием первого трудового заработка, попав в милицию, за драку в вестибюле советского питейного заведения.
По улице суетились люди. Они спешили на свои фабрики заводы, в конторы, тресты магазины. Они шли, что бы поучаствовать в демонстрации.
Антон брёл медленно. Холод и ветер окончательно протрезвил его сознание. Дышать стало легче. Думать стало не так «муторно».
У здания техникума толкалась кучка людей. Это были студенты однокашники. Помимо его друзей из ансамбля своей участи  дожидалось ещё пять - шесть бедолаг, которых зарезервировали, что бы катить эту чёртову телегу с транспарантом. Самого колёсного объекта ещё не было, зато во главе этой кучки стоял высокий мужчина в сером пальто и почти облезлой кроличьей шапке. Это был преподаватель со смешной фамилией Шпатель. Лев Арнольдович вёл физику и был оконченным аскетом и занудой. Противный и нудный мужик, который никогда не ставил зачёты с первого раза тем, кто как казалось ему: «не любил физику» и его самого. А попросту он не ставил зачёты всем, кто не черта не соображал в физике. Троишникам и лентяям приходилось приходить ко Льву Арнольдовичу по три - четыре раза на перезачёт, который в конечном итоге заканчивался: либо генеральной уборкой в его кабинете, либо трудоднями по мытью полов и стен в учебных классах.
– Фамилия… – гнусно прикрикнул Шпатель на Антона.
– Бякин…
– Опаздываешь Бякин, за это будешь рулевым.
Антон, сначала не понял, что это значит и вытащив из кармана пачку сигарет, закурил. К нему подошли его товарищи по ансамблю.
– Тоха, это залет… – шепнул ему Олег Брунов и протянул руку.
Антон вяло ее пожал.
– Антон не повезло, мы, как могли, мазались от рулежки, но видно тебе судьба сегодня мучатся. – сочувствующее подтвердил, басист Димка Прохоров.
Антон, не понимая, смотрел на друзей. Те грустно улыбались.
– Это чё ещё за неприятное вождение? Что тут такого?! Вы будете толкать, а я рулить, и это плохо? В чем подвох? – ухмыльнулся Антон, затягиваясь сигаретой.
– Понимаешь, Тоха, эта телега не просто телега, а монстр бездорожья собранная из трубок, которые должны были пойти на ракету. Но не в это дело. Когда местные сибмашевские кулибины и форды собирали эту повозку, они немного перегнули с идеей. Там, в общем, такая хрень, руль! – пытался объяснить Сергей Толстихин.
 – Руль? Ну и что руль? – не понмал Антон.
–  В общем, руль не просто руль, а руль странный там надо приловчиться к нему, понимаешь, когда его крутишь вправо, телега едет влево. И наоборот. Вот в чем проблема, – пояснил Олег.
– И все равно не пойму, ну и что? – не унимался Антон.
– Поймёшь когда поедим, телега тяжёлая и если ты промахнёшься нам её вытаскивать трудно, а промахнулся – колонна встала, так было в прошлый раз, мне рассказали вон те бедолаги, они уже катали эту хрень. Крику, было, – кивнул Брунов на остальных студентов, что стояли поодаль. – И вообще рулевому попало здорово! – печально добавил Олег. – Ты извини, Тоха, но ты последний пришёл и мы не как, не смогли тебя отмазать…
– Ладно, разберемся… – махнукл рукой Антон, но на душе у него внось стало тревожно.
Антон задумался. Это ещё один неприятный сюрприз осени. Что происходит? Вчера Птица - синица, курица со своими домогательствами. Сегодня телега.
«Неужели на этом не конец и от судьбы стоит ждать ещё подвохов?» – мелькнула мысль у Бякина в голове.
Через пять минут из ворот возле проходной СИБМАША выкатили телегу. Издали она выглядела довольно прилично. Высоток около двух с половиной метров и шириной около двух – колесница с Плакатом установленным вдоль смотрелась празднично и солидно. На транспаранте который был сделан из толстой фанеры был наклеен огромный плакат. На нем красовался белый холодильник с надписью: «Синева - самый популярный холодильник в Советском союзе станет ещё массовей! Решения 25 съезда КПСС выполним досрочно!»
Надпись была довольно банальной и главное лукавой. Практически все взрослое население Красноярска точно знало, что на гиганте СИБСМАШЕ холодильники выпускают только два цеха. В остальных ковался «ядерный щит Родины». Но все делали вид, что то, что написано на плакате – чистая, правда.
«Вот бы написать на плакате: Даёшь тридцать дополнительных ракет класса вода - земля Родине!» - ухмыльнулся Антон.
Телегу катили всего четыре хмурых мужика в спецовках. Довезя её до края дороги, где стоял Антон с сотоварищами и Шпатель рабочие развернулись и пошли. Лев Арнольдович видя, как они удаляются протестующе, крикнул:
– А после демонстрации телегу кому сдавать?!
Один из работяг, обернулся и махнув рукой, ответил:
– Оставите её возле проходной, там солдаты присмотрят. А мы закатим! Удачи порулить!
В этом отзыве Антон не услышал ничего успокаивающего. Напротив звучало это напутствие немного с издёвкой.
Руль был небольшой. Хотя и рулём то это назвать было трудно. Эбонитовый коричневый круг, прикрепленный с задней стороны, справа, был холодным и скользким. Бякин совсем не подумал о рукавицах и тут его выручил Димка Прохоров, он одолжил ему перчатки. В перчатках конечно рулить было удобней, но все равно после того как телегу ткнули всем вместе Антон осторожно и неуверенно попробовал ею управлять. С первым метров это не совсем далось. Действительно инстинкт подсказывал поворачивать влево, чтобы повозка ехала в нужном направлении, но она двигалась вправо. Но на удивление быстро Бякину все - же удалось овладеть этой зеркальной техникой поворота.
Через полчаса они с друзьями и однокашниками проехали по проспекту не меньше двух километров. Телега двигалась довольно уверенно, она была тяжёлой и устойчивой и поэтому, у неё была хорошая инертность, её нужно было только вовремя подталкивать. Рулить сильно - то и не приходилось,  центральный проспект был прямым, как игла и Антон даже немного развеселился смотря на пыхтящих рядом друзей. Они усердно толкали телегу. Шпатель шёл впереди, словно военноначальник и то и дело, прикрикивал шагающим в попутном направлении людям:
– Острожно спецтехника! Посторонись!
Еще через час, они доехали до комуального моста. Здесь движения сильно замедлилось. На предмостной площади, колонны демонстрантов, сходящихся по улицам с трёх сторон, словно лучи в одну точку - сливались в одну единую и превращались в настоящую толкучку. Красные флаги, бумажные цветы, портреты на палках, транспоратны. Публика галдела и веселилась. Звучал тут и там аккордеон и гармошка. Люди пели. Многие, как заметил Антон, были уже навеселе. В большинстве своём, с раскрасневшимися полупьяными лицами, это были мужики, но и некоторые женщины, судя по крикам и поведению, тоже пропустили стопку другую алкоголя. Эта гигантская, похожая на анаконду, пёстрая и разноцветная колонна, то и дело, останавливаясь, но затем вдруг дёргалась и бежала вперёд. Нередко после таких рывков на асфальте слышался звон стекла, а под нагами катались пустые бутылки.
Погода немного наладилась. Окончательно рассвело и сквозь серые тучи выглянуло угрюмое и косматое оранжевое ноябрьское солнце. Оно, пытаясь растопить серость последнего месяца осени, давило на глаза яркими, но холодными и бесполезными лучами. Кое-где просвечивали дырки тёмно-голубого неба.
На душе стало немного повеселеее. Антону при завороте на коммунальный мост пришлось немного помучиться и попотеть. Поворот был крутым, и телега упорно не хотела вписываться в этот вираж. Но, благо скорость небольшая и Бякину удалось справиться с управлением.
Предмостная площадь Красноярска это огромный круг с клумбой посредине. Обычно там никто не ходит, но в этот праздничный день, толпа с удовольствием вытаптывала зачахший и пожелтевший газон. Когда телега въехала на мост, Бякин увидел, что идущий рядом с ним Сергей Толстихин ловким движением достал из внутреннего кармана что-то железное и блестящее. Сергей приложил это к губам и, весело крякнув, незаметно спрятал в боковой карман.
Через пару секунд, Толстихин, обернулся и, подмигнув Антону, сказал:
– Коньяк будешь?! Я взял! – Сергей протянул Бякину небольшую, блестящую фляжку.  – На, глотни, легче будет!
Антон улыбнулся и ответил:
– Как, я глотну? Мне ж рук не оторвать?!
– Ладно, тут все прямо, давай я подержу штурвал. – Толстихин покосился на Шпателя.
Тот, не поворачиваясь, шагал впереди.
Антон взял флягу и открутив крышку приложился губами к горлышку. Смешно признаться, но ему ещё никогда в жизни не приходилось пить спиртное из горла. Тем более коньяк. Антон сначала испугался, что его стошнит, но после первого глотка понял, что это не так уж и противно, и закуска в пиинципе к благородному напитку не нужна. Коньяк не водка, причём по вкусу Бякин понял, то напиток явно пятизездочный, - потому как уж сильно - больно ароматным был. Конечно, Бякин не так сильно разбирался коньяках, но однажды ему приходилось пить именно пятизвездочный КВВК. И вкус был точно таким же.
Внутри сразу же зажгло, и, приятное тепло разлилось по телу.
– А-а-а, –  непроизвольно прикрикнул Бякин.
– Тише ты! – Улыбнулся Толстихин и протянул флягу толкавшему телегу впереди него Олегу Брунову.
Тот тоже приложился к заветной посудине.
В общем, к концу моста, они опустошили фляжку и Бякин почувствовал, что окончательно опьянел. На голодный желудок, да ещё и как говорится на «старые дрожжи» коньяк «лёг» успешно.
Зато внутри появись лёгкость! Да и хорошее игривое настроение, словно «прошило» тело.
Но, именно несколько глотков коньяка и сыграли злую шутку над Антоном. Коммунальный мост заканчивался пологим спуском к центральным улицам левого берега, которые в Красноярске идут параллельно другу - другу. По бокам Ленина и Маркса, а в центре Мира. Хотя это вовсе не улица, а проспект, но горожане завили её именно улица, потому как особенно от своих параллельных сестёр, шириной, она не отличалась. Раньше проспект Мира назывался проспект Сталина, но после 1961 года её переименовали в Мира.
Но, основная колонна на всех демонстрациях в Красноярске двигалась не по Мира, а по Маркса, потому как, главный памятник Ленина стоял именно на этой лице. А возле гигантского Ильича, в дни первомайских и ноябрьских праздников и устанавливали главные трибуны, на которых и стояли руководители города и края.
Телега, которой управлял Антон, должна была свернуть на Маркса. А это поворот на девяносто градусов! И тут все, кто толкал транспарант на колёсах, немного перестарались и разогнали четырехколесную агитколесницу до приличной скорости. Впереди образовался просвет в колоне и поэтому двигаться чудо агрегат мог свободно. Антон едва успевал за телегой. А ребята, гогоча, весело запрыгнули на неё словно на аттракцион в парке.
Шпатель в это время почему-то отошёл в сторону и увидел поздно, что подконтрольный ему агиттранспорт уезжает куда-то вперёд.
Лев Арнольдович завыл как тепловоз и бросился догонять своих подопечных, которые смеялись и улюлюкали.
– А ну, прекратить лихачество-о-о!!! – выл Шпатель.
Антон понял, что теряет контроль над управлением, телега просто уезжает от него, и он не может её догнать.
И о, ужас!
В это мгновение Бякин ещё и осознал, что у телеги не было тормозов! Да - да, горе мастера из Сибмаша не догадались их просто сделать! Ведь все рассчитывали, что телегу просто тихонько катают и тормоза ей не к чему!
Но горка, с которой неслась агитповозка, это явно опровергала.
Антон тоже заорал:
– Стойте! Тормози! Тормози! – но его вопль ребята не слушали.
Его услышал только Шпатель. Антон,  прежде чем отпустить руль рванул его вправо! В этот чрезвычайный момент, он забыл, что телега двигается при этом в другом направлении. Она понеслась влево на колонну демонстрантов, которая стояла в ожидании своей очереди, что бы двигаться вперёд по улице – туда, к главной трибуне.
Антон понял, что сейчас произойдёт не поправимое, и телега с ребятами на борту врежется в толпу и покалечит несколько человек точно!
Бякин упал на колени и уже хотел закрыть глаза, как вдруг боковым зрением увидел нереальный, просто фантастический прыжок Льва Арнольдовича. Шпатель, видимо собрав последние силы, сначала сделал три гигантских прыжка, а затем, вцепившись в поручни телеги, буквально упал под её задние колеса.
И это помогло! Шпатель ногами заблокировал шины и телега начала тормозить. Испуганные студенты посыпались с неё на асфальт, как спелые груши осенью на землю в саду. Через пару секунд все закончилось. Телега остановилась в нескольких сантиметрах от демонстрантов, а под ней лежал Лев Арнольдович.
Антон медленно подошёл к ребятам, которые стояли неподалёку, и посмотрел на преподавателя. Тот медленно вылазил из-под колес. Шпатель был весь в пыли, грязные пятна покрывали его серый плащ, но и это не самое страшно. Его брюки на коленях висели лохмотьями, я сквозь дыры виднелись тёмно - багровые ссадины. Лев Арнольдович с ужасом оглядел себя и, пытаясь хоть как-то, отряхнуться тихо зашипел:
– Вы ответите, вы ещё за это ответите. А этот…  этот водитель…
Шпатель поднял глаза и взглядом нашёл Антона. Тот сжался как мышь в норе, учуяв кошку.
– А ты! Ты… лучше вообще не приходи в техникум! Ты… ты теперь лучше вообще не показывайся мне на глаза! Пошёл вон отсюда! Пошёл вон! Идиот! Идиот, кто разрешил тебе так управлять телегой? Идиот! – вопил Лев Арнольдович.
На место Антона, Шпатель поставил Олега Брунова. Тот, как показалось Льву Арнольдовичу - лучше справится с обязанностями водителя. Олег был старше и выглядел серьёзнее и ответственнее.
Дальнейший путь по Маркса катили телегу молча. Не было улыбок и весёлых словечек в адрес друг друга. Бякин спрятался от Шпателя на другой стороне. Антон не решился вовсе покинуть демонстрацию и толкал телегу подальше от преподавателя. А Лев Арнольдович шел уже не так быстро. Он прихрамывал и как то неловко старался прикрывать разодранные брюки и окровавленные коленки полами грязного плаща. Хотя в толпе рассмотреть его внешний вид было трудно. Колонна усиленно уплотнилась и люди в буквальном смысле, чуть не оттоптали друг - другу ноги. Где-то впереди уже слышали панфасные приветствия и лозунги диктора, который кричал в динамиках громкоговорителей.
Все говорило о том, что они приближаются к площади Революции на которой и были установлены трибуны.
– Ура-а-а товарищи!
– Ура-а-а… – отзывалась колонна.
– Слава труженикам Ленинского района перевыполнившими план, на пятьдесят процентов! – призывал голос.
– Слава! Слава-а-а… – отзывался народ…
Рядом с Антоном толкал телегу Сергей Толстихин. Он то и дело поглядывал на совсем сникшего друга и как мог, подбадривал его.
– Да перестань ты Тоха! Он остынет! Ну, подумаешь – упал, подумаешь, тот упал! С кем не бывает? После праздников все забудется! Тем более тебе у него зачеты уже не сдавать, слава богу!
– Хм, да не сдавать, он все равно все доложит в дирекции, а там курица - синица, она меня окончательно съест!
– Да брось ты! Кому нужна твоя жертва? Кому нужна твоя кровь! Тем более как управлять этой гребенной телегой, если у неё просто нет тормозов! Так и скажешь!
Антон тяжело вздыхал, но где-то в душе слова Сергея его немного успокоили.
– Тоха придём с демонстрации выпьем вина, поиграем музон, пошли они все в зад! – бравировал Толстихин.
А рядом гудела толпа. Шорканье ног, музыка, крики и призывы. Флаги и транспортны. Разнообразие цветов и звуков. Демонстрация вступает в заключительную фазу – главный проход по площади.
Там, где-то на трибуне, стоят богожители, партийные и хозруководители. Они машут руками, они смотрят на огромную и послушную массу, приходящую в восторг от любого громкого лозунга. А некоторые, самые любопытные в толпе люди, тщетно пытаются вглядеться в лица этих местных вождей. Но, рассмотреть черты и образы трудно. Они все похожи. Меховые шапки в виде «партийного пирожка» делают начальство единообразными. Это головные уборы, что-то вроде большой и высокой пилотки из меха бобра или шиншиллы.
Да и в лицо местных партбоссов мало кто знает. Тут в крае, большинству знаком лишь первый секретарь Крайкома КПСС. О нем, более-менее часто говорят по местному телевидению и печатают в газетах.
А остальные?
Остальные просто «официальные лица», так, серые пятна, которые, как роботы монотонно машут руками им, им простым смертным – туда вниз, где бредёт колонна. Колонна, которую величественно называют: «советский народ».
Но, большинству из толпы все равно! Они и не хотят никого узнать! Лишь бы пройти, пройти мимо и прокричать своё дежурное УРА!
Им, простым смертным, не хочется знать и узнавать местных начальников. Ведь они не то, что члены политбюро ЦК КПСС, их - то народ помнит, потому как, их физиономии висят всюду: в школах и заводах, магазинах и библиотеках.
А местные руководители – зачем их делать знаменитыми? Пусть пока учатся управлять, может, кто из них и попадёт в союзную элиту и появится на партийном олимпе в виде таких же полубожков, только на трибуне мавзолея Ленина…


