Глава 3-я. Морис и Жанна

ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Морис и Жанна

1

Человек рождается, растёт, думает, учится, женится, работает, творит. Гуляет, мечтает, строит, разрушает, стреляет. Любит, ненавидит, молится, проклинает, изменяет. Он делает ещё очень многое и многое, и всё это ему зачем-то надо. И поэтому человек всегда в пути! Он идёт, ползёт, бежит, едет, летит, плывёт. Он в пути за своим каким-нибудь счастьем: квартирой, машиной, дачей, любовью, открытием, за длинным и всегда ускользающим рублём. Человек живёт. Я люблю тебя, жизнь! Как кино! И мой внутренний голос люблю, как голос за кадром!
- Что само по себе и не ново. И правильно. Живи и работай! Видишь, страшно сказать: твоя мама уже всё заработала! На лекарства только и хватает!
Да. Но моей маме, как ни печально, теперь многого и не надо: телевизор для неё стал непонятным, да она уже и видит плохо. Ковры протёрлись. Одежда поизносилась, посуда побилась, хрусталь исчез. Её ноги отказываются ходить, а голова не хочет ни соображать, ни запоминать.
«Оль, скажи ты хоть мне, что такое этот доллар? А тысяча рублей – это теперь сколько? Что на них купить можно? Раньше, помню, до шестьдесят не помню какого года, до того, как деньги помельчали, очень много было. А после – так и ещё больше, да? И как это: один доллар стоит тридцать пять рублей. Что он такой большой?»
Когда-то моя мама считала быстрее, соображала быстро, как сейчас компьютер. И жила она в полную свою силу: работала, работала! Я теперь тоже самое, как моя мама, работаю. Начинаю сначала. Я снова и снова занимаюсь своими делами, как раньше, когда жила здесь и мечтала жить не так, как мама. Я снова чищу, стираю, крою и шью, готовлю, таскаю сумки с продуктами и вёдра с водой.
Господи! Я хожу за водой с теми же самыми вёдрами, на ту же самую колонку, по той же самой дороге! Потому что в самом начале Перестройки асфальт успели дотянуть только до нового микрорайона. И остановились. И стройка остановилась. Прямо перед нашей улицей, не успев смести её с лица земли, как смела почти полпосёлка крепких домов с садами и огородами. И стоит теперь этот микрорайон прямо перед маминым домом, как многоэтажная застава из бетонных стен, стеклянных балконов и равнодушных окон. Да не надо нам уже этого асфальта! И строек больше не надо. Нам хорошо и уютно в наших заросших садиках. Мы сидим тут на лавочке возле облупленных родных стен и смотрим на всю эту суету базаров, машин, людей. И пусть все идут и едут дальше, а нам и тут хорошо!
И правда, сегодня тут хорошо. А за окном полураскрытым, как в детстве, яблоня стоит; на языке, давно забытом, луна ей что-то говорит! Лучше бы я с мамой поговорила. Вот, не успела приехать, скорее свои порядки наводить. Как теперь до постели доползти?
- Как всегда! Всё равно в доме ни дышать, ни говорить было невозможно! Видишь, сколько грязи вывезла! Ещё и осталось.
Ничего не меняется. Хаоса вокруг дома только прибыло, крыша мохом поросла, да забор завалился, да сарай сгорел, да крыльцо подгнило. А в остальном всё хорошо!
- А всё тем же путём! - Слышен скрипучий голос моей Зинаиды. Навеселе возвращается. Полчаса назад выходила она мусор на помойку отнести. «Давай помогу», - говорила. Даже смешно. Но ведь пошлёт же господь такой подарок: пьёт моя сестрица – не просыхает! Мужа её давно ветром сдуло. Сын её, Алёшка, своей жизнью доволен: женат с семнадцати лет, раз и навсегда! Трое детей уже есть просят. Но хорошо, что молодой папа «крутится», торгует в продовольственном ларьке. Что же, обстановка ясна, как на карте боевых действий: Время «Ч», всё расписано, - сказал бы мой Романов.
