Каннибалл

   У плотника изрезанные волосатые руки. Настолько крупные ногтяные пластины с темно-синим ореолом от молотка, что смотреть на эти руки — будто созерцать что-то интимное, высовывающееся из рукавов выцветшей рубахи.
   Вот есть плотник. Есть его руки. И пальцы на руках, которые пока ему пригодятся. Он смотрит с вожделением на чужое мясо, и подавляет в себе животное желание облизнуться.
   Вот есть его рот, и есть мягкий, влажный язык, который порой кажется живым и лишним. Словно тельце малюска в створках челюстях. Одно неловкое движение — и язык можно откусить. Проглотить кусочек, зажмурившись лишь от вкуса, который кажется сырым и живым, когда глотаешь что-то еще живое. Ведь это собственное мясо — единственно безнаказанно доступное плотнику.
   Быстрый темп сердца, когда он в туалете кладет себе пальцы в рот, и едва прикусив их зубами, предвкушает сжатие челюсти. Он задается вопросом: а будет ли так просто откусить собственные пальцы? Будут ли они хрустеть хрящами за щекой? Плотник чуть сжимает челюсть, и пальцами ощущает легкую боль, которая кажется ему приятной. Если это затянется слишком долго, то он отгрызет себе фаланги. Выползет из туалета с окровавленной бородатой мордой, и что тогда скажут на работе? Отправят в травматичку, а оттуда прямиком к психиатру. И вот тогда будет всем ясно, кто тут каннибал. Да каннибал настолько жалостливый и трусливый, что заигрывает лишь с собственным мясом. И кажду ночь помышляет, что же в его теле лишнее, и что бы он съел? Крайняя плоть, мизинцы на ногах, апендикс, несколько довольно крупных родинок на спине, которые так не нравятся жене...
    Нет, конечно он мечтает о чем-то большем. О поедании чужого тела. О таких обстоятельствах жизни, в которых плотник мог делать бы это совершенно безнаказанно. Он даже перед сном воображал, как работает в тюрьме, и как отгрызает пальцы в наказание тем, кто нарушает закон.
   Плотник держит такие вещи при себе, хотя его жена ни раз жаловалась, что он очень больно кусает ее за соски.
   Мясо слабой прожарки. Мясо тар-тар. Фильмы ужасов про каннибалов, когда дети уложены спать. А когда ложиться самому — упоительная сладкая мечта о том, как он вгрызается кому-то в бедро. Плотник переворачивается на живот и вдавливает эрогированный член в матрас. Он трогает себя так тихо и незаметно, что жена даже не просыпается.
   Лучше бы она вообще никогда не просыпалась.
   Плотник бы даже купил большой холодильник для мяса, чтобы не расставаться с женой как можно дольше. Главное не есть мозг, а то есть риск сдохнуть самому от болезни Куру.
   Никакое семя не должно быть пролито напрасно. Когда плотник кончает, он кончает именно на ладонь, чтобы слизать сперму. Руки перед мастурбацией — несколько раз вымытые с шампунем, чтобы вкус спермы не перебить вкусом своих ладоней. Плотник задумчиво растягивает крайнюю плоть... Интересно, если сделать обрезание, и попросить отдать ему кожицу, то врачи пойдут такой странной просьбе на встречу?
   Как мы все поняли, этот плотник и есть Николай. Вся беда его в том, что после встречи с Вавилонской Блудницей его извращение изменило полярность на более приемлемое, но все равно дикое, если на него смотреть глазами обыденного. Невысокий крепкий мужичок башкирской национальности, уже начинающий лысеть, но от того не лишенный привлекательных черт лица. Даже Янель на него облизывалась, пока не узнала главную тайну нашего плотника. Ну, к нашему удивлению она даже не удивилась, и лишь закинула ногу на ногу, мечтательно прикрыв бледно-голубые глаза нарощенными ресницами. Видимо воскрешала в памяти член своего благоверного, а как мы уже убедились — воскрешать ей было что, ибо у Леонида были крупные тяжелые генеталии.
   Так вот, когда наш горе каннибал решился на преступление, он сменяет работу. Уходит из мебельной фабрики, оставив после себя лишь стыдливые грезы о том, что кто-то из коллег нечаянно умрет и обронит конечность, которую можно будет под шумок с****ить и обглодать дома с соусом табаско.