***


Ещё немного и телега тоже выедет на площадь. Пройти по ней и все… там можно расслабиться. До главной трибуны остаётся каких-то метров триста - четыреста.
Но, прежде чем выйти на площадь нужно, то немного постоять, то немного пройти. Колонна окончательно спрессовалась.
И вот последний перекрёсток перед главной ареной празднования. По иронии судьбы тут скрещиваются улицы имени Маркса и Диктатуры пролетариата.
А этот самый «пролетариат» кричит и радуется:
– Слава труженикам завода искусственного каучука! Ура товарищи!
– Ура-а-а-а…
– Слава рабочим и инженера завода резинотехнических изделий! Ура-а-а…
– Ура-а-а-а…
И тут, совсем неожиданно, на этом последнем перекрёстке Антон и его друзья вдруг увидели коней. Вернее даже не коней, а конницу. Да-да! Конницу! Десять - двенадцать человек на лошадях и в шинелях с красными бантами на груди! На головах всадников «будёновки»!
Это, как кино, как театральное представление! Конники красноармейцы нервно топчутся на своих скакунах на месте. Некий парад. Кто-то из руководителей Ленинского района вздумал удивить краевое начальство и провести мимо них «маленький эскадрон красной конницы»!
Праздник Революции как-никак!
Вся колонна с удивлением  взирает на летучий отряд и улыбается. Кто-то  из толпы выкрикивает смешные реплики. Кто-то смеётся. Конники нервничают. Лошади тяжело дышат, выдыхая из своих ноздрей в холодный ноябрьский воздух, толстые горячие струи.
Антон увидел, как под копыта валится навоз.
Телега медленно проезжает мимо этого отряда.
И вдруг…
Вдруг на середину перекрёстка выбегает небольшой мужичок в кроличьей шапке и коротком пальто. В руках его мегафон. Этот человек кричит в электрорупор:
– Остановится, пропаустить вперед конницу! Колонна стоять!
Телега остановилась. Колонна тоже. Всадники медленно выезжают на центр улицы, что бы проследовать  к трибунам. Ржание лошадей – они волнуются, они нервничают. Животные чувствуют, как вокруг них гудит людская чужеродная им масса.
– Шпатель! Лева! Дорогой тебя мне Бог послал! Лева друг! Здравствуй! Выручай! – звучит где-то сбоку.
Антон и его друзья в недоумение смотрят на высокого мужчину в кожаном пальто. Он похож на комиссара времён гражданской, не хватает только маузера на ляшке.
На голове большая кепка, усы и сосредоточенный взгляд. Гигант в кожанке трясет Льва Арнольдовича за плечи.
Тот, испуганно качает головой в ответ:
–  Гена… что ты тут, что случилось?!!!…
– Лева друг! Выручай! Мои орлы вот скакать дальше должны! Их двенадцать! Двенадцать! Вот-вот колонна пойдет!
– Я вижу,… вижу, и что?!
– Как, что?!!! Их одинадцать понимаешь! Понимаешь! Одиннадцать! А коней двенадцать! Один, сука дебил, у меня напился! Вон лежит, там на лавке! Двенадцать! А их одиннадцать! – кричит гигант в кожанном.
– Ничего не пойму Гена?!
– Да, что там понимать, я вижу у тебя вон, сколько бойцов тянут телегу! Дай одного толкового! Пусть сядет на коня и проедет! Выручи! Выручи, сам понимаешь, мне в райкоме голову снимут если…
– Да, кого я тебе дам, они ведь не умеют?!… – пытается отказаться Шпатель.
– Да, тут не надо ничего уметь! Сел в седло и все! Конь сам пойдёт! Лева времени нет! Вот-вот колонна двинется! Дай человека! – умоляет псевдо комиссар.
– Ну, я не знаю, – отвечал не в силах устоять Шпатель.
Видно, что он сломился. Видно, что он не может устоять перед напором высокого друга.
– Ладно, говори, кого брать?!!! – не унимается коммисар.
Шпатель обернулся и посмотрел на телегу. Он ищет взглядом жертву. Все потупили глаза. Все стараются спрятаться от преподавателя, хотя прекрасно понимают, что спрятаться невозможно.
Лицо Льва Арнольдовича наливается кровью. Он сжимает кулаки и, набрав воздух в лёгкие, кричит:
– Водитель - неудачник! Бякин! Искупай вину! Вперед! Поступаешь в распоряжение Геннадия Перовича!
– Как, я?!! Я не умею? Я вы, что? Что?!!! – Антон чуть не поперхнулся от возмущения.
– Да, что тут слова говорить! – гигант в кожанке в три шага подлетел к Бякину и, схватив его за плечо, потащил в сторону.
Антон даже не сопротивлялся. Он почувствовал недюжую силу в руках этого гиганта, а главное он понял – этого человека сейчас никто не остановит! Бякин был, как в тумане. Он даже не сразу понял, что на него напялили шинель и на голову одели будёновку, в котрой он буквально утонул. Шапка наползла на глаза, и видеть происходящее вокруг, было проблематично.
– Вот, вот, ты наш будёновец! Все, все хорошо будет. Только сядешь в седло и поедешь. Медленно поедешь вперёд. Ничего делать-то и не надо. Не надо! Просто сиди и спину прямо держи! И за узды не тяни! – приговаривал мужик в кожанном.
Антона подвели к коню. Серый в яблоках, он показался Бякину громадным. Залезть в шинели пятьдесят второго размера на этого жеребца было просто невозможно. Поэтому Антона закинули в седло, как куль картошки. Вставили ноги в стремена.
Мужик в кожанке покосился на модные  полусопоги Антона. Они были явно не революционного стиля.
– Ничего, ничего, ставьте его в дальний ряд! Никто и не увидит!
Коня Антона подвели к остальному «эскадрону». Получалось, что он замыкал строй в крайнем левом ряду. Первые секунды паники прошли, Антон умудрился отодвинуть будёновку со лба и, встряхнувшись немного, освоился в седле. Он соврал, что никогда не сидел на лошади. В деревне, когда они были на практике,  на уборке урожая в колхозе, на третьем курсе, они с парнями здорово объездили там жеребца. Отдали литру водки местным ребятам и те привели коня, как аттракцион. Антон даже научился скакать галопом.
Но, это одно дело, когда добровольно в деревне. И другое, когда нужно проехать в парадном строю. По главной площади города!
И тем не менее, Антон немного успокоился. Он оглянулся и увидел, как ржут его друзья. Он смеялись над Антоном и его видом. Бякин махнул рукой. Мужик, что подвёл жеребца за узду, перекинул её через круп лошади и отдал управление Антону, тот тяжело вздохнув, слегка пришпорил скакуна. Конь замотал головой, но покорно встал за всадником.
– Ну, с богом! – рявкунл высокий, в кожаном.
– А-ну, колонна пошла, пошла! – заорал второй регулировщик в мегафон.
И они тронулись. Эскадрон будёновцев медленно двинулся вперёд по направлению к площади.
А там, там звучал голос из динамиков и орала толпа!
– Слава работникам  сельского хозяйства!
– Ура-а-а!
– Привет сотрудникам лёгкой промышленности!
– Ура-а-а!
Ещё минута и конный отряд выезжает на площадь революции. Здесь, так много народа, что кружится голова. Со всех сторон стоят люди. Очень шумно. Крики и визги. Играет музыка. Практически ничего не слышно, кроме этого оглушающего фона. Где-то справа трибуна. Она вся оббита красным полотнищем  и немного похожа на эшафот. Рядом стоит огромный автобус без окон. Это передвижная телевизионная станция. Рядом с трибуной большие вышки, на них телекамеры. Операторы в наушниках, словно наводчики пушек, целятся на колонну дулами своих объективов. Музыка, музыка и ещё музыка. И вот вопли и хлопки. Народ приветствует необычное шествие. Конный отряд уже совсем близко к трибуне. Голос из репродукторов завывает:
 – И вот на площади показались легендарные буденовцы! Революционный отряд из славного и героического прошлого! Но революция не стареет! Революция продолжается! Ленин, партия, комсомол! Ура-а-а товарищи!
– Ура-а-а-а… – несется над площадью.
У Антона сдавило сердце. Назвать волнением это состояние значит, ничего не назвать. Тук-тук-тук. Сердце трепещет, но что-то мешает ему свободно биться. Антон так не волновался, даже когда первый раз выступал на концерте со своей группой. А ведь там было сложнее, там нужно было играть и хорошо играть! Попадать в ритм, а тут просто сиди в седле! Просто доехать.
Жеребец ведет себя вроде спокойно. Вот уже почти середина площади. Вот уже можно рассмотреть лица тех, кто стоит на трибуне.
Они улыбаются!
Они все сосредоточились и смотрят на этих всадников! Ни этих революционных посланников из прошлого! Это вам не оббитая кумачом машина и не фанера на палке с лицом члена политбюро!
Это проходит мимо настоящая история!
Антон вдруг почувствовал эйфорию. Он невольно улыбнулся.
Но, в эту секунду, все пошло как-то не так. Жеребец явно занервничал. Антон ощутил, как натянулась узда. Конь зафыркал и громко заржал. Он задёргался и часто задрожал. Бякин испугался. Он понял, что не сможет через мгновение контролировать скакуна.
– И-го-го….  – разнеслось над площадью, заглушая даже динамики музыки.
Люди оборачиваются. Они понимают, последний всадник сейчас что-то учудит.
И вновь:
– И-и-и-го-го-го…. – несётся клич.
Нет, это не испуганное ржание, это клич, и не просто клич, а клич настоящего самца! Настоящего жеребца, в котором рвётся сила природы наружу. Который чувствует её зов!
Жеребцу неожиданно отвечает впереди идущая лошадь. В эту миг Антон понял – это кобыла. Молодая, красивая, полная сил кобыла. И она не против, она ждёт!
Что не против?!!!
Неужели, неужели, они не понимают, это ведь главная площадь города! Тут нельзя, тут нельзя признаваться в любви и даже думать «про это»!
«Да, как они могут понять, они же животные, они лошади они кони… им все равно. Им наплевать на людей и их условности! Они свободны, как ветер!» – в последнее мгновение мелькнула мысль у Бякина в голове.
И потом, потом начался кошмар. Жеребец Антона делает резкое движение и, поднимаясь на задние ноги, подскакивает и запрыгивает своим телом на впереди идущую кобылу. А та, та негодная девчока  – услужливо остановилась! Ждёт! Ждёт своего дружка!
Антон слышит, как дико орет передний всадник!
– Но, но!!! Пошла сука, пошла, сука!
Но, кобыла стоит, как вкопанная. А его жеребец, своей огромной головой толкает наездника своей подружки. Тот, в ужасе увидев морду, с огромными зубами, которая слюнями брызгает ему на лицо, валится в бок, как раненный в бою! Он падает на асфальт с диким визгом.
Антон, что есть силы, тянет  за узду. Его пальцы до крови сдавили кожаную верёвку! Но тщетно! Жеребец знает, что хочет и не отступит. Он дёргает тазом. Он дёргает тазом.
Раз - два - три!
Эти толчки! Они страшные по силе. Они стращшы по виду. Жеребец овладел кобылой мастерски и стремительно! Мать природа – великая учительница!
«Страшная аморальная картина» – совокупления коня и кобылы! На скакуне героически держится будёновец! Он прилип к крупу своего жеребца. А тот, тот, довольный учащает движение любовной пляски.
Антон не дышит, он чувствует, что вот-вот и упадёт с коня. Крики и гам. К сладкой лошадинной парочке бегут люди. Милиционеры и какие-то мужики в штатском пытаются разгонять обнаглевших четвероногих! Оттащить их друг от друга. Но природа сильней. Жеребец мотает головой и продолжает,… продолжает… толчок, ещё толчок, быстрее. Быстрее… толчок…
Бякин, хватает воздух ртом и, невольно расслабив хватку, валится вниз. Скатывается по спине скакуна назад. Буденовка, слетев с головы, падает под лошадинные копыта. Атон рухнув на асфальт, больно ударился головой.
Вспышка и тишина…
На трибуне, похожей на эшафот суета. Вокруг дикий рёв. Кто-то восхищённо кричит. Кто-то возмущенно свистит, а кто-то радостно смеётся. Лошади занимаются любовью! Лошади устроили настоящий сюрприз руководителям Краевого комитета партии и Крайисполкома!
– Слава революции! Слава великому Ленину! У-р-а-а товарищи-и-и! – издевательстки звучит голос из динамиков.
«Это, наверное, все! Это, наверное, конец жизни!» - последнее, что успел подумать Антон и потерял сознание.



***



Антон очнулся от рыданий. Ещё мгновение назад его мучил кошмарный сон. Будто он убегает, а за ним гонится огромный мужик, но вместо человеческой на плечах у него лошадиная голова. Этот мужик все время ржёт как не нормальный и норовит укусить  Антона за плечо. Причем на лошадиной гриве надета буденовка.
Кошмар, холодный пот, а тут ещё эти всхлипы.
Рядом с кроватью в больничной палате сидела совсем молодая девушка. Она тихо плакала. Но, временами её всхлипы заходились в какие-то судороги.
Это была Зоя Малькова. Милая и обонятельная соседка Антона. С некоторых пор они как это называется у молодёжи – дружили. Зоя считала Антона своим парнем, а он её своей возлюбленной. Малькова была стройной, высокой почти роста наровне с Бякиным. Прекрасная фигура, а главное, не по возрасту (Зое было семнадцать) пышные груди. Третьим размером Зои можно было любоваться. Упругие и ровные, как мячики, они притягивали взгляды не только молодых парней, но и уже солидных взрослых мужиков.
Светло-русые волосы, зёлено - серые глаза и очаровательная улыбка делали её фавориткой мужского внимания. Но Малькова этим не пользовалась. Она, как кошка, влюбилась в своего соседа Антона Бякина. И произошло это на одном из концертов его рок-группы – куда Антон пригласил соседку случайно. Возвращаясь, домой с репетиции, он встретил девушку во дворе и не узнал!
Ещё пару лет назад это была нескладный худой ребёнок. И вот…. Ещё пять лет назад, они вместе играли во дворе и относились к  друг другу по-детски и по-дружески. И вот – настоящая красавица! Антон не мог, не пригласить ее на тот рок-концерт! И она пришла,… пришла и влюбилась…
А потом, после концерта была пьянка в коморке, куда его друзья тоже пригласили своих подруг. И Антон был счастлив, что всех ошарашил Зоей.
Олег, Димка и Серега не сводили взгляд с Мальковой и её «третьего размера», и незаметно показывали Антону большой палец вытянутый вверх в качестве  одобрения. Ну, а в конце вечера у них был секс. Неловкий и юношеский, сумбурный и какой-то забавный. Они, уединились в большой актовый зал и зайдя на сцену, в угол за занавес, сначала целовались. А потом, потом Антон повалил Зою на стол, что стоял в самом углу, в темноте. Она не сопротивлялась… она этого хотела. Зоя была девственной и первый секс, для неё стал не совсем пряным. Антон тоже немного нервничал, но в конечном итоге у них все-таки, «все получилось». Они вернулись  к друзьям уставшие, пьяные, но счастливые.
После этогго у них началась натоящая любовь. Бурные отношения со ссорами и примирением. Зоя сбегала с учёбы, Атон тоже пропускал лекции и пока у него днём, никого не было дома, они занимались любовью на пастели родителей Бякина.
Зоя училась на первом курсе педагогического института. Она мечтала стать учителем. Антон все время смеялся над ней. Ему казалось, что у девушки «нет педагогического таланта». Она, слишком мягкохарактерная и добрая. А учитель, должен быть «строгим и суровым» – как казалось Бякину.
Антон, открыл глаза и посмотрел на заплаканное лицо девушки. Она невольно улыбнулась.
– Антоша, как ты себя чувствуешь?
– Я долго спал? – удивлённо спросил Бякин.
– Да, почти сутки. Тебе поставили укол, снотворное какое-то и ты спал. Врач сказал, что сон лучшее лекарство. И, что с тобой всё будет нормально,… – и тут девушка вновь заплакала.
Антон, тяжело вздохнул и, протянув руку, взял Зою за ладонь.
– Котенок я тебя люблю. Не надо плакать, - прошептал. – Все будет хорошо!
– Антоша. Я боюсь за тебя! Я боюсь! Вон, что вокруг люди говорят!
– А, что люди говорят?!
– Ну, про демонстрацию. По городу слухи ходят. Ой, боюсь я!
Антон ничего не ответил. Он, молча, отвернулся к стенке. В голове опять пролетели кадры той злополучной демонстрации. Конный отряд, помятая буденовка. Его серый в яблоках жеребец. И люди, люди вокруг. Они ревут, смеются и хохочут.
– Антон, мой папа говорит, что тебя крайним сделают. Понимаешь. Из техникума выгонят! Это серьёзно! Антоша! – и девушка вновь разрыдалась.
Бякин обернулся и, посмотрев на Зою, откинул одеяло. На стуле висел больничный халат. Антон надел его поверх пижамы. В палате было всего две койки. Тумбочки и шкаф в углу. Стол и два стула у окна. На нем занавески, над ними облезлые застиранные шторы кое-как державшиеся на кольцах железной гардины. Бякин посмотрел на соседскую кровать. Она аккуратно застелена. Подушка стоит как пилотка на голове пионера. Антон вспомнил, что так заправлялись подушки в пионерлагере.
«Странно, в больнице нет мест, больные спят в коридоре. А тут, двухместная палата. Соседа нет!» - подумал он.
За окном серо. Мокрый снег тихо палад хлопьями на ещё тёплый асфальт. Где-то на газонах он, уже не таял, покрывая чухлую траву белым одеялом. Но, на асфальте снег превращался в капли и черноту грязной дороги и тротуара.
Зоя медленно подошла к Бякину сзади и обняла его за плечи. Она, погладила Антона по спине, проошептала:
– Я люблю тебя, понимаешь, и не брошу не за что на свете?
– А, что ты уже обдумывала  и этот вариант? – Грустно усмехнулся Антон.
– Нет, что ты любимый! Но папа, ты же, его знаешь,… он говорит, что я с тобой только горя хлебну,… мне так обидно и больно!
– Да, твой папа толк в жизни знает…
Отец Зои работал главным инженером на одном из крупных заводов города. Персональный автомобиль, трехкомнатная квартира в сталинке. Зоя дочь рабочего номенклатурщика. Главный инженер – заводская элита, со своими привилегиями. Командировки в соцстраны – Югославия, Венгрия Чехословакия, ГДР. Отпуска в санаториях Сочи и Крыма. Её, папа постоянно пилил дочь за легкомысленность. Жёсткий контроль и семейная дисциплина вот что ей нужно, считал он. Отец Зои настоящий семейный деспот. Никаких пререканий. Все должно быть «по его». А тут, Зоя влюбилась в студента рокера.
Зоя попыталась поцеловать Антона в мочку уха, но тот увернулся. Девушка томно задышала:
– А что это мы капризничаем?
– Зоя, мне, правда сейчас трудно… ты, сама говоришь,  и тут же…
В этот момент в палате открылась дверь. Бякин и Манькова обернулись, девушка непроизвольно отстранилась от Антона. В палату вошел незнакомый мужчина. Он был одет в серый костюм. На плечах, как бурка у Чапаева накинут белый халат.
– Добрый день, Антон Бякин это вы? – спросил незнакомец.
Бякин вздохнул, он увидел, что у незнакомца в руках большая кожанная папка с золотым замком «молния» по ободку.
– Мы, могли бы с вами переговорить?
– А, вы кто?! – испуганно спросил Антон.
Он переглянулся с Зоей, девушка занервничала и вцепилась в рукав халата Бякина.
– Понятно, можем переговорить, когда уйдет эта прескрасная мадемуазель, – утверждаюше заявил мужик.
– А я, не хотела бы уходить, мне ещё хочется побыть с моим молодым человеком? – неожиданно проявила настойчивость Зоя.
– Милая девушка, вы обождите в коридоре и потом можете разговаривать до окончания часа свиданий, – ухмыльнулся незнакомец.
Зоя посмотрела в глаза Бякину. Антон кивнул головой, показывая ей, что лучше выйти. Девушка хмыкнула и продефилировала на своих каблучках мимо мужчины. Тот непроизвольно взглянул на ее «третий номер» – Малкина вновь одела кофточку, со слишком фривольным декольте.
«Надо её сжечь эту чертову кофту! Ну, сколько можно мужиков – заставлять пялиться на свои сиськи?!»  – зло подумал Антон.
– Давайте сядим за стол и поговорим. А разговор серьёзный будет, - мужчина уверено подошёл к окну и, отодвинув стул, сел.
Антон пожал плечами и сел напротив него. Сердце тревожно стучало.
– Вы из милиции? – робким голосом спросил Бякин.
Незнакомец расстегнул молнию на папке и вытащил оттуда пару чистых листков и положил перед собой на стол. Достал из кармана шариковую ручку. Посмотрев в окно, он вздохнул и  залез правой рукой во внутренний карман достал красные, вернее даже не красные, а какие-то бордовые, словно цвета крови, корочки. Сунул удостоверение под нос испуганному антону:
– Нет, гражданин Бякин, я из более серьёзного ведовства. Я из госбезопасности.
Атон как-то глупо улыбнулся и, проведя по волосам ладонью, пожал плечами и хмыкнул:
– Так милиция тоже вроде, как серьёзный…
– А вот умничать не надо.
– Да я просто…
– Меня зовут Сергей Степанович. Обращайтесь ко мне, по имени отчеству, так проще будет. Фамилию мою запоминать не надо. Это все равно вам не пригодится.
Антон окончательно занервничал. Он посмотрел на чистые листки бумаги и тревожно спросил:
– Вы, меня допрашивать будете, а потом в тюрьму?
Сергей Степанович улыбнулся, как тигр после охоты. Искорка злорадства блеснула в его глазах. Но, тут-же потухла. И опять этот безразличный взгляд, оловянные безжизненные глаза. Гэбэшник развёл руками и вполне миролюбиво ответил:
– Ну, зачем же допрашивать? Зачем в тюрьму? И за что?! За, то, что вы упали с лошади? За это советская власть не отправляет в тюрьму. Просто, мне нужны ваши показания. Как свидетеля. Вы ведь сами, как я понимаю, жертва обстоятельств?
– Ну-да, как-то так,… – облегчённо выдохнул Антон.
– Вот и надо всё написать. Особенно про ваши отношения с Львом Арнольдовичем Шпателем.
– А какие у меня с ним отношения?! – вновь насторожился Бякин.
«Неужели Шпатель наябедничал этому кгбшнику, про тот наезд, около моста?» – тревожно подумал Антон.
– Ну, вам видней. Это ведь он поставил вас на лошадь? Вернее дал команду сесть на лошадь?
– На коня, там жеребец был, - Антон опустил голову.
– Ну, вот и напишите про это. И еще напишите, что там произошло на перекрестке Диктатуры Пролетариата и Маркса? Кто там к вам приставал с этой идеей поездки на … жеребце? – гэбэшник говорил все это вежливо.
Но, в его словах чувствовался напор, который в принципе одолеть нельзя. Какой-то гипноз действий.
Антон понял, что попадает в зависимость к этому человеку, и в принципе ничего не может ему возразить. Тот, говорил всё, как и было, и отрицать это просто не возможно.
Бякин вздохнул и тихо ответил:
– Вы просите написать меня донос? Быть стукачем? Так это у вас называется?!
Гэбэшник замер. Зло задумался и через секунду улыбка дракона, наползла на его физиономию:
– Ну, зачем вы так, Антон Сергеевич? Начитались запрещённой литературы?! Наслушались вражеских голосов?! Стукач, донос. Прям, как враг советской власти. А вам это нужно?
Бякин понял, что этот человек может все очень ловко и быстро повернуть так, как хочет.
Антон покраснел. Он испугался и очень сильно. Выражение «враг советской власти» звучало, как удар топора палача. Да и «Голос Америки» и «Свободу» Бякин нет - нет да умудрялся ловить сквозь шум глушилок на своём дефицитном радиоприёмнике VEF. Его купил отец в Москве. Причём, именно этот приёмник по заверению родителя способен был ловить эти самые «вражеские голоса». А если отъехать от города километров на 50, там, где сила глушилок уже не действует, то вообще приём был уверенным. Честно говоря, политика Антона не сильно-то и увлекала. Ему были интересны передачи Севы Новгородцева на ВВС про рок-музыку. Да и  на «Голосе Америки» и «Свободе» он тоже искал, что-то музыкальное.
И вот сейчас, этот упырь из КГБ, словно копается у него в голове, как в корзине с грязным бельём. Он, говорит все «в точку». Тут, невольно испугаешься.
Гэбэшник увидел, что парень замкнулся, офицер махнул рукой:
– Давайте оставаться друзьями. Вы уже взрослый человек. И ещё я вас ведь не заставляю кляузу и неправду писать. Разве это не так?! А, что плохого в поступке человека, если он напишет правду?! Я ведь прошу вас правду написать, а не то, что я вам надиктую! Просто правду! Или писать правду для вас – неприемлемо?!!
Антон пожал плечами и украдкой посмотрел на чистый лист бумаги. Он хмыкнул и пододвинул бумагу к себе:
– Ну, почему неприемлемо. Если правду. Так подалуйста! Но…
– Без всяких но! Просто правду. Все как было! – Сергей Степанович вновь улыбнулся.
Бякин заводил шариковой ручкой по чистому листу. Из-под неё, словно микроскопические гномики вылетали написанные буквы. Слова быстро ложились на бумагу. Что  - что, а писать сочинения, изложения, или просто описывать события у Антона получалось.
Через десять минут Бякин протянул бумагу с показаниями Сергею Степановичу. Гэбэшник внимательно её прочитал и улыбнулся.
– Ну, вот все в порядке! Все верно! Все нормально!
– А откуда вы знаете?! – буркнул Антон.
– Антон Сергеевич, не вы один описывали эту картину. Всё сходится с другими показаниями свидетеля. Все хорошо! Ну, что ж, спасибо за сотрудничество. Вы, я вижу, честный человек и настоящий советский гражданин,  – Сергей Степанович встал и протянул Антону руку.
Тот невольно тоже поднялся из-за стола и посмотрел на протянутую ему ладонь.
«Если я не пожму, он точно обидеться и тогда, тогда хрен его знает, что он потом мне сделает. А если пожму?!» – подумалось Бякину.
Антон вложил в руку гэбэшника свою. Тот пожал её и, улыбнувшись, похлопал парня по плечу:
– Ну, ладно юношеский максимализм и протест против всего мира! Ладно, вот ещё немного и вас жизнь поставит в нужный строй. Хорошо, выздоравливайте! Я слышал, завтра вас выписывают!  - Сергей Степанович обернулся и двинулся к двери. На ходу он вложил листок с показаниями Антона в свою большую кожаную папку и застегнул молнию. У самого выхода он остановился и, обернувшись, на прщанье бросил Бякину:
– И ещё, главное Антон Сергеевич, никогда не сидится в жизни в чужое седло. Скакун может вас совсем не туда завести. Опыт у вас ужде был. Надеюсь, вы сделаете выводы! Удачи!
Дверь хлопнула как-то противно громко. Антону вдру стало противно. Просто муторно и не приятно. Он посмотрел в коно. Снег ещё с большей силой пытался накрыть землю. На подоконнике прыгала синичка. Птичка то и дело пыталась, как показалось Антону заглянуть через стекло.
– Тут, нет ничего хорошего! Летай там, у себя, там у тебя свобода, – тихо сказал ей Бякин.
В палату вбежала Зоя. Она бросилась на шею Антона. Бякин нежно её обнял и погладил по спине.
– Что-то плохое? Он принёс плохие вести?! Что он сказал?!
– Ничего, просто поговорили о жизни. А сказал он мне хорошую весть.
Зоя отстранилась от Бякина и пристально посмотрела ему в глаза:
– Какую?!!!
– Меня завтра выписывают детка!
– И всё?
– А тебя что это не радует?
– Радует! Это хорошая новость! Я люблю тебя котик! Я очень сильно люблю тебя!
Антон улыбнулся. Он, увидел, как глаза Зои наполнились слезами. Ещё вот-вот и маленькие солёные струйки побегут по щекам. Бякин погладил девушку по голове и нежно поцеловал в губы. Ему было приятно, что этот человек, так беспокоится за него.