- Оля! Как ты, дочка, долго не приезжала! Вот, и помыть меня некому. Зинаида только гогочет да водку хлещет. Все мои старые вещи на базар оттащила. А как мать покормить – никого не дождёшься. Один Алёшка с ларька подкидывает. Молодец, внучок, торгует: в деда пошёл, цену копейке знает, - жалуется мне моя старушка.


2

На моём циферблате не часы уже, а месяцы! Осень пролетела, как день. Конец декабря. Маме всё хуже. Не отойти от неё и на пару часов. Ночью не спит. А значит, и я не могу выспаться. Главное – некогда шить из-за обилия мелких дел, и мои лоскутики очень редко попадаются мне на глаза. Но и всё равно, если я и берусь за шитьё, то очень скоро засыпаю над ним.
Зато Зинаида немного протрезвела. Пытаюсь научить её шить лоскутные одеяла. Без дела она пропадёт. Уже потихоньку ковыряет иголкой, сидит за швейной машиной. И без конца говорит и говорит, как долгоиграющая пластинка.
- Ольга, гляди Михаил твой какой красивый! И чего ты его бросила? Вот баб у него, наверно, было! Да ладно, не сверли ты меня своими угольями, вся в отца! Тот тоже, помню, как цыган был: глянет – а у меня душа в пятки, думаю, опять ругать начнёт. А что ты думаешь, сын мой в кого удался? Смотри, какой серьёзный, деловой. Таньку свою любит! Работает, семью содержит. Нормальный мужичок! А что? Он мать свою не бросит. Я ему нужна. За детишками вон присмотреть. А?
- Ты бы лучше пить бросила. Тогда и нужна будешь!
- Ха! А попробуй, поживи как я! Свихнёшься! Никому не нужна, блин! А тут без конца телефон звонит: «Олю позовите, пожалуйста!» А эта Оля ещё и носик свой воротит: «Ах, не беспокойте меня по пустякам!» О! Слышишь? Опять межгород. Твой Романов совсем обалдел!
Я приготовилась к серьёзному разговору с Михаилом, но услышала голос сына:
- Мама! Это я!
- Денис, мой хороший, наконец-то! Ну, как там твой Париж?
- Мам, я уже приехал. А Париж я тебе потом на фото покажу. Я и в Лионе был. Но лоскуты эти я тебе не привёз. Не нашёл. Зато был в сувенирной лавочке. Знаешь, хозяйка этого заведения обратила внимание на твой жилет.
- Какой такой мой жилет?
- Как какой? Ты же сама мне его сшила! Ну вот, я в нём и был. С джинсами – в самый раз, всем ребятам нравится. Понимаешь, что главное: эта француженка, хозяйка лавочки, очень интересовалась, кто автор. Я и рассказал про тебя. Она, представь, взяла номер твоего телефона. Очень просила. А когда она приедет в Москву – позвонит!
- Денис, а зачем я ей?
- Мамуль, ну, познакомитесь, а там видно будет! Кстати, её фамилия, забыл, какая-то сложная, двойная пишется по-французски, и по-русски просто Долгополова, а пишется вместе с французской через чёрточку. Представляешь? Наверное, она из наших эмигрантов. Вот было бы интересно! Мне некогда, мам! Пока!
Хорошо, что не забыл позвонить. Сувенирная лавка! Предприниматель? Деловая. А может, эта эмигрантка купить что-то собирается?
- Вполне, - размышляю я вслух. И молча думаю: как же я с ней говорить буду? Ах, да! Она почти с русской фамилией! Ладно, посмотрим. Хорошо, что хоть позвонил!
- Оль, это что, какая лавка? Это лавки теперь для сувениров делают, да?
- Зина, не смеши. Слушай-ка! Теперь мы с тобой вместе работать будем. Поняла?
- Нет, я в службе занятости стою!
- Да слушай ты! Я буду кроить, а ты – сшивать лоскутные полотна. Будешь мне помогать. Если всё будет хорошо продаваться, то у тебя будет заработок.
- Так, ты мне платить будешь?
- А что, у меня двое девчонок в Питере работали, не жаловались.
- Ого, буржуйка!
У Зинаиды даже рот скривило от возмущения. Спрашиваю эту староверку:
- Богатая?
- Вообще-то, нет, я бы не сказала, если честно!
- А вот и подумай теперь: мы на эти заработки, может быть, жить будем. А главное вот что: нашими изделиями в Москве могут заинтересоваться иностранцы. Поняла?
- А что? И валюта будет?
- Если постараемся!
Зинкины глаза округлились и заблестели. Это хороший знак. А если она будет занята делом, то и мать будет под присмотром, и у меня время будет для шитья. Прекрасно!

3

Вот и март на исходе. Март неспешный и протяжный, и продрогший, и смурной: то по-зимнему заснежен, то затеплится весной! Романов мой совсем разбушевался: трезвонит, как по расписанию, через день.
Да, он недавно был здесь, нагрянул на Восьмое марта, как сам праздник, налетел, как Торнадо, обсыпал красными тюльпанами. Три весёлых дня прошли, как один! Испугался, говорит, что я его брошу.
- Как же, бросишь его. Из-под земли достанет. А что? Плохо тебе было? Бултыхались тут на праздник две ночи. Зинка страдала от зависти.
А вот возьму и брошу. Останусь здесь, в своих Пенатах. А что? Зинку я отмыла, делу обучила. Правда, её контролировать надо. Сюда бы ещё парочку таких, безработных. И будет мне товарооборот!
- Сколько заработала, столько и потратила. Тоже мне, бизнес! Смех! А если спрос кончится?
Нет, до этого, хочется верить, ещё далеко. Это ведь не «пятачок» у Спаса-на-Крови, не магазин «Художественные промыслы». Это Москва! Измайловский парк. Вернисаж. Дорогая моя столица, золотая…
- А как же! Торговля! - мама проснулась.
- Тебе опять что-то приснилось, мам?
- Да вот думаю всё. Как тут теперь без меня всё будет?
- Мам, давай лучше телевизор включим!
- Ну его, балаболит он ерунду какую-то. Стреляют, лапшу из пакета едят, памперсы меняют, прости господи! Две программы работает, а ничего толком. Устаю я от него! Не хочу. Я всё деревню свою вспоминаю. Говорят, её теперь нету. Дом у нас там стоял возле церкви, кирпичный снизу - деревянный сверху. Считай, двухэтажный. Дом сгорел, церковь в разрухе небось. Всё бы им ломать - не строить!
Была деревня. Мой дед там растил своих детей, семейное древо творил.
- Оля, а мужик твой, что, так и будет теперь налётами появляться? Мешаю я вам жить. Всем мешаю. И мне нет радости. Тебе вон ещё бы разок родить надо, а? А то, как мужика-то удержать? Гляди, будете тут вместе с Зинаидой куковать, пропадёте ведь совсем, господи спаси!
- Мам, не волнуйся об этом! Я не без рук, ты же знаешь! А что мужчина? Сейчас он любит, а потом, смотришь, – другую голубит. Вот почему отец от нас сбежал, скажи? Плохо ему было что ли?
- Эх, дочка! Я тоже когда-то так думала. Да всё не так. Были у него с бабами приключения, вот! Сама я тоже виновата: всё на работу да на работу, ни выходных – ни проходных, ни праздников, ни пирогов!
- Мам, так это в идеале! А если жить не на что?
- Во как! Да потому жить и не на что, что всё поломали. И семью поломали! Вот, придумали: бросай детей и беги на работу! А дом что, не работа? Вот и мужик – он как ребёнок: за ним глядеть надо! Надо … много чего.
Что-то вдруг мамочке вспомнилось, она помолчала, подумала. Вдруг махнула рукой и говорит:
- А кому, может, и ничего не надо! Что-то опять я устала. Дай мне чайку. Нет, не надо. Спать хочу, как проваливаюсь куда-то.
И я задумалась. Да, Ольга! Давно ли ты мечтала ещё раз родить ребёнка? Может, это и правильно. Но ведь теперь другая совсем жизнь. Не известно, что будет потом. И сколько тебе лет? А жизнь коротка. Бабий век – сорок лет! Да, жизнь коротка. На мой век только работа и осталась. Что француженке покажу? Ведь скоро и позвонит, если у неё есть интерес к моим тряпкам!