***



Утро для всех людей совершенно разное время суток. Кто-то утро встречает с улыбкой. Ему кажется, что именно утро самый приятный момент для человека. Ведь утром обычно развеются все страхи и сомнения, а организм полон сил и энергии. Кто-то напротив утро ненавидит, потому, как  не хочет вообще просыпаться. Прерывание сна для таких людей самый большой стресс, и поэтому утро для них всегда выглядит серым и унылым, даже если солнце вовсю побивается сквозь шторы его спальни. Но есть и ещё одна категория людей, для которых утро в принципе желаемое, но очень тревожно. Такие люди обычно дожидаются восхода солнца со страхом, сомнениями и своими комплексами, но все равно такие люди понимают, что лучше пусть уж наступит утро, а за ним решится и их судьба, прояснятся их страхи и возможно растворятся накопившиеся проблемы.
В это утро 10 ноября 1982 года Антон Бякин относился именно к третьей категории людей…
– Сынок, ты главное до защиты дойди. Главное сейчас  удержаться и не делать глупостей. Я схожу в твой техникум и переговорю с директором. Мне помогут в моем райкоме парти. Они уже звонили. Хотя разговор был не из приятных. Все то и дело меня спрашивают про демонстрацию,  – разочарованно, но спокойно говорила Анна Петровна.
Мама Антона была человек вспыльчивый, но отходчивый. Когда он приршел домой из больницы Анна Петровн конечно устрроила ему скандал. Он кричала и стыдила сынам. Бякин молчал. Он понимал матери трудно, да и  его это неуклюжий нелепый случай, конечно, отразится на её отношении с начальством и партийным руководством района.
 Шутка - ли! Сын попал в историю с антисоветским привкусом. Будёновец, который направил своего жеребца на кобылу для совокупления, на центральной праздничной площади города. Да ещё – в какой момент?!
Но, к вечеру Анна Петровна отошла. Она проплакалась и немного успокоилась. Женщина понимала, что сын её конечно просто жертва обстоятельств, но как это объяснить окружающим. Анна Петровна надеялась, что все вылечит время. Скоро все забудется и разгладится. А тот печальный казусный случай с лошадьми на площади Революции просто уйдёт в памяти людей, как смешной и нелепый анекдот.
– Мам, все будет хорошо. Этот кэгэбэшник вообще сказал, что я свидетель.
– Да, они могут, – как-то загадочно ответила мама.
– Могут, не могут, а я невиновен! Что я виноват, что это жэеребец такой озабоченный оказался!
–Ладно, иди в техникум. И не лезь на рожон. Будут спрашивать – отвечай однозначно односложно: не знаю. Не помню, может быть. Понял. И вообще, постарайся как-то не быть заметным в эти дни!
Легко сказать: не быть заметным! После такого. Антон не успел зайти в техникум, как его обступили ребята из параллельной группы. Они улыбались и хлопали Бякина по плечу:
– Ну, ты даешь старик! Ну, ты даешь! Шпатель нашёл тебя, а ты его!
– У Шпателя чутьё!
– Молодчина!
– Может тебе в ветеринарный податься?! Лошади твоя стихия!
Антон брёл по коридорам родного техникума и, ему казалось, что все окружающие люди, смотрят на него. Что он в самом центре внимания, и каждое его движение фиксируют зеваки. Бякину казалось, что нельзя даже почесать нос или поправить воротник рубашки.
Антон спустился по лестнице на первый этаж и, пройдя по длинному коридору, подошел к входу в закрытый корпус. В этот корпус пропуск имели только преподаватели и студенты, обучающиеся или ведущие предметы на секретном факультете, почему то пронумерованном загадочными цифрами 0732. Под этим грифом и обучались будущее ракетчики сибмашевцы. Которые после окончания техникума должны были на оборонном предприятии собирать межконентальные баллистические ракеты для подводных лодок. Учебники и даже конспекты из секретного корпуса выносить было нельзя. Более того каждый конспект был прошнурован и на обратной стороне обложке эти красные как правило шнурки заклеивала государственная печать.
Вот такое положение – хочешь выучить лекцию, приходи – учи, проси выдать тебе конспект в спецчасти и учи. Поучил – оставляй конспект и иди домой. Так же и с учебниками, вернее это был вовсе не учебники, а какие-то секретные инструкции  и положения.
 Кроме этого в секретный корпус, каждый кабинет напоминал маленький ракетный музей. В них были установлены макеты ракет. Да что там макеты части настоящих ракет, их двигатели, обшивка, обтекатели. А в одном из помещений находился даже настоящий пусковой приборный комплекс, правда, довольно устаревший, наверное, образца середины 60-х годов. Но, на занятиях преподаватели нередко запускали его, демонстрируя, как происходит подготовка баллистической  ракеты к старту. А один из учителей с монархической фамилии Романов даже грустно и немного устрашающе шутил:
– Ну, все ребятки до окончания жизни на земле остаётся сорок минут подлетного времени.
Кстати все студенты, учащиеся на секретной специальности 0732 получали и повышенную стипендию – 45 рублей, вместо обычных, 30.
Антон медленно поднялся по ступеням секретного корпуса. Он был двухэтажный. На второ этаже сразу возле лестницы его встретила охранница на проходной. Тётка в темно синей форме, с зелёными петлицами на воротнике. На голове бюретка с кокардой. В петлицах две перекрещенные винтовки. Женщине на вид  было лет сорок пять. Доброе лицо и аккуратно убранные под бюретку тёмно-русые волосы. Вохра сочувствующе посмотрела на его пропуск и улыбнулась:
– Антон Бяккин, четвёртый курс. Тут у меня записка. Тебе срочно нужно к Барсукову зайти. Иди зайдти он у себя. Ждёт, – вохра кивнула на дверь напротив.
На двери красовалась тёмно-коричневая табличка, на которой золотыми буквами:
 
«НАЧАЛЬНИК СПЕЦЧАСТИ О. П. БАРСУКОВ»

Заходить за эту дверь Бякину еще не приходилось. Он, конечно, слышал об особисте Барсукове начальнике четвертого отдела техникума, но сглазу на глаз с ним не общался. Барсуков приходил к ним в группу для инструктажа, когда они получили допуск и пропуска в секретный корпус. Но это была общая беседа, на котрой кэгэбешник лишь прочитал правила и положения, а также ответил на некоторые вопросы. Больше с Барсуковым Бякин не пересекался, хотя в техникуме и ходили разговоры, что начальник секретки выявляет болтунов и заставляет директора отчислять неблагонодёжных. Но, это были лишь слухи, кого именно отчислили, Бякин не знал.
И вот, вот он момент познакомится с начальником четвёртого отдела. Антон вздохнул и, повернувшись робко постучал в дверь.
– Да зайдите, – прозвучало где-то из глубины помещения.
Антон аккуратно открыл дверь и зашёл в кабинет. Это было обычное помещение. Посредине большой письменный стол с телефонами. Рядом тумбочка, на ней настольная лампа. В углу большой коричневый сейф и шкаф с какими-то папками. В противоположенном углу диван и кресло. Несколько стульев вдоль стенки. Стандартный кабинет – ничего особенного.
За столом сидел сам Барсуков. Это был мужчина лет пятидесяти пяти с красным одутловатым лицом. Седые волосы вились, словно шерсть на баране. Кудрявая причёска была немного смещена к верхушке черепа, как бы уступая территорию на голове двум глубоким залысинам. Светло-голубые покрасневшие глаза и две глубокие морщины от носа ко рту. На вид это был обычный мужик, который явно дружил с алкоголем. Лёгкий водочный перегар, словно в подтверждение образа витал в комнате, хотя, как заметил сразу Антон, Олег Петрович Барсуков старался перебить его сигаретным дымом.
Он, смачно затягивая, курил, вглядываясь в лицо Антона. Бякин увидел, что на начальнике четвёртого отдела надет форменный зелёный китель с погонами капитана. Темно синий просвет был усеян четырьмя звёздочками. В темно-синих петлицах – два щита с мечами за ним. Антону ещё ни разу не приходилось видеть форму сотрудника КГБ.
«Почему синие петлицы? Они что, чекисты – кавалеристы?» – ухмыльнулся про себя Бякин.
Обычно Барсуков ходил в гражданском костюме, и вот, он наконец-то в форме. Так серьезней говорить с посетилелями? А может, он одел её именно для Бякина? Эдакий – элемент устрашения! Форма сотрудника КГБ – весомый аргумент!
Да ну, бред!
Антон в это поверить не мог.
– Проходи, садись, - прохрапел Барсуков.
Бякин медленно подошёл к столу и сел на одиноко стоящий возле него стул. Барсуков вновь смачно затянулся сигаретой и выдохнул целое облако табачного дыма. Он, стряс пепел в большую чугунную чашку, с какими-то литыми фигурками драконов и зверей по ободу. Видимо эта посудина служила капитану КГБ пепельницей. Гэбэшник молча, достал из ящика под крышкой стола серую папку. Посмотрел на неё и, развязав чёрные тесёмочки, раскрыл. В папке лежали нсколько листков. Барсуков взял один из них и, щурясь (видимо зрение у капитана было не важным) что-то пробубнил себе под нос.
Антон терпеливо ждал. Он покосился на дверь. Над ней висели часы. Они противно чавкали электрическим моторчиком. Секундная стрелка дёргалась, как в параличе.
– Шпатель тебя заставил? – хриплым голосом неожиданно спросил Барсуков.
Апнтон почувствовал как из его рта вырвался запах водочно - честного перегара. Противный запах невольно заставил Бякина сморщиться.
– Что, вы сказали?
– Ты глухой? Мать твою, – гэбэшник грязно матерился. – Шпатель этот тебя заставил на этого гребанного жеребца залезть?
Антон замер. Тон, с которым вёл беседу капитан алкоголик, явно походил на допрос.
– Бякин, мать твою! Ты доучиться хочешь, вернее диплом получить?! – давил техникумский чекист.
– Ну, как заставил, просто попросил, он сказал… – но Антон не смог договорить.
Барсуков хлопнул по столу кулаком так сильно неожиданно, что Бякин вздрогнул и замолчал.
– Ты, что сукин сын!!! Тут будешь мне еще этого жида выгораживать?!!! Вылететь хочешь? Это тебя эта еврейская морда научила говорить! – завопил Барсуков.
Его лицо побагровело. Глаза почти закатились. А в воздухе кабинета концентрация перегара явно увеличилась за счёт работы лёгких начальника четвёртого управления.
– Я вас сучков выведу на чистую воду! Ты мне прекрати тут из себя революционера подпольщика делать! Ты знаешь, с кем связался - то?!!! Ты Бякин знаешь – кого покрывать хочешь?!!
Анон немного испугался. Шпатель, скорее всего, для этого особиста был, как красная тряпка для быка. Что Лев Арнольдович сделал такого, за что его невзлюбил этот кагэбэшник, Бякин не мог понять. Он, теперь не знал, как себя повести в этой ситуации.
– Короче пиши бумагу, что Щпатель заставил тебя специально сесть на этого коня! Пиши, что он со своим этим дружком, Корнецким специально устроили этот цирк с трахающимися конями, чтобы опорочить советскую власть! Пиши, прямо сейчас вот тут! И если ты сейчас не напишешь, то сучок прочитаешь свою фамилию на доске возле директората в списке отчисленных!
Бякин смутился, нет, он не напугался гэбэшника алкоголика, но такой напор совсем не ожидал. Антону показалось, что Барсуков сам напуган и сам очень волнуется.
– Вообще-то Бякин таких ка ты надо в лагеря отправлять! Тебя и твоих патлатых друзей из вашего сраного ансамбля! Вы какую музыку вообще играете? Вы кого в кумиры возвели! Я вас сучков насковь вижу!
Антон молча сидел и слушал этот монолог «Генриха VI». Запах перегара немного мутил. Кудряво - лысеющий капитан выгладил немного смешным. Бякин вдруг понял, почему этот человек тут орет и пьёт, как портовый грузчик. Возможно, карьера в КГБ у него не заладилась, и вот отправили сюда этого человека «вырабатывать пенсию». А он, наверное, мечтал настоящих шпионов ловить. А он мечтал об опасных заданиях! А тут, сопливые студенты! Тут невольно пить начнёшь!
– Ты что сидишь, как истукан?! Взвизгнул Барсуков и зашёлся в приступе кашля.
Гэбэшник окончательно побагровел. Жилы на висках вздулись. Барсуков словно старый пёс гавкал, закрыв рот ладошкой. Антону показалось ещё мгновение и начальника четвёртого отдела вырвет прямо на стол. На документы. Олег Петрович соскочил со стула и подошёл к окну. На подоконнике стоял графин с водой. Гэбэшник выпил залпом целый стакан. Ему немного стало легче.
Олег Петрович, вернулся на своё место и расстегнув пуговицу на форменной рубашке – снял зелёный форменный галстук.
– Я не понял, Бякин чего не пишешь - то?
– Да я не могу это писать. Это ведь не так было, – осторожно ответил Антон.
– Как не так? А кто тогда заставил тебя на коня сесть? Кто? Не Шпатель что ли?
– Ну, он не заставил, а дал команду. Я в принципе мог отказаться?
– Что?!!! – лицо Барсукова вновь налилось кровью. – Ты хочешь сказать, что сам добровольно стал соучастником этой мерзкой антисоветской выходки?!! Ты понимаешь Бякин, в какую историю пытаешься вляпаться? Понимаешь? Ту уже не отчисление тут, похуже!
– Я ничего такого не делал! Просто кони сами как-то стихийно!
– Ничего стихийного у этих сионистов не бывает! Они все спланировали! А ты выполнил! Короче Бякин или пишешь, как я тебе говорю, или разговор будет уже в другом месте и другом помещении!
Антон задумался. Тревога все - таки охватило его сознание. Барсуков, скорее всего, говорил искренне.
– Так, я писал уже все. Ка я могу все сначала писать, да ещё не так как писал в первый раз! И еще. Писал - то я вашему коллеге, как я понял, и он вообще из вашего главного управления будет!
– Да знаю, я! Знаю! – отмахнулся Барсуков. – Но, обстоятельства изменились! И сейчас нужно написать, как я тебе говорю!
– Да, но эта неправда. И Шпатель вовсе не плани… – но Бякин не договорил.
Барсуков подскочил со своего стула и, нагнувшись вперёд, схватил Антона за грудки. Подтянул к себе и, дыша ему прямо в лицо перегаром зашипел:
– Правду сучок хочешь?! А ты знаешь, кто такой Шпатель?! Нет, так я тебе расскажу! – начальник четвёртого отдела тяжело дышал.
Антон замер. Испуг заполз в его тело и овладел им. Руки и ноги похолодели.
«Неужели Шпатель какой-то шпион?! Нет! Не может быть!» – мелькнула мысль.
Они так и смотрели друг – другу в глаза несколько секунд. Затем Барсуков отпрянул и развалился в своём кресле, продолжая тяжело дышать. Он расстегнул две пуговицы на своей форменной рубашке и закрыл глаза. Просидел так ещё немного, и через некоторые время сказал:
– Шпатель сионист. И тебе Бякин, надо сделать всё, чтобы мы смогли раздавить эту гадину! Эту сволочь, которая окопалась тут, у нас.
– Извините, Олег Петрович, но я не знаю, кто такой сионист? – буркнул Бякин.
– Что, правда?! Или дуру включил?!!  – Барсуков устало махнул рукой. – Сионист Бякин, это враг советской власти. Да и не только советской! Сионисты Бякин мечтают захватить весь мир! А пока, целью сионистов является возрождение их сраного жидовского еврейского народа на его исторической родине! Что бы там убивать палестинцев и арабов и вести против нашей родины Бякин пока холодную подрывную войну!
Бякин вздохнул. Он посмотрел на Барсукова пытаясь понять, а верит ли он сам своим словам.
Антон понял, что этот человек верит, и тем всё равно спросил:
– А при чем тут Шпатель?
– Тьфу, ты! Шпатель и есть сионист! Он еврей! Чистокровный жид! Жена его жидовка, сын еврей, и жена сына еврейка. Но, не это страшное, сынок вместе с дочуркой, получили тут образование, мы их вырастили, выкормили, а они взяли и плюнули нам в лицо, убежали в свой сраный Израиль!  А теперь, теперь Бякин, весь этот змеиный выродок и папашку с мамашкой хотят к себе переманить! Да, что там переманить, уже переманили! Шпатель написал прошение на выезд! Понимаешь Бякин! На выезд из страны!
Антон обомлел. Лев Арнольдович. Принципиальный и строгий, но честный преподаватель и вот так…
– И, что, он уедет? – выдавил из себя Антон.
– Уедет Бякин, если мы с тобой его не остановим! А остановить его наше с тобой гражданское право и обязанность! Если ты любишь свою родину, обязан мне помочь! Нам помочь! – пафосно заявил гэбэшник.
Антон покачал головой. Он посмотрел на начальника четвёртого отдела, затем на окно, вернее на подоконник, где стоял графин с водой.
– А может, опустить его? Если ему так хочется к сыну, ехать туда, пусть едет? – осторожно спросил Бякин.
Барсуков чуть не подавился собственной слюной. Он поперхнулся и вновь закашлялся. Антону показалось, что даже Дзержинский, портрет которого висел у гэбэшника за спиной – поморщился. «Железный Феликс», наверное, тоже уже не может переносить этот затхлый перегар и постоянный кашель, по звуку – больше похожий на рвоту.
Олег Петрович вновь соскочил со стула и подлетел к подоконнику. На этот раз воду из графина он пил прямо из горлышка. Причём, часть воды текла струйками по его рубахе и кителю.
Барсуков тяжело отдышался, подойдя к Бякину сзади, навалился ему на плечи всем телом и сжав рукой его шею, зашипел:
– Да, ты что Бякин?!! Ты, что подписку не давал о секретности?! Ты, что не знаешь, что на Сибмаше выпускают?! На нашем с тобой родном заводе?! Что вы пускают?! А Шпатель, Шпатель, тоже знает и, мы не знаем, как глубоко он знает!!!
– Ну, он же преподаватель физики, – взмолился Антон, ему было очень больно, от бульдожьей хватки гэбешника.
– А, ты точно знаешь, что все эти годы он только физику изучал? Точно? Выпустить этого гада из страны – преступление перед родиной! – Олег Петрович оттолкнулся от Антона и вновь тяжело задышал.
– Так, вы не выпускайте, вы же можете. Пусть сидит тут.
– Нет, понимаешь, понимаешь Бякин. Он, не должен тут сидеть. Он должен сидеть в тюрьме! В зоне! Там надёжней и нам есть весомый повод оказать ему в выезде! Уголовников -то мы не выпускаем!
– Вы хотите его посадить? – с ужасом воскликнул Бякин.
– А, ты как думал?! – Барсуков вновь сколнился над Антоном.
Глаза, вновь налились кровью. Щеки вообще стали пунцовыми.
– Ты, что ж думаешь, просто все так? Он сионист! Он вон, как тебя подставил, он вон как ловко все разыграл! Короче Бякин, или ты пишешь сейчас всё, что я тебе говорю, или пойдёшь со своим дружком сионистом тоже по этапу! Решай! – как-то злорадно, с издёвкой, сказал алкаш в форме гэбэшника.
Антон замумался. Ему вновь стало страшно. Как там, в больнице, когда он беседовал с «человеком в гражданском». Страх сковал тело. Во рту пересохло. Почему-то Бякин вдруг представил лицо своей мамы, заплаканное лицо. Рыдающую Зою. Где-то далеко грохнули тюремные решётки.
Лай собак.
Страшно!
Барсуков медленно обошёл стол. Снял китель и повесил его на спинку стула. Олег Петрович выдвинул ящик и положил пред Антоном чистый листок. Небрежно сверху бросил шариковую ручку.
– Пиши Бякин! Тюрьма сломает тебя. Жизнь в канализацию пустишь…
Антон неуверенно потянулся за ручкой. Взял бумагу. Сердце стучало. В висках молотобойцы лупили по наковальне.
Тук-тук.
«Вот так просто, просто заставили написать. И я сломался. Я считал себя сильным. Какой там сильный? Кому охота, вот так, в восемнадцать лет пойти по этапу? А сколько, таких как я?! Могу ли я вот так сказать нет? Нет, страшно, да и кому это нужно? Мне кто ближе Шпатель, или моя мама, папа? Нет. Я не могу отказаться. Как противно. Я не могу…» – стучали мысли в голове.
И в этот момент зазвонил телефон. Нет, не зазвонил, а противно мерзко затрещал. Толстый зашарпанный красный аппарат. От сигнала немного потрясывалась трубка. Барсуков изменился в лице. Из уверенного и циничного начальника четвёртого отдела, он в мгновение превратился в испуганного и забитого мужичка.
Олег Петрович как-то осторожно, снял трубку и приложил её к уху:
– Алло! Капитан Барсуков на связи! Слушаю!
На том конце провода, что-то долго говорили. После каждого слова у гэбэшника менялось лицо. Он совсем сник. В конце телефонного монолога лишь пробормотал в ответ:
– Так, точно, слушаюсь! Понял, будет выполнено!
Барсуков неуверенно положил трубку на аппарат. Вновь тяжело задышал. Он словно был в прострации. Не видел Бякина. Как будто его совсем рядом не было. Гэбэшник нагнулся и открыл тумбочку сбоку стола. Достал оттуда початую бутылку водки и стакан. Не обращая внимания на Антона, налил себе полный и залпом выпил.
Затем зажмурил глаза и несколько секунд не дышал. Антон обомлел. Что такого могли сказать по телефону этому бесстрашному и злобному чекисту? Что?!
Барсуков выдохнул, открыв глаза, зло посмотрел на Бякина и, махнув рукой, зло бросил:
– Пошёл вон! Придешь позже! Вон пошёл!!!
Антон неуверенно встал со стула и тихо вышел из кабинета. Перед тем, как его покинуть, он увидел, что Барсуков наливал себе ещё один стакан водки.
Пустота. Пустота и тревога. В ушах звучит какой-то гул. Мысли путаются. Бежать. Как хочется просто бежать!
Ненавидеть себя! В такие минуты можно только ненавидеть себя!
Какой я трусливый человек! Какой! А вообще есть смелые люди? Нет! Наверное, смелых людей просто нет!
Антон бежал по коридору! Длинному пустому коридору!
«Господи, может жизнь и есть – длинный пустой коридор! И комнаты, комнаты остановок они временны, а в конце коридора? Что? Что в конце коридора? У меня какие-то не нормальные мысли? Можно сойти с ума!» - Антон путался не то в мыслях, не то в своих страхах.
Шутка ли, молодой совсем человек. Который считает себя взрослым, вдруг понимает, что он никакой не взрослый, а совершенно слабый маленький, не имеющий возможность даже контролировать себя и свои эмоции – мальчишка! Это страшно, страшно для сознания!
«Вот так, вот так, этот человек, которого я ненавидел, этот Шпатель, он просто вот так будет сметен, сметен с этой горы под названием существование! А что делать? Что? Защищать его? Зачем? А я… я как? Как я?! Может, я тоже буду сметен, путается все! Как там, в романе Молодая Гвардия, над которой я смеялся, что они чувствовали, когда готовы были идти на смерть в шахту, шурф, за что, чтобы, не быть предателем? Я смеялся и не мог представить, а тут, тут я, нет, это конечно нельзя сравнивать! Молодая гвардия и я, и Шпатель, просто вот так нельзя! Это, не одно, и тоже! Но, человек? Человек, как?! Его, а что он мне?!» - мысли путаются.
Шаги по коридору. Шаги и страх.
«Там, тогда, эти листы, эти жёлтые листы, с плохими, просто не пропечатанными буквами. Эти листы. Я делал вид, что читаю их, просто так из моды. Эти листы, я тогда куражился, сам над собой, делал вид что я «такой умный». Когда мне дали эти листы, этот чертов роман «Архипелаг ГУЛАГ», где ничего не понятно, где все трудно читать и неохота читать все скучно! Но, он модный и запрещённый! Напечатанный от руки? А я дурак, даже не понял, почему он запрещённый! Он ведь такой скучный… ничего там нет интересного… ничего? Уж так ли ничего?» - крутилась в голове метель.
Антон вспомнил, как полгода назад ему дали почитать кипу листов сшитую чёрной суровой ниткой. Эту папку прятали как бомбу. Это папку его знакомый и приятель Генка Штупаев, прятал и нёс вечером, как взрывчатку. И дал ему на неделю! А он, он начал читать? И что… скучно было скучно… и вот сейчас, вспоминая, тот текст на пожелтевших страницах, Антон вдруг вспомнил, как его заинтересовала всего лишь одна глава … про пытки. Да, да, про пытки. Про то, как выбивают признание… там в тюрьме!
«А, что изменилось? Может «там» ничего и не изменилось? И будут путать? Господи, страшно, нет, это нельзя выдержать. Но если я это не выдержу, то Шпатель, Шпатель точно не выдержит. Ну и что? Ну и чёрт с ним? Мне то что?» – мысли были похожи на фигурки цветных стёкол в калейдоскопе. Разные и каждый раз неожиданные повороты общей картинки!
Антон тяжело дышал… звон, звон в ушах и где-то далеко от него крики, нет, это не крики, это слова…
– Антон! Что с тобой?! – тряс за плечо Бякина Сергей Толстихин, — Тоха, приди в себя! Что с тобой?
Антон очнулся, как от страшного сна и осмотрелся. Он понял, что находится в их коморке с музыкальными инструментами возле актового зала. Рядом с ним стоял Сергей и Димка Прохоров. Они с тревогой смотрели на него.
– А парни, я это, я просто немного запарился.
– Видим, запарился. Ты, где был? – донимал его Димка.
– Я, я это, я был,… я был у особиста…
– У Барсукова что ли?! И что?! Что происходит?! Ты несешь, какую-то идиотскую бессмыслицу. Что там он тебе говорил?! Тебя, что из техана отчисляют?! Что тебе барсук говорил? – пытал его Серега.
– Да разное, говорил, в общем, я попал. Ой, как попал.
– Да мы уже поняли и все - таки? – Толстихин немного разозлился на Антона.
Бякин отмахнулся и тяжело вздохнул:
– Короче. Не поверите, но он требует, чтобы я донос на Шпателя настрочил.
– Донос, что за донос?
– Ну, просто донос. Требует, чтобы я написал, что это он все подстроил с конем на демонстрации...
– Требует? Зачем? И зачем он все на Шпателя свалить - то хочет? – допытывался Димка.
– Вот хочет. В общем, он не хочет, чтобы Шпатель вообще вышел, как он сам говорит, сухим из воды…
– Ничего не пойму? При чем тут Шпатель?! При чем тут ты?! Что про тебя то говорит?! Что он угрожает? – требовал конкретики Серега.
– Да сейчас расскажу. Как бы вам это сказать. Боюсь я. Мне вообще-то не хочется вам говорить. И для меня опасно будет. И для вас. Нельзя говорить, но охота рассказать!
– Что? Что несёшь - то? Почему нельзя нам?
Да и чего такое опасное? Что, опасного - то для нас? – не унимался Димка.
– Ой, пацаны, лучше не знать…
 Антон вновь махнул рукой.
Он, был бледный и как, ему самому казалось – слабый. Руки, непроизвольно тряслись. Он вдруг ощутил, что все это не происходит с ним. Вернее все это происходит с кем-то другим. А он, он Антон Бякин, на все это смотрит как будто со стороны.
– Я парни, правда, боюсь вам рассказывать… – вы давил из себя Антон.
Серега и Димка стояли ошарашенные. Нервозность и страх, словно вирус, передался и им. Антон решил, что их нужно успокоить.
Но в этот момент открылась дверь и, в каморку зашёл Олег Брунов. Его патлы сегодня были в особенном беспорядке. Это походило на застывший «взрыв из волос». Олег зашёл в помещение и даже не поздоровался. Он кинул в угол сумку с конспектами, ничего не говоря, молча прошёл к ударной установке. Сел за барабаны и ни с того, ни с сего начал бить палочками по круглым пластикам томов и бонгов.
Звуки заполнили каморку. Ритм был, то чёткий, то ломанный и хаотичный. В принципе, Олег умел играть на ударной установке. У него неплохо получалось, выстукивать самые сложные ритмы. Но сейчас, сейчас! Олег словно был в особенном ударе. Сложные переходы с одного на другой барабан, звон тарелок. Парни стояли шокированными. Антон даже непроизвольно открыл рот.
А Олег все долбил и долбил…
Наконец, все закончилось.
Тишина, на этот раз - особенно пронзительная накрыла комнату. Где-то посредине, в душном воздухе замкнутого помещения, словно застыли металлические колебания от тарелок и хэда.
– Ещё один, – пробубнил Сергей.
– Вы, что сегодня сговорились. Один пришёл, как сумасшедший всякую ерунду несёт! Второй пришёл, долбит и ничего не говорит. Сегодня день милиции, вы, что так его отмечаете? – прикрикнул зло Димка.
Антон вздохнул и потупил глаза в пол. А Олег вылез из-за ударной установки и, щёлкнув пальцами, словно фокусник, закурил. Прямо тут, нагло и бесцеремонно. Это никто не делал. Это было под запретом. Но сейчас, сейчас Олег нарушил табу. Он был возбуждён, хотя старался казаться спокойным и выдержанным. Было слышно лишь, нервное шипение воздуха, вырывающееся вместе с дымом из его рта.
Друзья его не торопили. Никто не хотел его торопить, все ждали – когда он сам заговорит. Олег затянулся ещё пару раз и, затушив сигарету о подошву своего ботинка, бросил бычок в угол.
– Все начинается и все заканчивается. Я вам сейчас такое скажу… в общем, у нас перемены. Бричем, наверное, эти перемены будут значительными.
Никто не отреагировал на его новость. Все понимали, он обязательно добавит какую-то подробность. И он добавил:
– Конечно не совсем у нас. А у нас у всех. У нас и ещё у всех, – Олег грустно ухмыльнулся. – У всей страны в общем.
Первым не выдержал Сергей:
– Ты, что тут шутишь? Революция, что ли?! Что за новость для всей страны?! Зимний взяли? Аврору угнали?
Олег скривил губы и мотнул своими не расчёсанными волосами. Они словно длинная и тонкая лапша, разлетелись на какое-то мгновение и опять улеглись к нему на плечи.
– Да говори уже! Что паузу держишь на семь тактов! - вспылил Димка.
Олег покачал головой и, почесав подбородок, тихо вымолвил:
– У нас умер правитель. У нас умер главный, только, что сказали мне по секрету…
Все сразу поняли, что значит «по секрету». Конечно же, источником информации был его родственник, преподаватель с кафедры электротехники Сергей Петрович Салуянов – художественный руководитель ВИА техникума и двоюродный брат Олега.
– Поясни, поясни, какой ещё главный? Директор техникума? Он, что умер?
– Да какой там директор техникума?! – отмахнулся Олег. – Брежнев помер. Наш дорогой Леонид Ильич… – сказал Брунов.
Все вновь обомлели. И вновь повисла тишина.
Новость, витала где-то посредине каморки. Она, сначала даже не воспринималась никем из присутствующих.
Набор звуков!
Просто слова.
Брежнев умер.
Звучит просто. Но где-то там за простотой скрывается тревога, большая тревога и угроза. Антон вдруг понял, что напугался еще больше, чем в кабинете у особиста.
Хотя, этот испуг был не совсем такой, как там у Барсукова. Он был какой-то глобальный. Антону вдруг показалось, вернее у него перед глазами пронеслась картинка, какого-то вселенского потопа. Катастрофы!
Он вспомнил непроизвольно, как когда-то в детстве ему приснился страшный сон. По его родному Красноярску маршем идут китай2смкие солдаты. Просто так идут красивым строем и поэт! Они идут по его городу. Спокойно чеканя шаг. Они идут – захватчики. А он, он мальчишка бежит рядом!
Китайцы! Конечно после американцев – это первые враги! Они хотят напасть на Советский союз! Вот, вот это страшный сон, а он мальчишка понимает, какая беда опустилась, зашла в его город.
Это война! Война!
И скоро все будет, как в страшном кино про Великую Отечественную… будут выстрелы и взрывы! И они будут не понарошку, а реально! И этот приторный страх… он обволок горло и губы. И даже когда Антон проснулся, он продолжал бояться, продолжал!
И вот сейчас! Точно такое же чувство! Как после того сна, с китайскими солдатами! Только на этот раз, ожидание чего-то более страшного! А вдруг?! Вдруг американцы уже запустили свои стартовые комплексы баллистических ракет с ядерным оружием?
А вдруг?!!
Вдруг эти самые ракеты уже летят к его стране, городу…
Бред, бред конечно, но какой-то очень реалистичный.
Первым тишину нарушил Сергей:
– А может все это фуфло? Может липа? Чёй-то Брежневу умирать?! И в праздник? В день милиции?!
– Ты, что дурак? В праздник… ты вспомни скока ему лет? Он ведь еле ходит и говорит! Да и смерти то пофиг! День милиции или день рыбака, - парировал Олег.
– Да ну не верю, не может быть! – Димка это сказал неуверенно.
Он, словно хотел, чтобы его поддержали, но сам не верил в свой протест.
– Может, может быть, Дима,- заверил Брунов. – И еще, если не верите… что это так, то тогда, что по радио, все время «Лебединое озеро» играет?!
– А оно… играет?! – переспросил Сергей.
– Да, хочешь, послушай! – Олег подошёл к двери.
Возле нее, на стене, висела коробка проводного радио. Такая обычная коробка, с динамиком и чёрной ручкой в углу. Серая невзрачная коробка, на которую обычно никто и внимания-то не обращал. Она там, что-то тихонько бурчала – голосом диктора, или издавала какую-то незамысловатую мелодию советских радиопередач.
И вот сейчас! Сейчас все смотрели на неё, как на детектор правды!
Олег, крутанул ручку и в каморку ворвались звуки бессмертной музыки Петра Ильича Чайковского…
– Ну, что я вам говорю?! – прикрикнул Олег.
Все тяжело вздохнули. Это было, какое-то нелепое молчание. Обречённое. Согласие с чем-то страшным. Сквозь музыку «Лебединого озера» глухо прозвучал голос Антона:
– Ребята! Все верно! Я понял!
– Что, ты понял?! – недоверчиво откликнулся Олег.
– Я понял, почему меня выгнал из кабинета Барсуков! Ему позвонили, и он меня выгнал! Ему сказали правду. Ему позвонили и сказали, что Брежнев умер. Он сразу, поверьте, сразу изменился в лице! И выгнал меня. Причем, не стесняясь меня, выпил стакан водки! Ему сказали, и он выгнал меня, не договорив! Не взяв показания на Шпателя! Значит – это правда! Брежнев, правда, умер. Все сходится!
– Ты был в особом отделе у Барсукова?! – настороженно спросил Брунов.
– Да, он меня вызвал.
– Он тебя вызвал, писать показания?!!
– Да, на Шпателя… я не знаю вот что делать?
– А, что за показания?! – не унимался Олег.
– Я вот и хотел рассказать. Не знаю, что делать. И вот сейчас…
Антон рассказал друзьям о своём визите в кабинет Барсукова. Бричем рассказал все подробно, он даже изображал Барсукова и пытался копировать его движения и речь.
Друзья слушали его молча. Они стояли и смотрели, на эту почти театральную постановку. Мрачнее всех был Олег. Он был самый старший и, наверное, больше своих друзей понимал, значимость этого диалога в кабинете кагэбэшника.
Когда Антон закончил свой рассказ, именно Олег первым решился сказать. Правда сначала, он вновь бесцеремонно закурил. Сев на стул, Брунов, откинулся на спинку и вытянув вперед ноги, зло выдавил из себя:
– Ты попал в переплет. И не просто переплёт, а в жернова, в шестерёнки системы, ты попал старина! Тоха, тебе придётся сделать выбор.
– Что ты имеешь в виду? Что мне делать?!
– Да и выбора особого то у тебя нет. Тебе придётся сдать Шпателя.
– Как сдать?
– Так, просто, и с потрохами. Более того! Я бы советовал всё свалить на него! Все! И тогда, тогда все будет хорошо.
– Как так, свалить? Как? Оговорить его? – не поверил своим ушам Антон.
Он смотрел на спокойного, и какого-то циничного, как ему показалось – Брунова и не верил, что он может это сказать.
А Олег продолжал курить, как ни в чем не бывало и, прищурив один глаз спокойно и как-то даже немного весело сказал:
– Ну, что ты смотришь на меня? Ты вообще понимаешь? Что сейчас тебе жизнь просто сломать могут. Понимаешь? Я понимаю, И тут выбор такой или ты или Шпатель. Причём, причём если анализировать твои же слова и твой рассказ о Барсукове, Шпатель – отработанный материал. И ты не сможешь его никак спасти. Он уже обречён.
– Нет, но почему?
– Да потому Антоша, что его обрекли уже. Он уже никто! А ты, ты ещё можешь выкарабкаться!
– Как так?! Что ты говоришь?! Что Шпатель сделал такого, что ты так о нем говоришь?!
– Он не сделал ничего такого. Ничего. Более того! Он хороший мужик. И мне, даже нравится. Но, есть одна заковырка, которая сделает его окончательно козлом отпущения.
– Заковырка, что за заковырка?!
– Хм, простая и маленькая. Заковырка его биографии и природной особенности. Он еврей Тоха, понимаешь. Он еврей!
– И что?!
– И ничего… быть евреем в нашей стране не очень почётно, да и иметь родственников в Израиле или просто за кордоном тоже – приговор. На биографии и может быть судьбе. А у Шпателя, как ты сам говоришь, это пятно ещё и зовёт и манит. Так что…
– Так, что?! – не унимался Антон. – Что, теперь его закопать?!
– Нет, ты посмотри на него?! А, что?! Что ты можешь сделать?! – Олег докурил сигарету и опять затушил бычок о подошву. – И вообще, что ты ко мне обращаешься как к майору КГБ? Я просто констатирую факт.
Антон тяжело дышал. Он опустил глаза и тоже сел рядом с Олегом на стул. Сергей, встрепенулся, словно опомнившись, что он упускает возможность вступить в этот диалог, медленно подошёл к Бякину и тихо молвил:
– Тоха, я думаю, Олег прав.
Антон ничего не ответил. Ему даже не хотелось это делать. Он вновь отчаянно старался разогнать какие-то мрачные и пёстро - тревожные мысли. Он лишь сжал кулаки и закачал головой.
– Пойми Антон, тебе жить. В этой стране. И как все дальше повернётся. А Шпатель, Шпатель может ещё и уедет, – добивал его Брунов.
И тут Антон, словно упёртый конь в бурной, весенней воде, бросился против течения:
– Да он не уедет, если я не напишу это чертово показание! – рыкнул Бякин.
– Ну, так напиши, что с тебя убудет? – пожал плечами Олег.
– То есть, ты считаешь, что я должен закопать человека?! Просто вот так?!
– Ты рассуждаешь как-то пафосно! Книжек начитался?! Это не книга и не кино. Это твоя жизнь!
Антон вдруг понял, что доводы Олега действительно перевешивают все его контр аргументы. И вообще Олег показался ему, каким-то через - чур взрослым. Каким-то чужим и слишком расчётливым. Каким-то, приторно - правильным и даже похожим на преподавателя. Похожим, на какого-то сухаря из райкома ВЛКСМ. Это был не тот Олег – бунтарь, патлатый рокер и почти хиппи с комсомольским значком. 
«Неужели таким буду и я? Почему буду. Я тоже такой же. Чем я отличаюсь от него? Возрастом. Просто он более опытный в жизни. Он служил. Он боле самостоятельный. А так я такой же. И я буду делать и поступать, наверное, так же. И мыслить. А, правда, что тут такого? Что кому я докажу? Зачем? Страшно все это, попасть в тюрьму ради этого Шпателя? Да зачем это мне? Прав Брунов!» – как-то предательски замелькали соглашательские мысли.
И вдруг среди этого расчётливого бреда – он увидел лицо Шпателя. Его простое лицо. Он стоит и смотрит. Просто стоит и смотрит. Антон вновь зажмурился.
Страшно.
Просто страшно.
И тут, и туту как глоток воды в пустыне. Как облегчение после дневной жары. Слова… обычные слова.
Но в них зазвучала надежда.
Олег потрепал Бякина за волосы. Просто так по-дружески и сказал:
– Хотя у тебя есть сейчас козырь. Это ситуация, неразбериха. Пока тут траур будет, Брежнева пока похоронят, Барсуков о тебе не вспомнит. Но потом…
Олег Брунов сказал это, как пророк.
Он сам загордился своей фразой. Она была весома. Словно приговор из уст судьи!
– А, что потом? Что делать-то? – обречённо, но в тоже время с надеждой переспросил Антон.
– Да послушай ты Олега! – Сергей хлопнул по плечу другу. – Он верно говорит!
– Я не хочу топить Шпателя, правда, не хочу. Мне, мне страшно и как-то … ну, не знаю я,… понимаю, но противно, – Антон махнул рукой и тяжело вздохнул.
– Ну, тогда слушай ещё совет. Если он тебе нужен. Иди и вынеси эту проблему на обсуждение! Переложи ее на другие плечи! – делово добавил Олег и ухмыльнулся.
– Переложить, на другие плечи, это как?!!
– Просто. Иди к Синицыной! Иди и все ей расскажи! Это будет шах королю, а курица, поверь, старая интриганка и точно найдёт правильный выход из этой ситуации. Синица – еще та птица! – Брунов кивнул головой и, вытянув вперёд руку, задрал вверх большой палец.
– Да ну! Нет! – запротестовал Антон.
Он не хотел даже об этом думать! Идти к Синицыной, лучше сходить в особый отдел. Нет только не это! Нет!
– Да Антон, да это самый грамотный ход. Но, а не хочешь его делать, тогда пиши показания на Шпателя. Больше никак!