Впрочем, зачем мне ждать звонка? Я и так работаю, как лошадь.
- Только вот подташнивает тебя что-то в последнее время. Легонько так. Особенно в транспорте. Давно забытые ощущения? Да, давненько тебя это не волновало, давненько. Со дня восьмого марта?
Ой, неспроста всё это! И почему именно сейчас, когда у меня работы много! Когда мама болеет! Когда деньги кончаются! Когда Романов далеко!
Телефон проснулся, тоже вовремя! Бегу.
- Слушаю!
В ответ слышу женский голос с лёгким прононсом:
- Здравствуйте! Вы Ольга?
- Да, это я!
- Ваш сын Дэнис много говорил о вашем деле. Я тоже имею дело. Моё имя Жанна. Нам нужно встретиться!
- Да, конечно, я уже ждала звонка.
- Дэнис говорил, что Вы бываете на вернисаж Измайлово. Как мне Вас видеть?
- Я стою в лоскутных рядах, от главного входа вверх по лестнице и налево. Я буду в жёлтой куртке с капюшоном!
- Хорошо! Я в красный берет и просто пальто. Воскресенье. Полдень!
- Договорились, до встречи!
Воскресенье! Ещё несколько дней. Это будет уже апрель. Как быстро! Что ты замыслил, солнечный Апрель? Ты днём так ласков, так прохладен – ночью! Тебе есть дело до меня теперь? Но я не в силах превозмочь твой день. И ночь твою не в силах превозмочь я.

4

Завтра еду в Измайлово. И всё-таки я кое-что успела, сшила, сделала: мужская косоворотка, три комплекта жилет-юбка, мелочи всякой тоже достаточно. Можно бы и ещё что-то нашить, но сил нет! Завтра! Надо отобрать лучшее. Погладить кое-что. Ещё есть время. Надо же, всё-таки она позвонила, не прошло и полгода, как говорят.
Главное теперь – хорошо выспаться. Чтобы сестра не подвела меня, я её на всякий случай накормила, спать уложила, всё объяснила на завтра, по полочкам разложила.
А вот мне опять не спится.
- Ольга, успокойся! Подумаешь, невидаль! Да этих иностранных туристов мы уже повидали столько! Спи! Утро вечера мудренее!
Куда там. Снова межгород. «А-а-ллё!» - Нет, теперь мне точно не уснуть!
- Миша! Первый час ночи! Ты же знаешь, что я уже сплю!
- Ольга, мы должны родить ребёнка!
- Нет, ну это просто кино! Мы прямо сейчас должны родить?
Сговорились все! Может, он сегодня опять с друзьями «расслабился»?
- Миша, что с тобой?
- Оль, я серьёзно. И не думай, не отдыхал я сегодня. Вот скажи, сколько можно так жить? Денис твой вырос, сам того и гляди женится. А мы?
Нет, я могла услышать всё, что угодно, только не это! И не сейчас. Нет! Да если я скажу ему сейчас, что я беременна, он завтра же будет здесь и потащит меня в ЗАГС! Нет! Я не могу, я не хочу! Нет! У меня всё только-только начинается! Нет, я Романову ничего не скажу! Я жить хочу! Я сама!
- Ладно, Миша, я подумаю. Мы поговорим об этом после!
- Оля! Я тебя люблю!
Быстро кладу трубку.
Он меня любит! Сколько раз я это слышала? И впервые меня это не радует. Я устала. Устала. Да, Оля! Давай-ка спать. Без сновидений и полётов, спокойно. И что за жизнь у меня? Сначала я старалась для гармоничного благополучия семьи и работоспособности Никиты. Так. Теперь я ухаживаю за мамой и воспитываю свою старшую сестру, работаю в режиме форс-мажор, спать не могу от всей этой нервотрёпки, а тут ещё нате вам: впереди замаячила очередная семейная жизнь, горячий Мартен с пелёнками и погремушками, с мужем-неудачником без нормального жилья и хорошо оплачиваемой работы.