***



Он шёл по улице и ловил губами холодный воздух. Он всматривался в лица прохожих и ничего не мог понять. Серые силуэты и чёрные автомобили. А на углах домов красные пятна. Это флаги их не успели ещё снять после праздника. После ноябрьских праздников они как подбитые пленённые снегири висят на каждом углу.
Он вырвался из здания техникума. Он не хотел там оставаться. Противно и душно. И тревожно, главное там очень тревожно. Эта тревога не проходит. Он понял, что она не пройдёт.
«Теперь это моё нормальное состояние? Теперь это норма?! Я просто не выдержу напряжения. Я просто лопну от напряжения!» - стучали мысли в висках.
Он растворится в этом напряжении, как в кислоте. Страх и тревога – вот она моральная серная кислота. Она растворит человека до последней клетки. И как будто его не было. Он исчезнет! Как будто не существовало всего этого сложного в биологическом отношении организма и существа.
Бежать, бежать куда попало, просто бежать. А навстречу идут люди. Они просто идут по своим делам по своим нуждам и заботам. Идут. Некоторые улыбаются. Кто-то угрюм. Кто-то весел, кто-то зол. Но они каждый в отдельности не хотят понимать и вникать в проблемы друг друга. Они все живут по отдельности. Им так легче…
И что им до смерти Брежнева?! Они еще не знают. Они ещё не могу знать, что в стране уже начались, какие-то процессы. А может им все равно?! А может им так легче!
Брежнев, кто он такой для них? А для кого он вообще, что-то значит? И значит ли? Нет, конечно, многие так не думают, но, если капнуть в душе – он им безразличен. Просто это привычный фактор их жизни. И обычной не меняющейся годами – жизни.
Бежать. Бежать, но куда?
Антон очнулся и понял, что ходит кругами. Он вернулся назад к своему дому, и вот опять идёт в сторону техникума. Опять. Ноги слово на автопилоте несут его назад в учебное заведение. Тащат его назад.
«А ведь, правда, не спрятаться? А может правда все это так и должно быть? И шпатель просто отработанный материал? Он ведь не лучше моей мамы? Он ведь даже не может с ней сравнится. Почему я ради него должен жертвовать ей?»
Когда он вернулся назад в техникум, в нем было уже не много народа. Полупустые коридоры. Утренние занятия закончились. Поэтому в здании, скорее всего, остались лишь редкие старшекурсники по каким-то неотложным делам.
Он понял, что идёт как-то целенаправленно. Он знает куда идти. Вот лестница, вот коридор, а вот кабинеты руководителей отделений и директора. Вот нужные двери. Вернее, они сейчас не нужные. Они сейчас судьбоносные
Но зачем он сюда идёт. Обычно в этот закуток здания под названием «учебная часть» студента и калачом, не заманишь, а тут? И страшно и какая-то надежда.
Навстречу попался незнакомый преподаватель, но Антон с ним поздоровался, так машинально, по привычке, по этикету. Преподаватель седой мужчина недоверчиво посмотрел на него и что-то буркнул в ответ. Все равно! Все равно, что он сказал.
Вот эта дверь! Вот она!
Антон задержал дыхание и надвил на ручку больше похожую на маленькую хоккейную клюшку. Она дёрнулась и повернулась. Дверь бесшумно поддалась и он засунул голову внутрь кабинета.
Синицына сидела за своим письменным столом к Антону спиной и смотрелась в маленькое зеркальце в пудренице. Она как-то по-детски натягивала губки. Её стройная фигура в такой позе была особенно грациозна. Тонкая талия и высокая грудь. Сквозь ослепительно белую блузку виден силуэт бюстгальтера.
Антон все это успел рассмотреть за мгновение. Он сам поймал себя на мысли что успел это сделать, прежде чем вымолвил из себя звук:
– Надежда Петровна, можно?
Синицына вздрогнула и, немного смутилась, как показалось Бякину. Легкая румяна окутала ее щеки. Женщина закрыла пудреницу и торопливо убрала её в верхний ящик стола. Затем встала со стула. На спинке которого, висел жакет. Синицына одела его и слово, придя в себя, пристально посмотрела в глаза Антону.
– Ну что там встал, входи.
– Я к вам по делу.
– Я уже поняла. И причём дайка я угадаю. Дело - то срочное. И дело то важное. Причём настолько важное, что тебе именно ко мне надо было прийти. Больше не к кому. Правда?
– Угу,… – виновато отозвался Антон.
– Ладно, снимай куртку и садись.
Бякин снял куртку и бросил её на стулья что стояли вдоль стены. Синицына подошла к окну, взяла с подоконника блестящий электрочайник и поставив его на пол – воткнула в розетку.
– Ну, чай пить будешь?
Антон опустил глаза и вздохнул:
– Не до чая мне сейчас…
– Знаю Бякин, знаю. Тебе надо думать, куда ты пойдешь работать, когда мы тебя отчислим. Вот сейчас попьём чаю и я дам тебе совет. Кстати, что ты умеешь делать? – цинично и с усмешкой спросила Надежда Петровна.
– Я, не знаю, что умею.
Антон совсем скис. Он рассчитывал, что Синицына, как-то по-другому встретит его. А тут, тут сразу приговор…
– Ладно, ничего такого страшного. Будешь рабочим. В нашей стране рабочие между прочим – руководящий и направляющий класс. Гегемоны! И ты будешь гегемоном! Что тут такого страшно? В тюрьму не посадят, а ведь могли за такое! Но наш народ гуманный, а наша власть очень мудрая! Что бы сажать за такие выходки с конями! Это ж надо так опозорить родной техникум! Ужас! У директора чуть инфаркт не случился, его таблетками и валерьянкой отпаивали. Ужас и позор! Все, все Бякин, ты допрыгался. Доигрался в своём ансамбле. Досочинялся своих печенок! И скажи спасибо, что я уговорила тебя просто отчислить. Просто так, без скандала. Скажи спасибо, что в тюрьму не посадят! – Синицына, говорила это монотонно, и как-то, как показалось Антону, не искренне.
Он грустно улыбнулся и, покачав головой ответил:
– Ещё не известно может, посадят…
– Что? – вздрогнула Надежда Петровна. – Кто посадит?!
– Да Барсуков… он грозил… вообще-то Надежда Петровна я пришёл к вам за помощью и за советом.
Женщина внимательно посмотрела на него. В её взгляде уже не было, как показалось Антону суровой преподавательской решительности. Уже не было той искры жёсткости и осуждения. Может быть где-то там, в глубине её глаз мелькнула искорка сочувствия. Но она потухла. Надежда Петровна отвела взгляд и встрепенувшись подошла к чайнику и выдернула шнур из розетки. Она молча налила кипяток в чашки и добавила туда заварки из небольшого стаканчика.
«У неё нет заварника. Может ей заварник подарить» - нелепо и несуразно, неуместно моменту подумал Бякин.
Синицына взяла один из стульев, что стояли вдоль стены, и поставила его напротив Антона. Села и закинув, нога на ногу, покачала носочком тёмно-синего туфля. Она молчала. Бякин тоже молчал.
И наконец, Надежда Петровна не выдержала:
– Так, так, Барсуков. Ну-ка рассказывай, что там он тебе наговорил?! – приказным тоном, нахмурив брови, сказала Надежда Петровна.
Антон вдруг вновь ощутил запах ее духов. Он даже немного смутился. Он был таким приятным и зовущим.
– Ну, говори. Что, там Барсуков, он давил? Он пугал?! – в голосе Синицыной прорезались нотки злости.
Но, это были обнадёжившие нотки. Это были нотки, дающие надежду.
– Да, он обещал меня посадить, если я не пойду ему навстречу. Вернее, не выполню его условие. Вот так.
– Что за условие?
– Барсуков говорил мне не разглашаться… вернее, не стоит мне об этом говорить. Я думаю, он не обрадуется, если я вам это расскажу. Вернее, он точно разозлится, если я расскажу вам причину…
– Ну, это мы ещё посмотрим, как разозлится этот алкаш. Что он там тебе наплёл? – прикрикнула Синицына.
Бякин понял, что она разозлилась окончательно, но это была злость союзника.
Антон, рассказал про разговор Барсукова в его кабинете. Особенно подробно, Бякин рассказал про Шпателя и про демонстрацию, и про то, что это всё это произошедшее с конями и будёновцами – страшная случайность. Синицына слушала молча. Она, то кивала головой, то замирала. Когда Антон окончила рассказ, Надежда Петровна, посмотрела ему в глаза и тихо спросила:
– Ты об этом, кому ни будь, кроме меня говорил?
– Нет, - соврал Антон, понимая, что про своих друзей в эту минуты говорить, точно не стоит.
– Хорошо, что так. Хорошо, что сразу пришёл ко мне. Кстати, когда ты сюда шел – тебя кто ни будь, видел?!
– Да нет. Хотя… видел один препод. Седой такой, высокий. Он у нас не вел. Я не знаю, что он ведёт, но не на нашей специальности точно.
– А, это Егор Кузьмич. Старовойтенко. Ладно, не беспокойся за него. Он старый маразматик и ничего не помнит. Он лекции то еле-еле читает. Мы его так, из жалости на пенсию не выводим. Ладно.
Синицына сложила руки, крест-накрест и задумалась. Антон напряжённо ждал.
– Он этот идиот, алкоголик Барсуков, хочет утопить Шпателя. Понятно. Шпатель, дурак. Еврейский наивный дурак. Не так надо было. Ладно. Пусть попробует, – бормотала Синицына.
Бякин ждал. Он непроизвольно смотрел на её лицо. Он непроизвольно почувствовал, как часто бьётся его сердце. Он ощутил, что дыхание его участилось.
– А мне, что делать? Мне?! – тревожно и нервно спросил он.
Синицына словно очнувшись, прикусила нижнюю губку и загадочно посмотрела в окно.
– Что делать, что делать, придумаем, что тебе делать! Это хорошо, что ты пришел ко мне. Ладно, давай чай пить. Иди, вон садись к столу, а то остынет.
Надежда Петровна встала со стула и подошла к двери. Она медленно и загадочно прижалась к ней ухом и прислушалась. Антон внимательно смотрел на преподавательницу. Синицына не обращала на него внимания, затем она медленно и осторожно вставила ключи в замочную скважину и повернула их. Но щелчок в тишине раздался очень звонко.
– Будет лучше, если мы закроемся, и нас никто не потревожит. И ещё Бякин, когда будешь уходить из моего кабинета – постарайся что бы тебя вообще никто не видел. И не слышал! Иначе, я тебе помочь точно не смогу. Вернее, не захочу. Мне это будет не надо делать. Ну, ты понимаешь. Итак…
Синицына стояла возле двери и наблюдала за Антоном. Тот, засмущавшись, отвернулся. Его дыхание было прерывистым. Он сам не понимал, что с ним происходит. Какое-то возбуждение и нервозность, перемешанное с чувством страха и опасности. Надежда Петровна слово уловила его состояние и, грациозно вытянув вперёд шею, немного задрала подбородок, и приоткрыв рот, тихо молвила:
– Ты, что стесняешься меня?
– Нет. Нет, просто я вот не знаю, – лепетал Антон.
Щеки его покраснели.
– Нет, ты меня стесняешься. Вижу.
Он понял – она почувствовала жертву. Она словно львица почувствовала возможность овладеть этой добычей. Но, как не странно, он хотел, этого, что бы она почувствовала его состояние. Хотел и в тоже время, боялся. Смешанные чувства.
– Я Надежда Петровна, просто я, я не знаю. Моя мама, и Шпатель, мне как-то просто не понятно. Я понимаю, но в тоже время, страшно, – лепетал он.
Но Надежда Петровна, не обращая внимания на его лепет, грациозно и по-кошачьи подошла к стене и щёлкнула выключателем. Свет в кабинете погас. И хотя на улице было ещё светло, но в кабинете все равно, повис сумрак. Ведь серые тучи и ноябрьская непогода очень рано делал размазанными, почти черно-белые цвета.
Синицына двинулась к Антону. Он стоял и ждал. Она медленно буквально подплыла и, положив руки ему на плечи, попыталась заглянуть в глаза:
– Ты обо мне думал?
– Нет, – непроизвольно отозвался он.
– Нет, думал, не ври мне. Ты хочешь меня?
– Нет, нет, я просто я пришёл за помощью...
– Нет, не ври мне! Тебе нужна не только помощь. Помощь, это предлог.
– Нет, я, правда, пришёл…
– Заткнись!!!…
Синицына впилась в его губы. Её поцелуй был настолько страстным, что у Антона перехватило дыхание. Женщина ловко, словно профессионально, прижалась к нему всем телом и заставила обхватить ее бедра. Он закрыл глаза и ответил на поцелуй. Затем он нервно и судорожно задрал ей юбку и схватил её за ягодицы. Она откинула голову, подставляя ему для поцелуев шею. И он, он как вампир, осыпал её градом поцелуев. Затем, они закружились, словно в каком-то замысловатом танце любовной прелюдии, посредине кабинета. Она на секунду непроизвольно отклонилась назад и он толкнул её на стол. Синицына упала и потянула его за собой. Где-то сбоку, на пол посыпались папки бумаги и документы. Рухнула настольная лампа, но они уже не обращали на это внимания. Частое дыхание и стоны, приглушённые звучали в кабинете.
Какой-то бешанный и рваный ритм. Вспышки в глазах от блаженства. Эти ощущения просто невозможно описать. Антон мычал. Синицына приглушено стонала. Это заводило его ещё больше. Он буквально пытался вырваться из своего тела и поглотить её. Она была такая желанная в эти мгновения.
Затем все кончилось. Затем все стихло. Даже частое дыхание кажется неслышным. От блаженства заложило уши. Потемнело в глазах. Он лежал на полу и хватал ртом воздух. Она, словно пьяная, шатаясь, одёрнула юбку и опустилась на стул. Возле него валялись её трусики. Надежда Петровна ухмыльнулась и запнув их под стол, иронично сказала:
– Ты порвал мне моё нижнее белье. Причём это хорошее импортное белье.
Он не ответил. Он не мог ответить. Ему было сейчас не до этого. Странные чувства - блаженство вперемешку с отрешённостью. Он словно вылетел из этой реальности и не хотел в не возвращаться.
– Я знаю, что тебе надо делать. Просто и деловито. И ты это сделаешь. Это самый правильный ход. Иначе, я тебе не смогу помочь. Иначе тебе отчислят. И там, с Барсуковым и его компанией из КГБ, разбирайся сам.
В ответ тишина. Он слушает её. Но слушает её как то отрешённо. Синицына откинулась назад. Запрокинула голову и зажмурив глаза  глубоко вздохнула и выдохнула. Затем она медленно поднялась со стула и нашла на полу колготки. Покосившись на Бякина, она довольно покачала головой, словно понимая, что это именно она довела его до такого состояния.
Она! Она может это делать!
Гордость разлилась по её телу. Синицына прошла за свой стол. Там села в кресло и стараясь, так что бы он её не видел, натянула колготки на себя. Потом она дотянулась до графина и глотнула из него жухлой и тёплой воды. Скривив рот, Синицына вытерла рукой губы и тихо сказала:
– Тебе надо в армию. Армия твоё спасение. Тебе срочно надо уйти в армию. Бричем уйти торжественно. Тогда, тогда точно тебя никто не тронет. И Шпателя не тронут. Вот тебе мой совет.
Антон замер. Он замер и вдумался. Он, вдумался в прозвучавшие звуки. Бякин услышал её, как-то отрешённо. Его мозг переваривал то, что она сказала. Затем он дёрнулся. Резко вскочил, и натянув трусы и джинсы испуганно застегнул ремень и трясущимися руками. Блаженство мгновенно улетучилось. Навалились вновь тревога и страх.
Он стоял посредине кабинета, его волосы взъерошены. Расстёгнутая рубаха делает его вид совсем нелепым. Антон стоял и смотрел на неё. Потом тихо и опасливо спросил:
– Что ты сказала? Что?!
Надежда Петровна улыбнулась. И махнув рукой, довольная, поджала губки. Синицына покачала головой и, всплеснув руками, как-то картинно, как плохая актриса - сцепила пальцы.
– Мы уже на ты?!!!… Молодец. А мне нравится. Правда, наедине называй меня на ты! Мне даже нравится. Нет, ты не ослышался. Тебе надо в армию. Срочно!
– Что? Ты с ума… простите вы, что такое говорите? – возмущенно зашипел он, стараясь не повышать голос.
Синицына не ответила. Повернулась к окну и замерла.
Антон судорожно заправил рубаху в джинсы и подняв с пола джемпер, надел его. Он не знал как себя вести. Наконец ему надоело, что она не замечает его.
Антон возмущенно прикрикнул:
– Как в армию? А диплом? И вообще я не хочу в армию…
Синицына хлопнула в ладоши и встав из кресла медленно подошла к Бякину. Он не двигался. Она ласково дотронулась ладонями до его щёк и тихо успокаивающим голосом сказала:
– Ну не надо. Не надо Антон. Ты же мужик. Подумай. Тебе все равно придётся служить. Какая разница, когда ты получишь диплом, до дембеля или после. Ведь и тебе осталась преддипломная практика. Придёшь из армии и получишь свой диплом. Зато когда ты придёшь, никто уже и помнить не будет про все это. Про все, что с тобой случилось. Про Шпателя и про Барсукова. Его, наверное, уже тут и не будет. На пенсию уйдёт, если раньше от водки не сгорит. А ты наоборот. Красивый мужественный солдат придёшь и защитишься! Это реально выход. И ты в выигрыше.
Он задумался. Зажмурил глаза. Он немного успокоился. Ему вдруг захотелось прижаться к ней. Синицына это почувствовала и ласково обняла его, положив руки на плечи.
– Бедненький мальчик не хочет служить. Но надо. Надо родину то защищать. А как ещё? – приговаривала Синицына ему ан ухо.
Антон тяжело вздохнул. Отстранившись, он посмотрел ей в глаза  и спросил:
– А как я уйду? У меня ведь отсрочка на год от армии из-за диплома.
– Ну, это не твои проблемы. Это я бете помогу. У меня очень хороший знакомый есть в нашем районном военкомате. Не раз меня выручал с такими вот балбесами, как ты!
– И что?! Он меня в армию отправит?
– Да, красиво и с почестями. И потом, потом ты что не хочешь утереть этому засранцу Барсукову нос? Просто фигу ему показать моральную?!
Он недоверчиво взглянул в её глаза.
– А почему, почему ты… так ненавидишь Барсукова? Ты ведь… вы ведь это, по партийной линии напротив должны,… ну как бы это выразится, помогать ему? Почему Надежда Петровна?
Синицына скривила губы:
– Фи, какой ты нехороший. Зачем меня старишь? Не надо мне выкать. Это делает меня через чур взрослой. А я, я хочу быть девочкой. Просто девочкой как твои подружки… ха…ха,… - немного пошловато рассмеялась она.
Похлопав Антона по плечу, Надежда Петровна ответила:
– Антон, ты ещё маленький совсем. И глупый.  Считаешь только себя взрослым. Ладно, не обижайся и подозрений никаких не надо. Шпатель мой брат двоюродный. Вот и помогаю. Поэтому и Барсукова не люблю.
– Да но,…- обомлел Бякин.
– Ты хочешь сказать, что Шпатель еврей? Ты это хочешь сказать?! Я тоже верейка,… - Надежда Петровна грустно улыбнулась. – Что? Неожиданно?! Да, да. Ты испугался.
– Нет но, но, нет… но, неё, - заблеял как баран Бякин.
– Испугался. Испугался. Вижу. Ладно. Я все знаю. Мне не надо ничего объяснять. Я знаю, что такое в нашей стране быть евреем иметь друзей евреев. Ладно. Да кстати Синицына, если что – моя фамилия по мужу. Женщины ведь выходят замуж. Правда, бывшему мужу. Мы развелись с ним уж как пять лет. Он любит молоденьких… и я тут с ним солидарна, как видишь я тоже люблю молоденьких,… - Надежда Петровна улыбнулась и провела пальцами Антону по щеке.
Тот стоял и не двигался. Женщина  удивляла его все больше и больше. Где эта строгая и неприступная «курица?». Да и какая она «курица»? Ка её можно назвать «курицей»?!!! Она ведь красавица! Да в возрасте. Но, что  такое тридцать семь или восемь, ну или сколько ей там?! В самом «женском соку», как говорится.
«Еврейка?!!! Подумать только, я занимался сексом с еврейкой? Причём, каким сексом, и с какой еврейкой?! Вот бы Барсуков  узнал?!» – пришла в голову Антону неожиданная неуместная, да и нелепая мысль.
– Так, что с армией? Ты принимаешь мой план?
Антон покраснел. Ему вновь стало страшно и тревожно. Мысль об армии как-то охладила и спустила на землю.
– Я не знаю,… –  промямлил он.
– Я знаю! Ты идёшь в армию. Причём, идёшь уже на следующей неделе! Если конечно не хочешь сгинуть и пропасть в этой ситуации. Да и брату моему поможешь! – в её голосе вновь звучат нотки мегеры!
Узурпаторши! Партийного секретаря и куратора комсомольской организации! Властной и твёрдой тётки! Как быстро она перевоплощается…
Женщины - они могут приблизить к себе и обласкать, а через минуту могу разорвать как тигрицы…
– Да но, это как-то не понятно, вернее понятно, - обиделся Антон.
«Брату поможешь!» Так это все из-за брата?! Она готова законопатить его в армию из-за брата?!
Но она словно почувствовав ласково добавила:
– Нет, не только из-за брата. Просто ты мне нравишься. Ты хороший мальчик. Я вижу ты честный человек. И я не хочу, что бы ты пустил свою жизнь под откос. И поверь, Антон чем-то нужно пожертвовать. В твоём случае двумя годами гражданкой жизни. Но это лучше, того, если ты эти годы проведёшь за решёткой! Поэтому решён вопрос. Я звоню своему другу в военкомате. Не сейчас конечно, завтра. Сейчас его уже наверное и на работе - то нет. Ладно, давай включим свет, попьём чай. Давай. Успокоимся и сосредоточимся!
 

***


Глаза. Эти глаза! Полные тревоги и недоверия. Мама смотрит на него как на попавшего в беду! Эти глаза, мамины глаза! В уголках морщинки. Она устала. Она, так устала переживать. Переживать за него. Он стал для неё обузой.
Интересно, но зачем тогда все? Зачем она тогда его рожала, если вот так сначала мучиться, а потом переживать, переживать всю свою дальнейшую жизнь, переживать за своё дитя?! Материнское чувство его ему никогда не понять, и все - таки эти глаза.
Он не может когда она на него так смотрит!
Мама сидела на краешке дивана и прикрыв ладонью рот тревожно смотрела на Антона. Он вздыхал и прятал свой взгляд в пол. В кресле рядом сидел отец. Папа молчал и почти не двигался. Он, замер и смотрел тоже на сына. Внимательно и пристально. Но в его взгляде в отличие от матери Антон сочувствия не увидел. Напротив какое-то непонимание и даже осуждение.
– Сынок, почему вдруг ты так хочешь в армию? А диплом? Ты что-то скрываешь от нас, - мама всхлипнула.
– Ничего я не скрываю.
– Нет скрываешь! Зачем тебе сейчас в армию? – с подозрительными нотками в голосе спросила Анна Петровна.
Тут вмешался отец:
– На кой вообще нужна эта армия? Там нет ничего хорошего! Я вон три года отслужил в своё время и ничего хорошего там не увидел. Вообще армия должна быть профессиональной! А не как у нас, молодых да юных загоняют, словно в зону!
– Да замолчи! Олег! – прикрикнула на отца мама. - И тут ты со своей антисоветской агитацией! Ничего святого! Сын в армию собрался, а ты опять свои дурацкие разговоры! Выпил, так держи язык за зубами! – возмущалась Анна Петровна.
– А-то, что? – принял вызов отец. – В тюрьму посадите? Или в псисхушку, в ЛТП? Это вы можете! Можете! Этого у вас сразу!
– Да кому ты нужен со своим пьяным бредом. Просто противно слушать! Тем более сейчас! – парировала Анна Петровна.
– А, что сын собрался случить в вашей гребаной армии, а ты его отговариваешь?! Как же так, ты же коммунист? Давай, пусть идёт защищать ваше политбюро дураков! – налегал Олег Иванович
Мама, всхлипнула и словно оправдываясь, ответила:
– Я не отговариваю. Просто говорю не время сейчас. Каждому своё время. Придёт время – пойдёт родину защищать. Это каждый мужик должен делать.
– Родину защищать! Опять пафос… давай, давай,  – бурчал отец.
– Олег, прошу тебя не надо сейчас, выносить это сюда, наслушался своих вражьих голосов, сиди помалкивай, – отмахнулась Анна Петровна.
Антон молча сидел и слушал. Он уже привык к этим идеологическим спорам и стычкам в семье. Мама – идейная коммунистка. А папа домашний «антисоветчик». Папа - Олег Иванович Бякин, который ночами слушал «Голос Америки» припевая антисоветские передачи дешёвым «Портвейном 72». А потом, потом дома, устраивал настоящие антисоветские митинги! Он ругался и плевался и «клеймил позором» советскую власть и коммунистов! Он доводил мать до истерики – укоряя её, что она была партийным секретарём.
Мама старалась не отвечать на провокации отца, но все же иногда срывалась и тоже вступала в эти «бои местного кухонного значения».
Антон все время удивлялся как: «отцу все это сходит с рук?». Ведь он, так «много лишнего болтает». Причём Олег Иванович, занимал довольно ответственный пост, вернее должность – работал главным художником дизайнером на Красноярском телевизорном заводе. Его разработки внешнего вида телеприёмников не раз занимали главные места на всесоюзных выставках. Он получал дипломы и награды. Постоянно ездил в командировки в Москву и Ленинград. И тут такое... Правда из этих самых командировок отец нередко привозил иностранные журналы и книги, также красивые рекламные цветные плакатами, наклейки и постеры. И это очень радовало Антона. Он хвастался «буржуйской» полиграфической продукцией перед друзьями и знакомыми. И они завидовали ему. Ведь многие его сверстники никогда в Москве не были. И не видели ничего иностранного. А отец, отец иногда брал с собой в командировки в столицу и Антона. Причём отпрашивал его в школе на пару недель, если это было во время учебного года!
И как такому не радоваться мальчишке? От школы освободили и ещё и в Москву свозили!
 А там, в Москве, отец таскал его по музеям и выставкам. А однажды Олег Иванович привёл его в Пушкинский музей, чтобы показать всего лишь одну картину.
Но какую!
Это была «Джоконда – Мона Лиза» Леонардо да Винчи. Её везли толи из Японии, толи из Австралии обратно в Лувр, и на пару дней завезли в Москву, в пушкинский, что бы «советские люди тоже смогли воочию увидеть шедевр гения». Ведь практически все граждане в СССР (за редким исключением), никогда и не при каких обстоятельствах не имели возможность выехать в капстрану – Францию! Правда, тогда Антон ничего этого не понял. Ему было всего толи 11, толи 12 лет. Единственное, что запомнил мальчишка, это слова и рассказ отца: «про бронированное стекло». Оказывается, эта самая уникальная картина, была выставлена в Пушкинском, за пуленепробиваемым стеклом. Огромная, словно в мавзолей Ленина, очередь и «маленькая картина, на которой нарисована, какая-то толстая, круглолицая тётка, висит на стене за стеклом» - всё, что в тот день запомнил Антон.
Но, все равно, папины громкие, полупьяные, антисоветские лекции, Бякин - младший не любил, хотя и терпел. Ведь с некоторыми доводами, если прислушаться к словам отца – Антон соглашался. Парень грезил рок н роллом и играл эту, почти запрещённую в стране «буржуйскую и разлагающую нравственно», но такую зажигательную музыку. А вот мама, мама терпеть не могла этих разговоров. Мама не могла слушать этих папиных утомительных и «разоблачительных подрывных антисоветских» монологов. Но слушала, слушала не один год – ведь он был её муж. Любимый муж.
– Олег расскажи мне, чего я не знаю. Почему ты хочешь все - таки идти в армию? – допытывалась мать. – Ведь у тебя отсрочка! Хочешь, я скажу в техникум, а если надо в райком. Ты чего-то боишься? Тебя травят за это происшествие с конями на площади? Если так скажи! Я к первому в горкоме пойду! Он меня лично хорошо знает! Я пойду к первому в крайкоме! Пробьюсь! Ты не бойся!
– Я не боюсь мама! Просто это все не то! Я не пор этому иду в армию. Меня никто не травит, - запротестовал Антон.
Туту его поддержал отец:
– Вот, вот оно лицо вашего коммунистического строя! Кони! Сын случайно оказался на коне который вздумал на кобылу запрыгнуть! И что, вы теперь ему антисоветчину пришьете?! А?! Как всегда по-вашему по-коммунистически! Пришьёте статью за природный естественный процесс! За естественный процесс – выгнали из вэ-цэ-эс-пэ-эс! – сморозил экспромтом шутку Олег Иванович. – Нет за естественный процесс –попал про судебный замес! – тут же добавил он и дико засмеялся.
Мама поморщилась:
– Вот видишь сынок, что вражеские голоса с людьми делают. Ну как тут не поверить нашим руководителям?
– Одному уже поверили. Он пол страны посадил под процесс! – гоготал Олег Иванович.
Антон посмотрел сначала на него, потом на мать и сказал:
– Нет, мама! Нет! Так надо! Никуда ходить и никого просить! Напротив, когда я уйду в армию – ты можешь об этом рассказать своим руководителям. Тому же первому их горкома, и он тебя оценит ещё больше! Ты же хочешь, чтобы твой сын был настоящим патриотом и гражданином? Почему ты не можешь отпустить меня в армию? – надавил на «самое слабое идеологическое» мамино место Антон.
– Нет, я не против, просто, просто, это все как-то странно…
– Странно, что ты его не пускаешь в эту вашу сраную советскую армию. Вот позор-то сын парт секретаря, и она его не пускает! Что боишься вашей сраной армии?! Сыночка испортят или убьют? Правильно боишься!  – вставил свои «пять копеек» отец.
– Олег замолчи! Я не против его похода в армию, но…
– Но тогда не задавай вопросов мама! – Антон понял, что начинает дожимать.
– А диплом? Как же диплом?! – ещё пыталась отказывать сопротивление мать.
– А с дипломом, я все решу. Вернее, все решат. Мне помогает, кстати, наш партийный секретарь местной парторганизации – Надежда Петровна Синицына!
– Правда?!!! Но, тогда, тогда, тогда другое дело, – немного успокоилась, Анна Петровна. – Если так, тогда. Тогда иди.
– Мам! Я приду и защищусь, более того я поступлю в институт! – радостно прикрикнул Антон и чмокнул мать в щеку.
Та заулыбалась. Антон понял, мама немного, оттаяла и он победил. Он уговорил ее.
– А вот поступить в институт это верно! Это верно, высшее образование, это не техникум. Высшее образование нужно. В этой стране быть дураком опасно. Так и будешь послушным бараном и ничего не добьёшься! - ворчал отец.
Олег Иванович встал с кресла и подошёл к телевизору. Переключил ручку каналов. На «втором канале» звучала грустная музыка.
– Что-то я не пойму, что за траур?! Вроде как, день милиции? Что за траур? Почему какой-то балет идёт? – возмутился Олег Иванович. – По программе вроде фильм должен быть?!
– Ах, да… я… забыл вам сказать, – осёкся Антон.
– Что ещё сказать?!!! – в два голоса, гаркнули родители.
Они с ужасом как показалось Бякину–младшему, посмотрели на него.
– Ну, говори! Что за привычка? Говори, что ещё придумал новобранец?! – закричал отец. – Что еще такого, мы не знаем?!
– Да погоди ты кричать, Олег! – осадила его мать. – Что случилось сынок?! Ты нас пугаешь!
– Да нет, я вам все рассказал, просто я знаю, почему грустная музыка по телевизору…
– Ты знаешь? Хм, ты что, составляешь программу? Тебе из Москвы звонят? -  сурово ёрничал отец.
Он вновь развалился в кресле, пристально смотрел на сына.
– Нет, но мне по секрету сказали, что у нас в стране горе…
– Горе? У нас в стране больше шестидесяти лет горе. Пока у власти эти идиоты! – опять завёл свою антисоветскую песню отец.
– Олег! Хватит! Сынок, что случилось?! – полной тревоги в голосе прикрикнула Анна Петровна.
Антон замялся и все ещё раздумывал сказать или нет родителям новость про траур. Но всё-таки, какое-то внутренне чувство необходимость сказать эту новость – гнобило и точило его. Это неописуемое «чувство болтливости» - обязательно поделится тем, что знаешь только ты.
И Антон не выдержал!
– В общем так. В общем, мне сказали – Брежнев умер. И это достоверная и очень точная информация?
– Что?!! – мама всплеснула руками и обхватила ладонями щеки. – Нет! Нет, это ерунда какая-то… нет!
– Твою мать? Да ну… неужели подох?!!! – обомлел отец.
– Да, вот и поэтому музыка грустная звучит. Умер Брежнев. Просто пока не объявили. Наверное, завтра объявят, - грустно добавил Антон и пожал плечами.
– Нет, бедный Леонид Ильич, ой, как жалко, неужели правда?! – все еще не верила в печальную новость Анна Петровна.
– А, что ты думала, этот чудик будет жить вечно? Навешал себе медалей и орденов и смерть обойдёт? Нет, пора на покой, на вечный покой! - отец задрал правую руку верх, как-то картинно и неуместно пафосно. – Надо срочно послушать вражьи голоса!
С этими словами Олег Иванович отправился в свою комнату. Там его ждала верная «VEF Spidola 202» на которой он ловил радиоволны запрещённых и глушимых радиостанций Америки и Европы.
Антон остался с матерью наедине. Комнату наполнили негромкие звуки грустной классической музыки, которые лились из динамиков телевизора. Мама тихо плакала. Антон ее не тревожил. Правда, он не мог понять – почему она плачет? Толи от того, что он собрался в армию, толи от того, что умер Брежнев. Но в принципе это было сейчас не так важно. Ему очень жалко было маму. Где-то в глубине души он понимал, что подвёл её. Не оправдал её надежды. Связался с друзьями, которые играют этот проклятый рок. Полюбил эту страшную и непонятную для неё музыку. И вообще встал не на тот путь, на который как она считала, он должен был стать. Он понимал это, и сейчас какое-то чувство неловкости и виноватости давило на него.
Антон был уверен, что мама все простит и все поймёт. Но все же! Она хотела не этого. И если бы он слушал её, может быть все бы сейчас, было по-другому! Он не пошёл бы на эту чёртову демонстрацию, он не зашёл в кабинет к Барсукову и Синицыной!
Но, все сложилось, так, как сложилось…
Мама на секунду оторвала ладони от покрасневших глаз и, всхлипывая, сказала:
– Что теперь делать то будем? Ведь он столько сделал, он столько сделал, такой душевный был, господи, бедный Леонид Ильич! Как же так?!
Антон к своему разочарованию понял, она сейчас думает не о сыне…
Мама-мама, как же так?!