А зачем тогда всё остальное? Когда, наконец, всё придёт в равновесие, утрясётся, сложится в нормальную человеческую жизнь? Утопия! Когда это было, чтобы женщины отдыхали? Неужели когда-нибудь на всех женщин мира вдруг свалится пожизненный оплачиваемый отпуск по уходу за мужьями, детьми, стариками, чтобы эти осчастливленные женщины бегали вокруг своих семейных очагов до изнеможения, рожали детей, воспитывали их и учили уму-разуму! И ждали мужей, несущих домой охапки денег в натруженных руках!
Господи! Спаси-сохрани-помилуй! Где, где, где это самое то, что спасёт меня? Я жить, жить, жить хочу! Оставьте меня все! Уходите! Я улетаю отсюда. На самолёте. На ковре. На лоскутном одеяле … потом, потом …  Вы придёте ко мне, будто гости. Обо всём расскажу. А когда … вновь по зимам и вёснам пойдёте, будет память по мне куполам! Я же брошу вам нить, чтоб обрящеть … снова землю мою, дам слова, чтобы зримы вам стали, чтоб были зимы, воды, трава, дерева. Только я никогда не воскресну, оставляю свои острова. Да прибудет вам Свет поднебесный! Я за вас помолюсь … Звонок. Опять межгород?
Нет, это уже будильник! Он заставил меня открыть глаза, я снова на земле. Обеими ногами! Полный вперёд! До отхода электрички ещё целый час. Успею. Где Зинаида? Ведь знает же, что сегодня ей от матери ни на шаг! Нате вам, идёт, наконец.
- Зина!
- А-а? Всё путём!
- Пьяная! И это с утра пораньше!?
- А я и ни-ни спала! - и смотрит на меня своими тупыми пьяными шарами, - а ко мне па-а друга при-и ходила! От!
- Зинка! Наглая твоя морда!
Конец моим мечтам, ну как я теперь уеду, на кого я мать оставлю? Надо Алёшку просить, если он, конечно, сегодня выходной …
- Ладно, тёть Оль, мы тут с Танюшкой как-нибудь управимся … А по матери моей всё равно уже наркология плачет! Идите уж, да на электричку не опоздайте!

5

Измайловский парк – это рынок-мегаполис. И каждый продавец здесь знает, что его товар найдёт своего покупателя. Здесь есть всё: от старой оловянной ложки или столетней открытки – до изысканной «Гжели» и современной живописи, от старинных ковров – до свеженьких лоскутных покрывал.
Рядом со мной стоит со своим товаром моя знакомая, Наташка. Она шьёт лоскутные одеяла, покрывала и наволочки уже больше десяти лет. И не жалеет об этом: она этим живёт. Она даже дом себе построила. Заработала!
А вот и дамочка в красном берете! Ах, нет, не к нам, мимо прошла. В норковом полушубке. Ладно, подождём.
Мужчина какой-то остановился по другую сторону дорожки, на нас смотрит. На нём куртка, джинсы, сумка через плечо. Вот женщина к нему подошла. О! В красном берете! Пожилая. В чёрном длинном пальто. Вместе ко мне направляются!
- Здравствуйте! Вы Ольга? Я Вам звонила, помните?
- Да, здравствуйте! Это я, Ольга. - Мой ответ прозвучал так громко, что все вокруг обратили внимание. А моя подруга мигом оценила ситуацию и подняла руку, сжав кулачок: мол, наша возьмёт!
- Очень рада видеть вас, Оля! Я - Жанна. Итак, я занимаюсь русской культурой. Преподаю в колледже, в Лионе, - она говорит с улыбкой на лице, чем сразу располагает к себе; успевает рассматривать мои сумки, жилетки, блузоны, развешенные рядом на деревьях. - А ещё я интересуюсь народными промыслами. Сейчас в России много кустарности, спасибо вашей Перестройке.
Жанна, пока говорила, успела намётанным глазом оценить мои творения.
- О, это эксклюзив, стиль, это красиво. Вы учились?
- Да. Я окончила техникум. Конструктор-модельер верхней женской одежды. Но шью всё. У меня много эскизов, большая коллекция ранних моих вещей, если Вам интересно.
- О! Интересно! Я обязательно хочу всё посмотреть!