 
***


Они шли по вечерней улице взявшись за руки. Было холодно. Было сыро и неуютно. Снег был мягким и грязным. Лип к обуви. Говорить не хотелось. Дышалось легко, а звуки, были какими-то сочными и громкими, отчётливыми. Вот скрипнула подъездная дверь. Вот зафырчала двигателем одинокая машина. Где-то вдалеке слышны громкие голоса. Мужчина ругался с женщиной.
– Ты замерзла? - спросил Антон и обнял Зою за плечо.
Та ответила и прижалась к нему всем телом. Ему стало как-то приятно и радостно. Нет, он не испытал чувства сексуального влечения -  ему было сейчас именно просто радостно , что этот человек рядом хочет его любви и тепла. Он поцеловал девушку в шею и шепнул на уху:
А пойдём в наше место?
– В подвал? Фи, мне папа не разрешает, что бы я туда ходила. И потом может там, кто сидит? А я хочу побыть с тобой наедине!
– Ну, мы пойдём, посмотрим, если там кто есть из дворовых – мы уйдём. А папе мы твоему ни за что не скажем! – ухмыльнулся Бякин.
Место, которое они называли: «Подвал» - было небольшое бомбоубежище в их доме. Старый, основательный дом крепыш, был построен в стиле «сталинский ампир» с колонами и пилястрами, фронтонами и в начале пятидесятых, а так как это была эпоха империи Сталина, то не одно жилое или производственное сооружение без бомбоубежища в то время - не строилось. Ещё помнили войну, да и «третью мировую» ждали и поэтому старались сделать защиту для жильцов на случай воздушного налёта, да и возможного ядерного удара. Хотя, конечно, то бомбоубежище, что было в их доме, от ядерного удара вряд ли спасло, но все же.
Этот домовой бункер, был просто частью подвала, оборудованного в отдельные пару комнат с бетонными усиленными стенами, с лавками и деревянными трехэтажными нарами. В одно из комнат – на улицу, вёл запасной выход. Это был такой бетонный лаз примерно в диаметре метр на метр, который выходил в середину двора дома. Над запасным выходом возвышалась бетонная тумба, похожая на небольшой теремок, с маленькими вентиляционными окнами– решётками, которые в случаи обвала стен дома, можно было превратить в спасительный ход, ведущий к бомбоубежищу, в котором могли быть заблокированы под руинами люди.
В этом самом бомбоубежище молодёжь дома и устроила себе маленькое помещение для встреч. Тогда, в восьмидесятых, дворовых клубов по интересам, а уж тем более ночных клубов почти не было. Дискотеки и танцы проходили не каждый день. Кафе и рестораны тоже можно было по пальцам посчитать. Там вечно не было мест. Да и молодёжи, они просто были просто не по карману. Вот и коротали вечера парни и девушки восьмидесятых, если не во дворе, то в подъездах, сараях, стайках, гаражах или в таких вот подвалах, оборудованных под маленький уголок для встреч и общения. Пили там вино. Бренчали на гитарах, слушали музыку, целовались и даже занимались любовью. Конечно, летом в хорошую тёплую погоду - лезть в подвал не было смысла. Но зимой, а тем более ещё и в Сибири, гулять по улицам не всегда позволяет мороз и ветер.
Антон и Зоя осторожно спустились в подвал, где было бомбоубежище. Идти пришлось почти вслепую. Лампочек на лестнице, ведущей вниз – не было. Антон пару раз чиркал зажигалкой – освещая ступени.
Зоя вцепилась ему в руку и немного даже тряслась от страха, как показалось Бякину. Вообще ещё с детства про это бомбоубежище ему рассказывали разные страшилки. Что, мол:  «Если пойти одному в эти катакомбы то можно просто заблудиться, или задохнуться!». И они мальчишки и девчонки до поры, до времени, верили в эти домовые байки. Но, когда немного подросли, любопытство победило страх, и они спустились в это самое бомбоубежище, и к своему стыду и разочарованию, увидели там, всего лишь пару комнат за тяжёлыми железными дверями, покрашенными в ржаво-красный цвет, а не какие не катакомбы и «лабиринты Минотавра». Потом Антон догадался, что слухи, распространяли родители и старшие жильцы дома, что бы их дети: «не лазили, куда им не следует»!
На тот раз в их «подвале» никого не было. Антон нашарил на стене выключатель и щёлкнул им. Тусклая одинокая лампочка под потолком осветила комнату. Зоя недоверчиво подошла к деревянным нарам и покосившись на старый прокуренный полосатый матрас, – брезгливо присела на край неприглядного ложа. Девушка сняла вязаную шапочку и улыбнулась. Её волосы немного блестели от капелек воды. Антон понял – это мёртвые растаявшие снежинки.
– Ты снимай пальто, тут жарко. Батарея то вон, какая мощная! – деловито сказал Антон, сбрасывая куртку.
Он бросил её на лавку и сел рядом.
Зоя нерешительно расстегнула пальто и, сняв его, тоже положила рядом с собой. Она все ещё не освоилась в этом мрачном и чужом помещении. Девушка шарила взглядом по бетонным пыльным стенам с паутиной в углах. Ей было немного страшновато, как понял Бякин. Он улыбнулся.
– Зойка! Ты трусиха? Ты что боишься?
– Нет, смутилась Зоя, просто не люблю, когда грязь и беспорядок, вон паутина, мусор в углах. Да и пустые бутылки никто не выкидывает. Окурки. Что не убираетесь?
– А ты, возьми веник и подмети! – хохотнул Антон.  -  Тут все равны. Кто пришёл, посидел - убрал за собой.
– Фи, что-то не видно, – дернула носиком Зоя. – И что-то мусорницы нет.
– Ну, почему нет, вон коробка. А бутылки стоят, так это, потому, что копятся!
– Как это копятся? – не поняла друга, девушка.
– Так копятся. Когда будет их ящика два - три, тогда парни пойдут, сдадут и возьмут на эти деньги, или пива, или вина. Все рассчитано!
Зоя вздохнула и, поболтав ногами, пожала плечами. Улыбнулась и, посмотрев в глаза Антону сказала:
– Все равно! Не нравится мне этот подвал. Как-то мрачно здесь. Я его с детства не люблю.
– Это потому, что тебя мы тогда, когда ты девчонкой была, с пацанами, закрыли тут и свет потушили! Вот ты орала тогда и ревела! И отцу пожаловалась. Вот ты и не любишь с тех пор этот подвал!
– Дураки! – обиделась девушка и сложила бантиком губки, – Дураки вы были. Вы тогда, правда, меня напугали!
– Ну, успокойся! Зоя, мы уже не дети и я свет выключать не буду! - Антон встал с лавки и подсел к Зое на нары.
Приобнял её за плечо и чмокнул в щеку:
– Я кое-что рассказать тебе хотел.
– Я уже поняла. Ты весь напряжённый какой-то загадочный. Я даже сначала не хотела идти. Но потом поняла, это, наверное, что-то очень важное! – с блеском любопытства в глазах спросила Зоя.
– Да, очень важное, - суровым тоном ответил Антон. – Понимаешь Зоя, мы, наверное, с тобой, должны расстаться, на длительный срок.
– Что?!!! – дёрнулась от неожиданности девушка. – Он внимательно посмотрела Бякину в глаза.
– Понимаешь Зоя. Меня в армию забирают!
Зоины глаза тут же наполнились слезами. Они ещё не побежали по щекам, но уже болтались на нижних веках как в переполненном аквариуме. Ещё мгновение и слезинки ринулись вниз по румяной коже.
Антон смахнул их и, достав из кармана платок – вытер Зое щеки:
– Ты, что малыш?! Зачем плакать? Это делают многие парни – уходят в армию. А девушки их ждут! Ты ведь будешь меня ждать?
Зоя грустно улыбнулась и вновь расплакалась. Она прижалась к антоновой груди и, всхлипывая, спросила:
– Почему, почему уходишь?! Ты ведь говорил, что или весной, или вообще - через год?!
– Ну, так надо! Понимаешь, Зоя, есть причины. И я тебе могу их рассказать. Тебе как самому моему близкому человеку. Но это тайна!
Зоя встрепенулась, оттолкнулась от груди Бякина и, подняв голову сказала:
– Конечно, конечно! Расскажи! Что за тайна?! Я должна все знать Антон! Ведь я твоя девушка!
Антон, погладил девушку по волосам и вздохнув, ответил:
– Видишь ли, девочка моя. Такая ситуация, при которой, я должен помочь одному человеку. Просто помочь.
– А армия тут при чем?! – недоуменно переспросила Манькова.
– А армия тут именно при чем! Я могу его спасти, если пойду в армию. Пойду и он спасён, – Антон грустно улыбнулся.
– Это как?!
– Так, меня тогда никто не найдёт там в армии. А он уедет в другую страну. От так?
– Ничего не понимаю, – Зоя начала злится.
Она немного отодвинулась от Бякина и требовательно добавила:
– Так, Бякин рассказывай мне нормально, что ты, как с меленьким ребёнком – со мной?! Давай говори, что за человек и почему он уедет, если ты в армию пойдёшь? Что за шутки?
– Понимаешь Зоя, вот тогда на лошади, вернее на коне, когда я попал в ситуацию. Тогда руководил нашей демонстрацией наш преподаватель – Лев Арнольдович Шпатель. Вот его теперь обвиняют, что, мол, специально он все подстроил. Все это с конями. Понимаешь? Его обвиняют, что он с конями специально подстроил эту смешную ситуацию! Льва Арнольдовича!
– И что?! – девушка смотрела на Антона равнодушным взглядом.
– Как что?!!! Лев Арнольдович то не причём!
– Так, он - то не причём, а его ж обвиняют, а не тебя?! А почему он уехать должен, и ты его спасёшь? Ты говоришь вообще не понятно! – Зоя была явно разочарована.
– Да в том то и дело! Лев Арнольдович! Ну, имя и фамилия, тебе ничего не говорит?!
– Ничего… Бякин перестань говорить загадками! Мне надоело это! Мы в подвале, ты можешь все сказать, так как есть!
– Я пытаюсь, что бы ты сама до всего додумалась!
– А вот это не надо! Я просто хочу знать суть. Почему ты идёшь в армию, а этот твой Шпантель…
– Шпатель…
– Ну, Шпатель… уедет в другую страну?!
– Да, потому что он еврей! И его не выпускают. Вернее, не хотят выпускать! А у него там семья! Дети! А он тут! И меня склоняют к тому, чтобы я все свалил на него! А я не хочу этого? И все! Мне нужно уйти в армию и тогда от Шпателя отстанут, а меня забудут! И все!
Зоя несколько секунд сидела словно оторопев. Затем, она, собравшись с мыслями, покачала головой и, посмотрев куда-то в точку на полу, медленно и сухо сказала:
– Так, значит, ты ради какого-то еврея готов уйти в армию?! Бросить меня и уйти в армию, ради спасения какого-то еврея?!!!
– Нет, Бякин, я всё поняла! – Зоя вновь разрыдалась.
Сквозь всхлипы она бурчала:
– Ты бросаешь меня, ради какого-то еврея! Которому место в тюряге, как ты говоришь! А меня, меня своего любимого человека бросаешь?
– Зоя! Зоя!!! Да пойми ты! Не могу я по-другому! – заорал Антон.
Он вскочил с нар и заходил по комнате туда-сюда, словно заключенный на прогулке. Зоя не смотрела на него она продолжала плакать. Ее плечи, дергались, словно крылья у птицы.
– Зоя пойми! Я не Шпателя спасаю, а себя! Понимаешь! Но, не могу я на него кляузу написать! Это так страшно! Я боюсь, но не могу! И вовсе я тебя не бросаю! Потому что я тебя люблю, я и хочу сходить в армию? И понимаешь прийти и жениться на тебе! Герой дембель придёт и жениться, на красавице! Маленькой красавице из этого двора!
Зоя, услышав эти слова на мгновение замерла. Затем шмыгнув носом, подняла глаза и с надеждой посмотрела на Бякина.
– Правда?! Ты говоришь правду?!– девушка встала и подошла к Антону.
Она смотрела на него заплаканными глазами. У нее немного дрожал подбородок. Бякин обнял её и прижал к себе. Девушка обхватила его шею руками. Он поцеловал её в губы. Страстно и жарко. Губы были влажными и немного солёными от слез. Антон впивался все сильнее и сильнее. Девушка ответила ему взаимностью. Она тоже прижималась к нему.
– Антон, милуя я так люблю тебя!
И вдруг!
Вдруг, откуда это взялось?!!!
Но Антон вспомнил, вспомнил этот изгиб тела, этот запах духов, эти чарующие глаза и волосы!
Он вспомнил эту женщину!
Это она!
Синицына!
Он вспомнил её дыхание и её стоны! Он вспомнил её сильные и в тоже время нежные руки, которые знали, что и как делать в эти секунды! Он вспомнил Синицыну и испугался.
«Почему именно сейчас? Почему?!!! Она?! Я представляю её?! Я представляю её! Я хочу, чтобы на месте Зои – была именно она!!! Я хочу, чтобы она застонала от моих ласк?!» - стучали мысли в голове.
– Антон, Антон, что с тобой? Что ты делаешь? Нет, Нет Антон!
Но Антон не слушал Зою. Он повалил её на нары и стал раздевать. Причём делал это, как в порыве гнева. Девушка сначала сопротивлялась, но потом, почувствовав неуёмный азарт партнёра – поняла, что это бесполезно.
Она лишь тихо и обречённо лепетала:
– Тут… так грязно, грязно, ай, этот матрас. Антон… Антон!
Но, он не слышал её!
Он как зверь рвал свою жертву. Он был в особом ударе! Он словно получил дополнительный толчок, импульс. Энергия любви, как никогда, взыграла, забурлила в его теле. И он отдался ей всецело! Он отдался Зое как смог. Он отдавался ей, но представлял другую…
А Зоя, Зоря начала кричать, она издавала какие-то нервные почти истерические звуки. Деревянные нары скрипели, но на эти скрипы они не обращали внимания. Они были словно на другой планете…
Минут через десять все кончилось. Они лежали рядом и не шевелились. Её глаза почти стеклянные от усталости, были полны неги и счастья. Она, приоткрыв совой прекрасный ротик, слегка улыбалась.
– Антон, что это было? Это было что? Ты как будто был другой, ты как будто был не со мной… это был полный улёт! Это было прекрасно…– бормотала она…
Он лежал с закрытыми глазами и вслушивался в её движения и слова. Он ждал. Когда она замолчала, он тихо сказал:
– Это был наш ответ Чемберлену… пусть не говорят, что в СССР секса нет…. Есть и ещё какой…


***

Подполковник Иван Васильевич Васильков улыбался. Улыбался, как мальчишка, школьник при виде весёлого клоуна на арене в цирке. Мужчина сидел в накуренном кабинете и выдавливал на лице неуместную, можно сказать необоснованную улыбку. Растянутые, слово в радостном ликовании губы, были напряжены. Белесое лицо с рыжими бровями и ресницами само по себе походило на клоунское. Рыжие веснушки словно оспа – осыпали щеки и нос. Все это словно дополняли красные петлицы на его кители. В них торчали маленькие, позолоченные слово тоже веснушки - звёздочки, окаймлённые лавровыми веночками – общевойсковой армейской символики.
 Иван Васильевич крутил в руке коробку со спичками и нервно постукивал ею о крышку стола. Васильков внимательно смотрел на юношу в углу и то и дело вздыхал.
– Ваня ему срочно нужно уйти в армию! – властно сказала Синицына. – слышишь меня, Васильков, срочно!
– Надя, да слышу я. Но и ты меня пойми. Команды на ближайшие дни сформированы. Понимаешь. Даже стройбат сформирован. Все переполнено. Я могу его засунуть только в декабре. Под конец призыва. Недели через три. Будут недоборы, и я засуну. В хорошую команду.
Синицына злилась. Она нервно ходила по кабинету туда-сюда и бросала гневные взгляды то на подполковника, то на Бякина. Тот понуро опустил голову и рассматривал свои ботинки.
– Через три недели ему не надо будет. Через три недели он вообще в армию не захочет, и вообще косить от не начнёт. А я ему помогу! А вот сейчас Ванечка, ему очень хочется в армию!  Очень! И хорошо если прямо сейчас, сию минуту!
– Но не могу!!! – взмолился Васильков. – не могу! Нет у меня сейчас даже одной лишней дырки! Все команды сформированы! Все! Полна коробочка! Мы же отчитываемся! Мы же тоже не просто так тут сидим! Нам если мы не сформируем – знаешь, какой нагоняй будет! От военкома края! Так что мы заранее! И год этот вот какой-то такой, армейский! Много призывников! Так что не могу я сейчас! Не могу!
– Ваня, не зли меня! Не зли! Я знаю, что можешь, можешь просто тебе лень свою жопу оторвать от стула и пойти попытаться выбить ему местечко! – Надежда Петровна всплеснула руками. – Это ж до чего дошло! Я уговариваю. Что бы ты моего студента в армию забрал! Обычно наоборот! Ты меня уговариваешь, что бы я двоечников тебе выдала и отчислила, и пополнила твою статистику, а сейчас? Ты не помнишь добра! Васильков!
Васильков нервно швырнул коробок спичек в угол. Дёрнулся, встал и, пригрозив как-то неубедительно Синицыной пальцем залепетал:
– А вот это не надо! И при призывниках, не надо тут вот такое распространять! А то ишь ты! Ишь ты, в армию. В армию я тебя уговариваю! Не надо на нашу армию! Клевету наводить! И вообще служба в рядах – священный долг каждого!
Синицына отмахнулась:
– Ай да брось ты Ваня! Какой священный долг?! Ты же не на партсобрании и не на митинге среди новобранцев. Ты тут, у себя в кабинете. И ещё, ты, если мне сейчас не поможешь, я тебе строю недобор в по весне! Я тебе обещаю. От нашего техникума устроить недобор! Боле того попрошу вон и директоров училищ тоже приберечь своих пацанов от вашей армии!
– Прекрати Надя! Прекрати! – завопил Иван Васильевич и покосился на Антона. – Не надо мне тут вот такое вести!
– Ты говоришь - то по-своему. По дебильному, по армейскому. Тут такое вести, - передразнила его, Синицына. – А если ты стесняешься Бякина, то зря. Он все равно ничего никому не расскажет. Не в его интересах. Лучше иди и попытайся, что-то сделать! Помочь нам!
Васильков засопел как бык перед случкой с коровой. Его глаза налились кровью. Иван Васильевич нервно сжал кулаки и застегнув китель бросился вон из кабинета. Он так громко хлопнул дверью. Что Антон вздрогнул. Из угла дверного косяка посыпалась штукатурка. Синицына грустно улыбнулась.
– Может вы зря это, так на него, – робко сказал Антон.
Синицына недобро посмотрела на парня и села на стул возле стола. Она посмотрела в окно, на унылые краски поздней осени и, покачав головой, тихо ответила:
– Он поможет. Ты просто его не знаешь. На него пока не наорёшь, о не будет ничего делать. А потом мне ещё спасибо скажет. Он такой, он рохля.
– А откуда вы его знаете?
– Ты опять меня на вы. Ладно, пусть так. Но наедине можешь называть меня на ты. Мне приятно, когда зовешь меня на ты. И не робей, – вздохнула Синицына, и тут же добавила. Он, учился со мной в институте. Правда, на два курса старше. Вон, уже подполковник. Буквально неделю назад присвоили. Мы вместе отбывали звезду.
– Если честно, Надежда Петровна, Надежда…  - засмущался Бякин, понимая, что не может выдавить из себя: «Надя». - Я боюсь, что ничего не получится…
– Все получится Антон. Все получится. Он сделает. И ты будешь в армии в ближайшие дни.
– А Барсуков? Неужели, он настолько глуп и слаб, что не сможет меня оттуда вернуть? Неужели у него не хватит власти? У него не хватит его связей? Я вот все думал. Всю ночь думал. Спать не смог. Барсуков ведь из КГБ. Он со мной расправится. Ему все просто.
– Не надо заранее Антоша себе проигрыш ставить. Ты почему настраиваешься сразу на проигрыш? В этом мире можно победить любого соперника, даже самого сильно, если знать его слабые места и самому понимать, что ты хочешь. И что ты можешь, и главное желать победить.  И все! – решительным тоном ответила Синицына.
Её лицо было сосредоточенным. Женщина смотрела на Бякина словно гипнотизер – пристально. Взгляд тяжёлый. Не хочется его терпеть. Антон отвёл глаза:
– Все это хорошо. Но это лишь вот так как-то успокаивающе. Я, честно говоря, хочу верить. Но не могу.
– А ты просто верь. Мне верь.
– Хорошо…
Надежда Петровна грустно ухмыльнулась, затем улыбнулась и ласково добавила:
– Я умею делать кое-что. А Барсуков просто алкаш. Алкаш и самодур. Он, ничего, из себя не представляет, кроме своего кителя с синими петлицами и капитанскими звёздами. Он плохой кагэбэшник. И это хорошо нам. И это здорово.
– Плохой не плохой, но власть… у него есть, - упрямствовал Антон.
Где-то в глубине души он хотел, чтобы Синицына его уговаривала и успокаивала. Ему так было легче. Он так чувствовал какую-то необъяснимую для него самого теплоту.
– Вот ты упрямый. Заладил себе одно! Да Барсуков в ближайшие траурные дни не работник. Он в лучшем случае через пару недель появится на работе. А в худшем через месяц! Он, на больничном – официально. А неофициально – запой у него! Запой! И сидит он дома, вернее лежит он на своём диване в прострации. А когда она заканчивается, что бутылка водки помогает ему вновь её продлить.
– Откуда вы… ты знаешь, - вновь сёкся Антон.
– Я знаю. Потому как, я все это и организовала. Рядом с ним сейчас проверенный человек. Который, с ним и пьёт. Просто пьёт. Благо его желание напиться совпадает и с моим желанием и моей задумкой. Вот и все. А тебе волноваться не надо. О другом думай! О девушке своей вон! Она ведь на два года тебя не увидит. У тебя ведь есть девушка?
Антон засмущался. Румянец выдал его состояние. Щеки стали розовыми. Синицына улыбнулась.
– Вижу есть. А что ты её стесняешься? Почему?
– Я не стесняюсь, просто…
– Просто ты думаешь, я разозлюсь. Заревную? Ты из-за этого? – весело переспросила Надежда Петровна.
– Да нет! Нет! Что вы! Я... просто… что ты говоришь! – Бякин как мог, старался, что бы голос у него был суровым.
Правда, это плохо получалось.
– Да успокойся ты! Антон! Зачем это тебе?
– Что зачем?
Но их разговор прервался на самой нужной нотке. В комнату скрипнув дверь неожиданно ввалился подполковник. Лицо его было сосредоточенным, но довольным. Постоянная улыбка вновь наползла на щеки. Иван Васильевич деловито прошёл за своё рабочее место. Плюхнулся на стул. И почесав лоб весело сказал:
– Ну, вот решил! Я же все могу решить!
– Вот такого Василькова я люблю! – ухмыльнулась Синицына.
Васильков отмахнулся от неё и уставился на Антона. Тот тоже внимательно смотрел на офицера.
- Но тут есть одно - но! И сейчас мы посмотрим - насколько сильно твой протеже хочет попасть в армию, а точнее как я подозреваю, не попасть в дурную ситуацию!
– Что еще за одно - но?! – нахмурилась Надежда Петровна. – Ты же знаешь Василёк, я сюрпризов неприятных не люблю.
– Знаю, но тут я уже ничего поделать не могу. Буквально завтра уходит команда. Одна. Одна команда уходит и там недоборов. Один человек. Сейчас созвонился с краевым пересыльным пунктом. Они даже просили прислать. Вот как. Сбежал там призывник. Прямо из пересыльного. И им один человек нужен!
– Васильков, чего ты не договариваешь? Говори все без загадок.
– А какие загадки. Команда уходит завтра. Правда это не элита, не погранцы и не десантура. Но все же. Команда едет на Юг. В тёплые страны. И это главная загвоздка.
– А какая тут загвоздка? Тёплые страны? Что ты имеешь в виду?! – совсем помрачнела Синицына.
Она сурово, с недоверием буравила взглядом Василькова. Его дежурная улыбка померкла, хотя и не сползла со щёк. Васильков пожал плечами и нервно отвил:
– Ну, Надя, ту не ничего не могу поделать. В жаркие страны. Вернее, жаркую страну. На Юг.
– Говори нормально!
– Да не могу я нормально! – взбесился Васильков.
Он нервно достал из кителя пачку «Беломорканала» и, чиркая спичкой, подкурил папиросы. Выпустил дым и закашлялся. Синицына ждала. Иван Васильевич соскочил со стула и схватив с подоконника графин приложился прямо к горлышку. Он жадно глотал воду. Струйки текли по бокам его куб и капали ан китель и галстук.
– Хватит Васильков воду жрать! Говори! – прикрикнула Синицына.
Антон насторожился. Сердце тревожно стучало. Стало вновь немного боязно. Стало неуютно и как-то противно на душе. Вновь вернулась тревога и неуверенность.
– Я же говорю - в жаркие страны! В страну! – психанул Васильков и поставив графин вновь на подоконник – пыхтел папиросой.
Смотря в окно, он добавил:
– В жаркую страну Надя! А страна сейчас у нас одна жаркая!
– Да говори ты!
– В общем, в Афганистан идёт команда. Есть там такая. Нужны стрелки в роты сопровождений. В караванщики! -  тихо сказал подполковник.
– Что?! Что ты несёшь?!!! – возмутилась Синицына.
Она соскочила со стула так резко, что тот повалился на пол.
– Ты же обещал мне в Новосибирск его отправить. Поближе к нам. Ну, или, в крайнем случае -  в Москву! А ты? Что ты предлагаешь?!!!
– Я ничего не предлагаю. Не хочешь, не надо, пусть ждёт. Поедет в Новосибирск, в хорошую спокойную часть. Писарем поедет. Но через три недели. А сейчас только Афган. Выбирай, - сурово ответил Васильков и повернувшись вызывающе посмотрел в глаза Надежде Петровне.
Синицына молчала. Она сжала кулаки и стояла недвижимая, немного растерянная. Она понимала, сейчас ничего поделать не может. Её это бесило и злило.
– А что? Мне нравится. Почему бы нет? Афганистан? А что там такого? Ну, служат же люди? И я послужу! – подал голос Антон.
– Что? Замолчи дурак! – прикрикнула на него Синицына. – Тебе слово никто не давал!
– А почему? Пусть идёт, служит? Вон у парня есть желание! – заступился за Бякина подполковник и вновь заулыбался.
– Какое желание?!!! Ты куда его толкаешь?! - зашипела Надежда Петровна, словно змея.
– Я никуда его не толкаю! Ты сама просила! Я нашёл место! Я предложил!  - обиделся Васильков.
– А меня что не слушает никто? Почему меня не слушают? Я согласен пойти служить в Афганистан! Мне нравится. Это ещё и заграница! Фруктов поем! Юг! Наверное, здорово там?
– Что?! – Надежда Петровна смотрела на Антона как на сумасшедшего. – Ты что несёшь?! Какие фрукты? Ты что несёшь? Ты дурак, что ли?! Бякин? Ты, правда, дурак что ли?!  Ты, что не знаешь, что там… – осеклась Синицына.
– Надя прекрати! Прекрати тут! Я знаю, что ты сейчас хочешь сказать тут! Я протестую! Замолчи, я выгоню и его и тебя! И сами решайте свои проблемы в другом месте! - заорал Васильков.
Синицына тяжело дышала, она смотрела на Антона, и в её взгляде, он увидел жалость и страх. Он никогда не видел в её глазах такого выражения. А тут! Она испугана!
– Я хочу пойти в Афганистан! – настаивал Бякин. Я хочу! Записывайте меня в эту команду! Когда надо прийти? И куда? – уверенным тоном сказал Антон, не сводя глаз с Синицыной.
У той на глаза навернулись слезы:
– Антон, мальчик, ты что делаешь? Это нельзя делать! Я не хочу, чтобы ты туда попал! Я не хочу на себя брать ответственность за то, что с тобой может произойти!
– Надя прекрати тут сопли разводить! Прекрати! Вон, парень. Молодец! Молодец! Настоящий мужик! – Васильков подбежал к Бякину и похлопал его по плечу. – А ты тут его с верного курса партии сводишь! Прекрати! И не слушай её парень! Иди!
– Хватит! Ваня, зачем ты так с ним?! – взмолилась Синицына. Он дурак. Пацан. Мальчишка! Он не понимает ничего! И не знает! Он не может знать, куда ты его?! В какое пекло?!!! Зачем ты так?!
Она смахнула слезу и силе вновь на стул. Достала из сумочки пудреницу и, посмотревшись в маленькое зеркальце, припудрила носик.
– Я сам решаю, что мне надо Надежда Петровна! Тем более - вы обещали мне помочь. И вот помогли! Я вам благодарен!
– Молодец! Парень! Вот садись за моё место! Бери листок и ручку, и пиши! – радостно потирая ладонь об ладонь, приговаривал Васильков.
– Какой ещё листок?! Что ты задумал?! – зло бросила Надежда Петровна.
– Ничего я не задумал! - отмахнулся Васильков от неё как от надоедливой мухи. – Если он решит, пусть пишет заявление. Как доброволец. Мол, прошу меня отправить добровольно в Афганистан, чтобы выполнить свой интернациональный долг и так далее! – хохотнул Васильков и потащил за плечо Антона.
Тот, поддался и невольно прошёл за стол. Сел на место офицера и неуверенно взял в руки ручку. Васильков тут же услужливо положил перед ним листок, и добавил:
– Просто без этой бумажки его вряд ли, а так он герой! Настоящий герой! - Иван Васильевич вновь улыбался.
– Вот ты козел Ваня! Вот козел! Сам-то, что не пишешь рапорт? Что не едешь в Афганистан фрукты есть? А?!! Парня толкаешь, а сам? Вы сами-то, что сидите тут? Не выполняете этот самый интернациональный долг?!!!
– Надежда Петровна! я попрошу! Попрошу! – взвизгнул протестующе Васильков.
– А! Выполняешь план по добровольцам? План спустили?! Ты, побежал, и тебе вставили. Ты сразу нашёл место и вот теперь тебе доброволец нужен! И ту его из Бякина сделать хочешь?! Ну и сволочь ты Васильков!
– Прекрати Надя! А ты парень пиши! Пиши и не слушай эту истеричку.
– Что писать? – неуверенно переспросил Антон и покосился на чистый лист бумаги.
– Пиши! Военкому Ленинского района – товарищу Брызгалову а, а! И дальше! Заявление! По центру! Прошу направить меня проходить срочную службу в Демократическую республику Афганистан. Так как я хочу выполнить свой интернациональный долг советского человека! Внизу подпись и дата!
Антон вздохнул. Рука неуверенно дернулась. Чернила нехотя выбегали из-под стержня. Буквы получались какие-то корявые и неровные. Антон старательно выводил слова, но они получались сгорбленными и покосившимися.
Но когда он поставил подпись и точку, лист с заявлением выхватила Надежда Петровна. Она как пантера подлетела к столу и, схватив бумагу – смяла и порвала её.
Затем выбросила обрывки в мусорницу в углу.
Васильков громко задышал, как раненный бегемот. Он всем телом заколыхался, готовый кинуться на Синицыну. Но сдержался. Подполковник медленно достал из верхнего ящика стола ещё один листок бумаги и положил его перед Антоном:
– Пиши парень. Пиши. И пойдём со мной. Я найду твой военный билет. И сам проведу тебя по комиссии! По врачам! Они, как раз тут! Все! Тебе повезло!! А вы Надежда Петровна покиньте кабинет! Покиньте! Немедленно!
Синицына посмотрела сначала на Василькова, затем на Бякина и тихо и грустно сказала:
– Антон. Не пиши эту бумагу. Не пиши! Это ловушка. Там страшно Антон. Я себе это не прощу, если ты оттуда не вернёшься!
– Почему, почему я не вернусь? – возмутился Бякин. – Почему вы так боитесь? Там тепло и, наверное, интересно служить!
– Дурак ты Антон, не понимаешь ещё ничего. Наслушался ерунды. Да и правды не знаешь. Гробы оттуда приходят! Антон, гробы! Цинковые гробы приходят из этого теплого с фруктами Афганистана!
Васильков подскочил к Синицыной, схватив ее за локоть, потащил к двери. Та не упиралась, но шла как будто на расстрел, приговорённый к смерти. Когда подполковник вытолкнул Надежду Петровну за дверь, он виновато улыбнулся и заискивающе посмотрел на Антона:
– Вот такие женщины. Трусихи. Надеюсь, ты то не трус?! Ты не передумаешь? Или все? Сдулся?
Антон внимательно посмотрел в глаза Василькову.



***


Сюда определённо нужно художника! Какие лица! Какие эмоции!
Рыжие, чёрные белесые и кудрявые. Прямые и вьющиеся волосы. Курносые и горбатые носы. Прыщавые щеки и гладковыбритые подбородки. Грустные печальные и равнодушные глаза. Тонкие и пухлые губы, острые подбородки и печальные глаза.
Эти унылые коридоры советских военкоматов. Сколько судеб в них было поломано, и сколько жизней отправлено на смерть? Кто знает? Пожалуй, никто. Никто не знает и никто не узнает. У России страшная традиция – не считать своих солдат во время боя. 
Не беречь их.
Относится к ним как к пушечному мясу.
Цинично и деловито.
Посылать их на смерть эшелонами и лишь потом разбираться - кто из них стал героем. А кто погиб бессмысленно. Такова уж традиция нашей Родины.
Мерзкая традиция. Причём самое печальное, что этой традицией все мы гордимся. Мы гордимся что в борьбе с фашизмом в Великую Отечественную положили десятки миллионов, и даже не задумываясь, что жертв могло бы быть и меньше, относись к русскому солдату более бережно. Но генералы, так уж повелось, не очень-то и беспокоятся о числах потерь. Генералы больше беспокоятся за невыполнение приказа.
А бабы – бабы еще нарожают!!!
Главное занять высоту, город, улицу стран!!!
А там, там разберемся с потерями.
Военкоматы.
Советские военкоматы отрыжка этой системы. Этого отношения. Здесь в серых унылых коридорах пытаясь придать пафос – вешают яркие плакаты с героическими лицами бойцов. Вешают картинки с бравыми солдатами и грозной техникой. Здесь вешают все возможное – кроме человеческих улыбок и лиц родных.
Матерей, сестёр, жён и невест.
Они, они тут не к чему.
Ведь человек от суда якобы идёт защищать Родину! Поэтому он должен «думать о Родине!», а мать, жена сестра, это слабость.
Это не к лицу будущему солдату.
Ведь он «не слюнтяй» и «не маменькин сынок».
Он мужчина!
Он уходят из дома всего на два года!
Пустяк!
Нечего тут о бабах думать! Думай об автомате, танке, корабле или самолёте!
Думай о дембеле, в конце-то концов!
Думай и мечтай - как ты придёшь нарядный в «парадке» (парадной форме) и фуражке, в начищенных сапогах и блестящем аксельбанте со значками на груди!
Вот об этом думай!
Ты воин СА!
Ты воин социалистической и могучей Родины!
Но самое трагикомичное, что именно под этими пафосными плакатами призывникам рассказывают разные страшилки.
Например: как на учениях снаряд болванка, попадающая в танк, размазывает по броне – мозги экипажа.
Потери? Да потери. Без потерь никак. Даже в мирное время. Вроде как 2% списывают на потери. И призывники кушают эту «кашу». Вдыхают эту «агитационную тюльку». Их уже тут готовят – «вернуться из них не все». Вернее все – но, кто-то в цинковых гробах. Потому как - в армии не всегда порядок.
Не всегда все слажено.
Не всегда все безопасно.
И главное – не всегда все по уставу!
Иногда есть моменты, которые совсем не по уставу. И тут уже идут рассказы - про дедовщину.
Про «дедов» и дембелей! Про зверских старослужащих, которые по-настоящему и правят в войсках и на флоте. Именно им принадлежит власть, а не каким-то там офицерам и прапорщикам.
И призывники слушают и впитывают.
Они готовятся подчиняться именно этим самым «дедам»!
Именно им!
Потому как им жить среди дедов и старослужащих минимум год, пока они сами не станут старослужащими.
И рассказы про «дедов» очень популярны у этих немного напуганных парней. Они обмениваются разными новостями и надеются, что именно их дедовщина-то затронет не так сильно. Главное найти общий язык. А лучше поддержку. А ещё лучше «земляков-дедов», которые тебя «пригреют» и сделают первые полгода службы не совсем похожими на ад.
Военкомат. Это вокзал отправления по маршруту «дом-армия–дембель». Военкомат – это отправная точка, которая почему-то такая серая и унылая.
И даже пафосные плакаты на стенах – не могут украсить и поднять настроение. Потому как каждый понимает – он отдаст ближайшие два года чему-то абстрактному и мистическому под названием: «Родина». И так и не поймёт в конце службы – а что это за «долг» и «почему он именно так» должен за своё рождение?!
В коридорах сидят голые, почти голые люди. Цветастые, синие, чёрные, белые, жёлтые и вообще нелепого цвета трусы, плавки и шорты. Мускулистые, впалые и волосатые груди, накаченные и совсем обвисшие бицепсы. Сутулые и стройные, низкие и высокие, красивые и нелепые, весь спектр человеческих образов. Мужских образов. Правда, некоторых назвать мужчинами ещё нельзя, это ещё на вид совсем мальчики. Но некоторые выглядят как взрослые дядьки. Но все они все до одного готовятся, обречены стать» настоящими мужчинами», как, по крайней мере, им вбивают в голову сотрудники Военкомата и врачи.
Призывная комиссия, это настоящий народный цирк. Где зрители - врачи, офицеры и вольнонаёмные сотрудники Военкомата, а артисты – призывники.
Все они - будущие солдаты и защитники родины, в одних трусах со своим делом под мышкой или в руке -  сидят, стоят, галдят, молчат в коридоре, ожидая своей очереди и своей участи.
Врачи комиссии насмотрелись на многое. Врачи комиссии уже ничему не удивляться. А их рассказы становятся порой настоящими анекдотами. Кто ж не знал в 1982 году, тогда почти  порно-рассказ «про эрекцию у призывника» во время осмотра его красивенькой и сексуальной врачом-хирургом.
Звучал он так:
«Заходит этот чудак. Увидел эту бабу. Она ему ляжки показывает. Потом грудь заголила. У него конечно встал. А врачиха застёгивается и говорит:
– Хорошо у вас эрекция нормальная, здоровы, идите служить! Можете смочить головку, – и кивает на стакан на столе.
Врачиха-то имеет в виду его член. Мол, сунь его в стакан с водой.
А парень растерялся. Баба-то симпатичная, красивая, занервничал парнишка – схватил стакан и на голову себе вылил!
Ха-ха-ха!
Думал голову смочить!»
Ерунда конечно.
Неправда, но подобных историй ходило много. Все они конечно были рождены из жизни, но сильно преувеличены и переделаны.
На самом деле призывник, приходя на эту самую комиссию, ничего подобного из ходящих в народе анекдотов не видел и не слышал. Все было как-то обыденно и скучно. Врачи равнодушно смотрели, стучали молоточком, шептали в углу, чтобы проверить слух, и заполняли личные карточки и дела. Призывники, немного нервничая, ходили из кабинета в кабинет и, стесняясь, то заголяли ягодицы, то показывали мошонку или открывали рот у стоматолога.
Подполковник провёл Антона по всем врачам практически без очереди. Некоторые парни в коридоре недовольно ворчали, но видя офицера с двумя большими звёздами на погонах – расступались и с любопытством смотрели на «блатного клиента» – Антона Бякина.
Ладно, когда тебя без очереди в жизни водят по врачам, чтобы прийти медкомиссию для водительского удостоверения или получить путёвку в санаторий. Это можно понять, но когда тебя по блату водят по врачам что бы засунуть в армию – это в 1982 году было непонятным и нелепым. Вернее это было бы понятным и разумным если ты «косишь от армии» и ходишь по врачам, что бы получить «белый билет». Но если ты ходишь по врачам, чтобы поскорей уехать в войска – ты просто сумасшедший или через-чур идейный.
Антон довольно быстро пришёл комиссию. Врачи кивали головами и хлопая по голой спине отправляли к следующему. В какой-то момент все пункты осмотров – просто закончились, и он оказался в коридоре перед дверью с лаконичной надписью золотыми буквами на красной табличке:

«Военком Ленинского района полковник Губарев П.С.»