Мы уже прекрасно понимали друг друга. Итак, по-русски, Долгополова Жанна?
Сопровождающий Жанну мужчина с интересом приглядывался к моим тряпичным «эксклюзивам». Правда, он был сдержан, смотрел серьёзно и внимательно. Также серьёзно и внимательно он смотрел на меня, прямо мне в глаза. Что он хочет увидеть?
Жанна продолжала бойко и хорошо говорить по-русски, что меня всё более озадачивало, но вдруг она сказала:
- Ах, да, познакомьтесь, Ольга! Это мой сын. Я рада, что могу бывать у него!
Мы подали друг другу руки.
- Меня зовут Морис!
Как-то не сразу долетел до меня звук его имени. Морис? Опять это имя. Хотя, мало ли во Франции мужчин с таким именем! Он улыбался. Совершенно седой человек. Васильковые глаза. Добродушие и спокойствие.
Рядом со своим сыном Жанна кажется очень общительной и открытой к новым знакомствам, ко всему новому и необычному, что её окружает. Они даже внешне совершенно не похожи друг на друга. В чём всё-таки дело? Спросить его, задать вопрос? Зачем? Нет, пожалуй, это будет неудобно. Мало ли какие причины могут этому быть!
Но мой внутренний Голос уже не давал мне покоя:
- Ты что, совсем соображение потеряла? Это в Лионе много мужчин с именем Морис. А в Москве? Да ещё и говорит по-русски! Ну-ка, напрягись!
А его мама Жанна продолжала свой бойкий монолог:
- Бывает, что я нахожу настоящее искусство! Оля, мне приятно было бы видеть Вас моей компаньонкой, если Вы понимаете!
- Да, я очень рада предложению! - и я радостно киваю головой, предчувствуя начало грандиозного дела. Наконец-то, думаю, у меня начнётся интересная работа!
Морис также пытался что-то сказать, но не мог и слова молвить в наш бойкий разговор. И тут я заметила, что на его шее, слева, родинка. Прямо над шарфом. Словно эта родинка выглянула, чтобы посмотреть на меня. Морис! Родинка! Не может быть! И душа моя проголосила: «Этот человек, он тот самый Морис?! Ольга! Рукой подать, это он и есть! Ольга, посмотри ты, наконец, это же он, Морис! Не может быть!»
Я уже плохо понимаю, что говорит его мама. Боже, какая необыкновенная женщина: деловая, активная, моложавая! Попросив моего прощения, она решила взглянуть на лоскутное творчество моей «подруги по цеху» и пошла прямо к ней.
Нет, это не реально. Передо мной стоит мужчина с добрыми глазами и доверчивой улыбкой. У него родинка на шее слева. Да, двадцать три года назад это был Морис. И сегодня это тоже он, Морис. Он спокойно и вежливо говорит:
- Я помогаю маме. Я художник, и поэтому она доверяет мне в выборе. Мы, конечно же, будем поддерживать наше знакомство, Оля. Но я должен предупредить, что в делах Жанны нет никакой системности, регулярности: она, как свободный художник, часто меняет свои планы. Но, если ей что-то нравится – то это надолго! Мы пока не будем вести речь о долгосрочном договоре, это потом.
Пока Морис говорил, мой Голос опять напомнил: «Ольга! А может быть, твоя жёлтая куртка и твои чёрные глаза ему тоже о чём-то напоминают? Тогда, в той давности, ты была в пёстрой шубке и жёлтой пушистой шапочке с ушками».
Была! Но что он может видеть теперь? Жизнью потрёпанную, не первой молодости женщину, конечно, он видит. На её лице, может быть симпатичном ему, не удивление и непосредственность хорошенькой девушки, а недоумение и растерянность усталой труженицы, которая надеется на успех. Ей немного больше сорока лет, она не знает, как ей жить дальше в своём одиночестве среди людей. Она не знает, что ей делать со своей устаревшей коллекцией эскизов и чемоданами недошитых замыслов! Успокойся. Он тебя не узнал. Видишь, смотрит прямо и спокойно. Только очень серьёзно, как тогда. Мой добрый принц, вот-вот уже Вас бросит ниц!