Возле этого кабинета столпилось несколько парней, которые были веселы, но напряжены. Вроде все закончилось. Но все-таки финальная точка еще не поставлена. Комиссия позади и осталось лишь войти к военкому, где им огласят результаты.
– Я вот чё мужики думаю, нас в погранцы заберут. На Сахалин. Я краем уха разговор слышал кабинета у старлея. За нами уже приехали покупатели! – уверял низкорослый коренастый рыжий парень с прыщами на щеках.
– В погранцы это хорошо. Главное, чтобы, не в Морфлот! А то загремим на три года! – вздыхал рядом высокий смуглый парень в цветастых трусах.
– Не ссы Лева, ты в подлодку не войдёшь! Разве что вместо перископа! – подколол его ещё один призывник – парень с небритыми щеками и немного уголовным взглядом.
– Ха-ха-ха, – загоготали призывники.
– Да ну вас! – обиделся высокий. – Вот стану сержантам, будете летать у меня как мухи!
В это время дверь открылась, и оттуда вышло пять человек призывников. Некоторые из ребят улыбались, но кто-то был хмур и суров. Следом за ними из проема высунулась молодая девица, которая звонким голоском крикнула:
– Мартынов, Костылюк, Погодаев, Смирнов и Бякин. Заходим! – девица окинула парней равнодушным и немного брезгливым взглядом и указала рукой на центр кабинета.
Кабинет военкома района был довольно просторный. Большой стол посредине у дальней стены. За ним большой шкаф с книгами, и какими-то блестящими, спортивными кубками и небольшим телевизором. В углу большой сейф, на нем вентилятор. Вдоль стен стулья, на д ними на стене висит огромная карта Советского Союза. Она словно ковёр закрывает всю стены. Два окна выходят на улицу, а не во двор. Над ними немного нелепые светло синие шторки. Стоять в таком кабинете в трусах неловко и немного холодно.
Парни жмутся к другу-другу, переминаясь с ноги на ногу. И хотя на полу лежит довольно толстый ковёр, хотя и затасканный и потрепанный – его специально устелили на время комиссии. Но ноги у полуголых призывников все равно зябнут. Кожа невольно покрывается пупырышками и становятся гусиной.
Антон вдруг осознал, что сейчас они с парными похожи на рабов в Америке XIX века. Или на пленных солдат в древнем Риме. Вот сейчас их осмотрят важные люди-вельможи и купят для себя работников, которые будут либо трудиться на плантациях сахарного тростника, либо сражаться гладиаторами на римских площадках для битв.
В кабинете довольно много народа. За столом сидит военком – сухой и морщинистый мужик, с седыми волосами и суровым взглядом в форме полковника. В чёрных петлицах у него сверкают танки.
«Наверное, он в молодости, после училища, был танкистом и командовал боевыми машинами, а потом его сослали в военкомат шевелить личные дела. Но сослали ли?! Ведь служба в военкомате - это всегда халявная и лёгкая служба для военного, который устал от строевых частей и хочет обычной гражданской жизни, тем более в таком большом и красивом городе, как Красноярск» – подумалось Антону.
Рядом с военкомом за столом сидел пожилой врач. Толстенький старичок в белом халате и колпаке, как у повара из сказки. С другой от полковника стороны какой-то гражданский тип, похожий на комсомольского работника с брезгливым выражением лица. Лоснящиеся, здоровьем щеки и зализанные назад сальные волосы.
На стульях сбоку сидели три офицера. Один из них подполковник Васильков, он то и дело подмигивал Антону. Напротив офицеров сидела какая-то толстая тётка, перед которой стоял стол с бумагами. Толстуха, что-то усердно писала и почти не поднимала головы.
Девица, что позвала их в кабинете – уверенными и наглыми движениями вырвала из рук у немного испуганных призывников личные дела и услужливо положила их перед полковником и врачом. Офицер нахмурился и стал листать страницы. Доктор тоже, что-то рассматривал в документах и досье.
В помещении повисла звенящая тишина. Было слышно, как вентилятор, что стоял на сейфе в углу, расталкивает немного спёртый воздух.
Наконец молчание нарушил полковник. Он оглядел своих соседей и сказал:
– Товарищи у вас есть вопросы к данным призывникам?
– Нет-нет, - буркнул врач похожий на повара.
– Нет, – мрачно кивнул тип с зализанными волосами.
– Ну, что ж, тогда, – полковник взглянул на бумаги на столе и добавил. – Тогда товарищи: Мартынов, Костылюк, Погодаев, Смирнов!
В кабинете повисла пауза. Полковник вновь насупился:
– Товарищи призывники вы уже почти то солдаты. Поэтому будь те любезны, услышав свою фамилию, отвечать – я!
Вновь тишина. Полковник чешет затылок и вновь повторяет:
– Товарищи Мартынов!
– Я! - орет рядом стоящий с Антоном парень.
– Костылюк!
– Я! - отзывается низкий рыжик!
– Погодаев!
– Я! – негромко подал голос, высокий смуглый в цветастых трусах.
Полковник посмотрел на него, затем на остальных и улыбнулся. Натянутая улыбка. Какая-то дежурная и фальшивая. Но, полковник, наверное, уже просто устал улыбаться искренне. Он не замечает этого, да и не старается.
Он лишь выполняет свой долг:
– Я вас поздравляю товарищи призывники! Вы все годны доля прохождения строевой службы. А прочитав ваши характеристики – вы направляетесь в команду номер триста!
– А, что это за команда? – подал голос не сдержанный и любопытный низкорослый рыжик.
Полковник вновь хмуриться. Но затем тяжело вздыхает и отвечает рыжему:
Вообще-то вам не нужно это знать. Но я сегодня добрый. Это команда погранвойск. Она уходит завтра, с нашего краевого пересыльного. И если вы все сегодня не напьётесь до потери памяти, и не опоздаете завтра, на краевой пересыльный, то уедете служить на Дальний Восток с зелёными погонами и фуражками. Вот так.
Тишина. В кабинете гробовая тишина.
Наконец её нарушает довольное ворчание призывников. Они улыбаются и толкают друг друга в плечо. Парни довольны! Шутка ли!
Погранцы – это элитные войска.
Это войска ГКБ СССР! Это хороший паек и главное – не такая жёсткая дедовщина. Служить на границе престижно! Поэтому радость и облегчение.
– Поздравляю вас ребята! Крепко и надёжно защищайте наши рубежи! – улыбнулся врач-повар.
– Да и главное, будьте достойны великого звания советского солдата! – добавил тип с прилизанными волосами.
– Если все понятно – тогда по домам, отмечайте, прощайтесь с родными и близкими подругами, и завтра ждём вас с вещами на краевом призывном пересыльном пункте. В восемь утра. Мы могли бы вас уже сегодня туда отправить! По уставу так положено. Но мы добрые! Мы даём вам ещё один вечер, вернее дарим ещё один вечер гражданской жизни! Так и быть! Ну, а теперь. Теперь – точно все! – подводит итог полковник.
Как все просто! Посмотрели и решили судьбу этих людей. Вот так. Вот так за них – быстро и без проволочек. Они теперь по воле этих людей поедут на Дальний Восток. Поедут и для них - начнётся новая глава их жизни. А ведь могло быть все не так. Все по-другому. Но по-другому уже не будет. Все уже решено!
Парни толкаются и немного стесняются. Но тут радость нарушил возглас Антона:
– Как все? А я?!
Тишина. Полковник недовольно смотрит, то на Бякина, то на офицеров, сидящих у стены на стульях. Затем военком склоняется над личным делом Антона. Врач, сидящий рядом с полковником, тоже косится взглядом в бумаги, а противный тип с прилизанными волосами буравит любопытным взглядом Бякина.
– Товарищ полковник! Петр Сергеевич! Я вам говорил уже об этом призывнике. Это и есть Бякин Антон Олегович. Я же специально пришел. Его привёл. Вот он и есть. Вы же хотели, - оправдывается Васильков.
Он, по-холуйски встал и согнулся в полупоклоне. Военком, слово обрадованный хлопает в ладоши. Улыбка наползает на его суровые уста. И на этот раз она не фальшивая. Наоборот, немного даже грустная, но искренняя.
– Ах, да! Да! Товарищи! Совсем забыл! Именно сейчас! – полковник встал за столом, как во время праздничного тоста на приеме у первого секретаря крайкома.
Все напряглись и с любопытством смотрят, на Бякина, кто-то косится на военкома. Парни в трусах, стоящие рядом, просто замерли - словно не живые. Как восковые фигуры в «музее мадам Тюссо».
– Итак, товарищи! Хочу представить вам этого юношу. Призывник Антон Олегович Бякин. Настоящий советский гражданин. Этот молодой человек написал заявление на моё имя и хочет добровольно пройти службу в Демократической Республике Афганистан! – пафосно заявил военком.
Повисла тишина. Затем какое-то бурчание больше похожее на клокотание в сливной яме. Люди что-то шепчут друг другу и с удивлением смотрят на Антона.
Тот покраснел. Он стоит, не зная, куда деть руки. Мало того, что вот так выставили на парад. Да ещё и в трусах. Почему он надел именно эти трусы?! Лучше бы он сегодня одел плавки. Хоть не так смешно бы выглядел.
«Да не могли объявить где-нибудь в ленинской комнате. Почему вот так в трусах?! Стояли бы сами в трусах!» - стучали мысли в голосе у Бякина.
Но военком видя, что парня засмущали тишиной и недоверием – хлопнул в ладоши и командным голосом добавил:
– А почему мы не аплодируем?!!! Давайте поаплодируем настоящему советскому патриоту и комсомольцу! Браво товарищи!!! – полковник, захлопав ладоши, вышел из-за стола и направился к Бякину.
Все зашлись в бурных аплодисментах. Офицеры, встали как по команде и застучали в ладоши особенно рьяно. Больше всех старался Васильков.
Полковник подошел к Антону и пожал ему руку. Похлопал по-отечески по плечу:
– И еще! Товарищи я хочу вот, что вам сказать! – военком махнул рукой, и все стихли. – Я вот, что хочу, сказать вам про этого человека!
– А команда какая?! – неуместно нагло, спросил рыжий коренастый выскочка из призывников, что стояли в трусах в одну шеренгу.
Полковник сурово и недовольно посмотрел на этого будущего пограничника и ответил:
– Команда, которая отправляется в Афганистан, вот это настоящая военная тайна. И вам знать её не обязательно! А вот про вашего товарища, вы кое-что должны знать! Сейчас я спрашиваю – как фамилия вашего дедушки товарищ Бякин?!
Полковник пристально посмотрел в глаза Антону. Тот немного смутился.
Повисла пауза. Бякин растерянно раскрыл рот. Затем собрался мыслями и кое-как ответил. Тихо, но в это тишине был слышан каждый вздох:
– Жуковский,… – выдавил из себя Антон.
Он ответил автоматически.
Он по инерции.
Хотя у него, как и у каждого человека на земле – было два деда. Один по матери, другой по отцу, но именно того, который по матери он назвал!
Почему, так и не понял.
– Все верно! – обрадованный, ответил военком. – Все верно! Жуковский Николай Федорович! Полковник танковых войск! Командир полка, ветеран - орденоносец! А Антон Олегович его внук! И именно у Николая Федоровича я служил лейтенантом! Вот как товарищи! Вот какая штука историческая получается! Династическая и историческая! А сейчас я сам полковник и отправляю этого славного юношу в армию! Вот такая вот, традиция! Семейная! Дед герой - той страшной войны! А внук идёт добровольцем в Афганистан!
Антон замер. Он не совсем понял, о чем говорит этот полковник.
А все вокруг в это мгновение захлопали. Они искренне, как показалось Антону, смотрят на него с уважением.
Да в этих взглядах – не было зависти или усмешки. Он, почему-то почувствовал, что окружавшие его люди искренне радовались и уважительно высказывали свои эмоции – хлопая в ладоши.
В горле запершило, и невольно на глаза навернулись слезу.
Антону вдруг стало стыдно. Он вдруг понял, что он не может сейчас заплакать. Ну, просто не тот момент. Стоя в трусах вот так разрыдаться от гордости за деда и себя. Хотя так хотелось. Хотя так рука тянулась смахнуть слезу.
Но это пафосное чувство, почему-то, тут же улетучилось. Полковник сел на своё место и все тут же успокоились.
Это как гроза на экваторе. Налетела и тут же не следа от дождя и непогоды. Все улетучилось.
Парни, смущаясь, переминаясь с ноги на ногу и повернувшись, потянулись к двери. Последним из кабинета выходил Бякин. Он невольно обернулся и поймал на себе откровенно жалостливый взгляд толстой тётки, которая вела протокол. Она смотрела на него с ужасом и состраданием. Антон заметил, что на глазах у этой женщины блестели слезинки.
В коридоре его нагнал Васильков. Он как-то нервно похихикивал, и постукивал Антона по плечу:
– Молодец. Молодец парень. Я рад, что ты вот так решил. Мне вот полковник личное распоряжение дал, проводить тебя завтра. Завтра я рано утром к тебе домой заеду. Ты живёшь по адресу, что указан, в деле?
– Да буркнул Антон.
Он, почему-то не хотел разговаривать сейчас с этим подполковником. Более того Антон хотел сейчас увидеть другого человека. Не то, что совсем, сейчас, а когда он, нормально оденет на себя свои брюки рубашку и свитер.
Натягивая одежду, Антон то и дело искал взглядом эту женщину. Он не хотел признаться, что именно её ищет. Но где тол в глубине души, словно токая струйка точила камень безнадёги – та надежда, увидеть. Увидеть её! Ее!
Почему именно её?
«Нет, я не хочу увидеть её. Почему? Она, она для меня никто и я для неё лишь мальчишка! Лишь ученик. И она мною пользуется! Но почему, почему она так запротестовала тогда, в кабинете у Василькова?!!! Она не хочет, чтобы я ушёл в армию? Она переживает за меня?» - рассуждал про себя Антон.
Он хотел увидеть Надежду Петровну и признался в этом самому себе. Сейчас, тут в военкомате.
«Подумать только, ещё три дня назад, я наоборот не хотел бы её видеть не при каких обстоятельствах! Я бы постарался не попадаться ей на глаза! А сейчас? Что сейчас?! Почему я хочу ее увидеть?!» – мысли путались у Антона в голове.
– Ты слышишь меня Бякин? – теребил его за плечо Васильков. – Ты должен быть завтра в восемь утра готов! Я заеду за тобой на служебном УАЗике! И отвезу тебя сам в краевой приписной! Понимаешь парень! Это не каждому вот такая честь! Полковник свою машину для тебя вот отдает! – пафосно трындел подполковник.
Но Антон его не слушал. Он недовольно морщился и отворачивался. Васильков это почувствовал.  И тяжело вздохнув в последний раз, хлопнул по плечу и сказал:
– Эх, парень, напейся сегодня в последний раз, но ерундой не майся! И еще не совершай глупых поступков. Надеюсь, ты как нормальный мужик, который дал слово – не откажешься от него завтра утром на больную голову? – Васильков подозрительно взглянул Антону в глаза.
– Что вы имеете в виду? – дернулся Бякин.
– Ну что ты завтра не закосишь? А - то стыдно будет, вот внук ветерана - героя и сбежал, спрятался!
– Я не из таких! – сурово ответил Антон. – Вы по кому судите?
Васильков пожал плечами и махнув рукой ответил:
– Да всякое тут бывает в военкомате. Ты ещё просто не знаешь! Ладно, герой, будь завтра живым! – подполковник натянул на лицо дежурную улыбку и, развернувшись, пошёл по коридору.
Антон смотрел ему в след и вдруг подумал, что это все происходит не с ним. А с кем-то другим. Нет, все это происходит в кино. Он просто смотрит, какое-то интересное кино. А сам он, сидит в темном большом зрительном зале и смотрит, смотрит,… смотрит.
Он вышел из помещения военкомата на высокое крыльцо и глубоко вздохнул. Воздух ворвался в лёгкие и немного опьянил. Холодные струи приятно освежили организм. Антон зажмурился. Постояв несколько секунд, он раскрыл глаза и посмотрел на хмурое и серое ноябрьское небо.
Такое впечатление, что небо умерло вместе с Брежневым. И больше никогда не будет голубым.
Вот так - никогда в мире, не будет голубого неба. А только серость. Везде. Серость и слякоть. Холод и забвение.
Ерунда какая-то лезет в голову.
Причём тут Брежнев?!
Просто так подумалось.
А вдруг, правда, никогда не увидим больше голубого неба? А?!
Бред.
Бякин сбежал с лестницы и двинулся в сторону своего дома. На углу его ждали трое парней. Это были те, что стояли рядом с ним в трусах в кабинете военкома. Будущие пограничники в одежде смотрелись, немного посолидней.
Тот, что рыжий – видимо заводила в их компании, сказал первым:
– Эй, парень. Тебя ведь Антон зовут?
– Да, вы ведь слышали, – дерзко ответил Бякин.
– Слышали, – рыжий смерил его оценивающим взглядом. – Ты чё правда в Афганистан добровольцем?
– Ну, ты же слышал, что вопросы глупые задавать.
Рыжий, пожал плечами и, посмотрев на друзей ответил:
– Ну, то одно дело в кабинете, под хлопки. А другое дело, по-своему убеждению. Ты, правда, туда по убеждению идёшь?!
Антон ухмыльнулся.
Он отвёл взгляд от рыжего и посмотрел, куда-то в даль улицы:
– А что тебя это так интересует?
– Интересует. Правда ли есть вот такие ребята, которые хотят добровольно на смерть?
– Куда?! – тревожно переспросил его Антон.
Он опять смотрел в глаза рыжему и вдруг понял, что тот смотрит на него вовсе не с любопытством, а с какой-то осторожностью и сожалением.
– На смерть. На смерть. А ты как будто не знаешь? – хмыкнул рыжий.
– А, что я должен знать?
Рыжий вздохнул и, покачав головой добавил:
– Ну, ты парень даешь! Там ведь убивают!
– Кто?! Кто убивает? Кого? – обомлел Антон.
– Кого, кого… наших ребят убивают! Парней таких вот, как ты. Солдат наших.
– За что? Ты врёшь? Пугаешь что ли меня?! – попытался напором ответить Бякин.
– А, что мне тебя пугать, – рыжий грустно улыбнулся. – Мне пугать тебя нет резона. Просто я думал, ты знал, что там убивают и пошёл туда добровольно, а ты, я вижу, по дурости туда идёшь. И еще! Вся эта ерунда – про интернациональный долг, лишь болтовня. Никто там наших не ждёт. А теперь и тебя никто не ждёт.
Антон немного разозлился. Он сжал кулаки и дерзко ответил:
– А ты?! На Сахалине рыбку пожрать красную?!
Рыжий хмыкнул. Было видно, что он не обиделся:
– Дурак ты Антон. И все. Я тебя предупредить хотел. Если есть возможность – откажись от этой идеи добровольцем. В жопу попадешь. И вернёшься ли?! Не известно.
– Да хватит мена пугать! Иди своей дорогой! – Антон, толкнул рыжего в плечо и зашагал прочь по улице.
Ему было немного страшно от услышанного. Опять, какие-то нехорошие вести. Сплетни новости. Бякин шёл быстрым шагом. Вдруг он услышал, что его кто-то догоняет. Антон не стал оборачиваться. Тяжелая рука легла ему на лечо:
– Погоди ты Антон! Погоди!
Перед ним стоял высокий смуглый парень – друг рыжего. Он пристально смотрел в глаза Бякину и тяжело дышал:
– Ты это, ты это не обижайся на него. На Серегу зла не держи. Он хороший пацан. А то, что тебя вот донимал, про Афган, так это он не со зла. У него сосед. Сверху. Вот позавчера похоронили, – смуглый, грустно склонил голову.
Антон смотрел на него, не понимая, смысла его слов:
– Кого похоронили?!!!
– Да Димку, Орлова Димку. Он в десанте служил в Баграме. Он полтора года отслужил. А неделю назад привезли его. В цинковом гробу. Вот позавчера похоронили. Он в Афганистане погиб. В гробу цинковом привезли. Вот. Гроб вообще открывать запретили. Мать хотела, а ей запретили. Говорят, у него совсем головы нет. Вот Серега тоже переживает. Он с Димкой дружил. Тоже Димку знал. Но, не так хорошо. А вот Серега. Димка его друг был. И вот в гробу цинковом… и открывать запретили. Там в Афганистане, что-то там не так. В общем, я это тебе хотел сказать. Зря ты на Серегу, – высокой вздохнул и, повернувшись, пошёл прочь.
Антон смотрел ему в след. Он смотрел на спину этого парня и не знал, что ему делать. А высокий остановился и обернулся. Он, махнул Антону рукой и крикнул:
– Не ходи ты туда! Не ходи, привезут так же, как Димку! Тебе это надо?! Давай с нами в погранцы! – парень вновь повернулся спиной и побежал дальше.
А Антон все стоял и смотрел.
Смотрел на этой серую и унылую улицу. Он просто хотел, вернее не хотел двигаться. Просто стоять и смотреть. Ведь когда тебе такое говорят, двигаться не очень - то и охота!
Он понял. Вот именно сейчас и закончилось детство.
Детство! Нет ни раньше, а именно сейчас!
А вовсе ни тогда, когда он в первый раз попробовал спиртное и курить. В первый раз поцеловался и у него был интим с женщиной. Нет. Ни тогда. Тогда он думал что вырос. Но как оказалось ни хрена он не вырос! Вернее вырос то он вырос. Физически. Но остался еще ребенком. Он не повзрослел. Потому что ещё не понимал какие настоящие проблемы ждут его во взрослой жизни. В той жизни в которую он так стремился ребёнком! Вырости! Стать большим!
И вот первое чувство - неприятное чувство опасности! Взрослой опасности! Ответственности за свои поступки! А это чувство вовсе не приятно! Оно как камень легло на сознание. На душу! Если есть у человека душа, что вот этот камень уже уместился в ней вернее в её багаже!
Детство кончилось
Детство кончилось
Что дальше? Юность? А будет ли она?
Какое то липкое чувство страха за будущее разлилось у него в груди словно тёплый компот. Нет горячий кисель! Оно заволокло мозг. Тяжело дышалось. Сердце учащённо забилось. В висках тюкали молоточки.
Страх за будущее!
«Будущее... хм а оно есть?! А вдруг. Вдруг как тот парень Димка Орлов. Привезут его также в цинковом гробу. Без головы!»
Страшно.
Антон вдруг представил себе того страшного человека в халате и чалме который прямо сейчас идёт между камней по горной тропе. Он прямо сейчас сжимает винтовку или автомат. Этот суровый смуглый бородач ещё даже не знает что именно он чуть позже выстрелит из своей винтовки или автомата в советского солдата. И убьёт его! А эти солдатом будет он... Антон Бякин...
«Антон Олегович бякин. Воин интернационалист погибший выполняя свой долг в Демократический Республике Афганистан!»
И всё! Конец!
Дальше.. Дальше нет ничего!
От этой почти реальной фантазии Бякину вдруг стало панически страшно!
Умирать не хотелось.
Антон тяжело дышал.
Но через минуту страх начал проходить. Антон немного успокоился.Он вдруг понял что слишком загоняет себя в своём сознании и фантазиях!
Это опасно! Нужно жить! Жить и не бояться!
Иначе сойдешь с ума!

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