Ты улыбнись, Оля! Давай, моя девочка, расслабься и улыбайся. Тебя всё ещё украшают твои прекрасные белые зубки. Дело надо начинать с доброй улыбкой. Не суетись, спокойно!
Жанна вернулась с покупкой. Лоскутное одеяло весёлым солнечно-оранжевым калейдоскопом просвечивало из прозрачного полиэтиленового мешка. Наташкины сияющие глаза провожали покупательницу и весело мне подмигивали.
- Можете меня поздравить! Отличная вещь, никакой синтетики! Итак, на чём мы остановились, Морис? – И она вопросительно взглянула на сына.
Я пыталась выглядеть такой же энергичной и деловой, как его мама:
- Да, Жанна! Я поняла Вас. Мы с Морисом всегда сможем договориться. Значит, мои изделия Вам интересны?
- О, да! Это совсем то, что мне надо. Особенно это, - она указала на мужскую льняную косоворотку с национальным орнаментом и того же стиля жилетку, - но сейчас я хочу приобрести все Ваши вещи, которые здесь. Морис, помоги нам, пожалуй, договориться о цене!
На прощанье Жанна пожелала сфотографироваться рядом со мной среди моих развешенных «эксклюзивов». Морис щёлкнул фотоаппаратом.

6

Из рук Мориса я получила триста долларов. Потом он вручил мне свою визитку с номером телефона. У француза Мориса была русская фамилия: Долгополов! Вот так. Теперь мы будем вести с ним переговоры, обсуждать общие дела. Я и Морис. Художник и я. А я кто перед ним, кто?
- Художник и художник! А кто же вы оба ещё? Кутюрье? Одно точно: не учёный и швея, не офицер и домохозяйка! И ты думаешь, что это всё случайно?
Да, чёрт возьми, случайно! А что, собственно, происходит? Да ничего особенного! Вот посмотри вокруг: люди десятилетиями ездят на одной и той же электричке, в одно и то же время, даже в одном и том же вагоне – и ничего! Не обращают друг на друга никакого внимания, не нужны друг другу! А тут, нате вам: второй раз в жизни, причём с гигантским разрывом во времени, люди друг друга видят и, можно подумать, что это Богу было угодно! Это всё из-за тебя! Всегда ты норовишь задеть меня своим импульсом, вечно ты в чём-то сомневаешься, подзуживаешь, Голосок, шепчешь мне всегда вовремя, чёрт, ты мешаешь мне думать! Меня опять тошнит!
- Ха-ха-ха, тошнит! Март, апрель … что дальше?
За окном электрички плывёт вечерний апрельский пейзаж. Сыро. Грязный подтаявший снег, тёмные щепотки кустов, голые и мокрые ветки берёз. На горизонте видны новостройки коттеджей и внушительных на вид кирпичных особняков. В них кто-то очень хорошо живёт. На каждой платформе – импровизированные маленькие базары под присмотром парней в одинаковых куртках. Тут же в стройном ряду стоят законопослушные бело-голубые киоски, напичканные товаром в ярких и блестящих упаковках. Апрель! Чем дальше от Москвы, тем меньше суеты на платформах: усталые пассажиры с авоськами и сумками, шумные студенты и тусклые фигурки старушек, продающих домашние соленья-варенья в полиэтиленовых пакетиках. Зато в вагоне периодически появляются энергичные «челноки» с мелким незатейливым товаром и мешают пассажирам: ни почитать, ни подумать, ни помечтать. А хорошо бы отключиться на минутку! Апрель!
Что ты замыслил, яростный Апрель? Капели лёгкой вопреки, такую силу на меня низвергнул, что я лишь на размах руки, не дотянулась? Ты меня отвергнул?
- Не узнал! Ха-ха-ха! А почему он должен был тебя узнать? У него своих забот хватает! У него и семья, наверняка есть! Дети-внуки по лавкам сидят. Да. Он и дальше пойдёт своей дорогой!
Правильно. Я не сделаю больше ошибок! Я тоже пойду своей дорогой. Недалеко, рядышком, почти по той же самой дороге. И всё хорошо, прекрасная маркиза. Есть хочу, спать хочу, устала, хоть плачь! Ещё и за продуктами надо будет зайти. Хочется чего-нибудь кисленького или солёненького. Надо что-то решать с моим положением.
- Ну, это надо же! Хи-хи-хи! А как же Михаил? А чувства? Разве это не любовь, разве вы не живёте вместе? Да, вы пока перелётные птицы, но ведь надо же как-то поддерживать друг друга, ну, в полёте. Или как там, у одного нашего рифмоплёта, «идём к спокойной гавани, семь футов под килём»? Где она, эта спокойная гавань? Пока живёшь – работать надо! А работа – это вовсе не покой, это - борьба за выживание. Только ты всё о своём: любовь, семья.
- Я знаю одно: я жить хочу по-человечески, - шепчу я себе самой и волоку сумку на колёсиках, наполненную продуктами с ближайшего базара. Я волоку её прямо по рыхлому снегу, еле передвигая ноги, переполненная впечатлениями уходящего дня. Я жить хочу, жить и шить, и зарабатывать деньги, чтобы жить, жить и шить, жить и шить!
- Наконец-то! Я тут на лавочке уже три часа тебя жду!
- Миша! Испугал даже! Как ты сюда попал?
- Да так, как всегда. Приехал. Это ведь только цель поставить, и время пошло, поезд тронулся, господа присяжные заседатели!
С появлением Михаила время всегда начинает идти с ускорением, а жизнь тут же меняет свой ритм, приобретая нарастающий темп «болеро». Я начинаю крутиться, как белка, я должна всё успеть: переодеться, нагреть воды, одновременно слушать Мишины словоизвержения обо всём сразу: о смысле жизни, о смене работы, о семейном очаге, о ненужности суеты, о любви и благодарности, о том, что он всё устроит и всё для меня сделает. Я успеваю полить на себя из лейки, которая заменяет мне душ в закутке за занавеской. Я иду к плите и готовлю ужин - спасибо полуфабрикатам. Я успеваю покормить и обиходить маму, успокоить её и дать на ночь таблетку. Теперь я должна, наконец, накормить и самого Михаила, молча поставив перед ним тарелку с ужином.
Михаил занялся, наконец, едой. И его монолог кажется уже более разряжённым и теряет темп, становясь спокойнее и тише:
- Видишь, так я же без тебя … и … пропаду совсем! Неужели я … не заслужил … нормальной … семейной жизни?
- Миша, - я тоже стараюсь говорить спокойно, - сегодня я встретилась с одной предпринимательницей, то есть бизнес леди, она из французского города Лиона. Я уже договорилась с ней о сотрудничестве. Я заработала сегодня триста долларов.
Миша молчит. Он столько не заработал. Тишина перед бурей. И грянула буря:
- Я сам, - он стукнул кулаком по столу, - буду работать за тебя! Я сам, - ещё удар по столу, - всё устрою! А ты, - ещё удар, - будешь моей женой и матерью моего ребёнка! И точка!
Тарелки не выдержали последнего удара по столу и почти ожили, слега подпрыгнув. Слёзы навернулись на мои глаза, я умоляюще пролепетала:
- Но ведь ты же не …
- Я сказал! Я найду швею, я буду ей платить, а ты будешь делать свои искусства в свободное время!
- Свободное время! Господи, спаси! Миша! Да где ты видел это свободное время?
И слёзы мои уже невозможно было удержать. Господи, спаси! Зачем он здесь? Он собрался окончательно меня измотать? Как мне тошно! Где-то уже вновь существует Морис, воплощение покоя и интеллигентности, ума, вкуса, доброты! Художник! А я? Почему я всё еще здесь? Почему, Голос, скажи мне, почему?
- Потому что круг замкнулся. Потому что ты снова у исходной точки! Ниточка кончилась у входа в новый лабиринт! Ты снова несвободна. Ты ещё более не свободна, чем многие годы тому назад. Тебе снова предлагается выбор, и ты снова должна ответить, ответить немедленно, как отвечала тогда!
Что ты замыслил, яростный Апрель? И почему тебя не в силах превозмочь я? Ты – Дон-Жуан? Ромео? Многоточье …
- Миша, я беременна!