   Мебель, с которой он когда-то соприкосался, теперь Николай перевозит в большой фуре из области в область, из города в город. Ему нравится новая работа, потому что он далеко от дома и от семьи, где постоянно нужно быть мужчиной; приносить деньги, быть добытчиком, быть железобетонной опорой для жены. Покладистый муж, хороший отец, отличный сын — плотник нарастил такую овечью шкуру, что она стала тяжелой. Он ловит себя на мысли, что где-то на трассе за Рысьегорском эта шкура на какое-то время сползает с его тела. Карие глаза оживают, и руки, некогда крепко сжимающие стамеску, теперь крепко сжимают член всю дорогу до пункта назначения. Ему даже казалось, что его извращение его отпускает. Потаенное и вечно свербящее вожделение к мясу, ощущаемое где-то в мошонке, наконец-таки начинает пропадать.
   Но Николай, хоть и не обремененный рефлексей, все таки понимает, что ничего просто так не бывает. Жажда мяса просыпается в нем, когда он решает подвести проститутку Катю.
    И он выжидающе смотрит на нее, когда Катя мнется с ответом. Она дает себе время, чтобы подумать. Плескает в стопку водки, и даже не поморщившись опрокидывает ее в глотку, словно воду. Катя закусывает порезаным огурцом, и все-таки дает свой ответ:
   — Да, могла бы ею быть, если бы не выкидыш. Ну, то есть, не то, что бы я хотела стать матерью, но и аборт я не планировала. У меня все равно не было денег.
   — А сейчас есть деньги? — спрашивает Николай, поджав губы, будто устыдившись.
   Екатерина расплывается в развратной улыбке, и бросает пьяный взгляд на его ширинку. Она отвечает вопросом:
   — А что, хочешь мне ребенка заделать?
   Екатерина видит, как ее клиент в немом смехе откидывается на спинку кресла. Она видит, что его выляневшая рубаха в сине-красную клеточку расстегнута на пару пуговиц. Она видит, как в черных курчавых волосах на груди поблескивает золотом крестик. "Наверное он очень древний" — думает Катя, изучая вылитую в желтом металле едва различимую фигурку Христа. Катя про себя размышляет о том, что этот крестик наверняка стоит целое состояние.
   Он снял ее прямо на трассе по пути в Рысьегорск. Назвавшись своим настоящим именем, Николай не сразу спросил о стоимости Кати, когда она замерзшая от осеннего ветра, запрыгнула в салон его фуры. Но он увидел ее коротенькую кожаную курточку, вульгарный макияж, и светло-русые волосы, зачесанные и зафиксированные лаком в некое подобии облачка. Девушка смачно чавкала жвачкой, и всем своим видом давала знать, что она на трассе работает.
   — Я еду на Рысью гору, слыхал о таком придорожном комплексе? — озорно спросила она, будто за рулем его груженой мебелью "Volvo" сидела именно она, а не Николай. Что же, он знал об этом придорожном комплексе, не раз там бывал. Он и понимал, что там собирались проститутки со всей округи. Там они и напивались, чтобы, наверное, было не так стыдно обслуживать своих клиентов. В любом случае Николай не особо вникал в тонкости проститутского дела, однако некоторые девушки были лишь счастливы поделиться с ним своими историями. Бесконечные переезды из города в город, облавы, жестокие клиенты...
   А когда он набирал скорость, Катя рассматривала его коллекцию иконок на торпеде и четки с крестом, которые болтались на лобовом стекле. Сам же Николай выглядел одновременно и как типичный женатик, и как человек, который холост уже лет десять. Безвкусная простая одежда, натруженные руки, и что самое примечательное — приятное и добродушное лицо. Николай небритый, с мощной челюстью, и со сверкающим золотым зубом — эдакий простой мужик, который многое повидал.
   Всю дорогу до злополучной Рысьей горы они говорили на разные темы. Николай даже угостил ее бутербродами и чаем из термоса, и отогревшись, Екатерина расстегнула свою нелепую куртку. Каждую тему разговора она безуспешно пыталась вывернуть в сторону секса, чтобы наконец-таки похвастать тем, что она умеет делать, и за что она привыкла получать наличные. Но водитель ловко уходил от темы секса, и начинал новую, будто намеренно не желая признавать в Кате обычную дорожную шлюху. Когда они остановились чтобы перекурить, она даже обиделась на него, что ее удивило. Обычно, с клиентами, Катерина не позволяла себе никаких эмоций.
   Уже подъезжая к придорожному комплексу, Николай сказал, что хочет снять номер, и что она, если хочет, может переночевать с ним, чтобы продолжить поездку завтра. Катя искренне обрадовалась. Она поняла, что этому мужчине просто было стыдно говорить с ней об услугах напрямую.
   — Да, только мне надо повидаться со своими подружками, — сказала девушка. И когда фура припарковалась на стоянке, она побежала на заправку, где стояли три ее товарки по ночному ремеслу. Николай лишь заметил, что одна из них была вроде буряткой или казашкой, вторая оказалась рыжей масти в пестрой цыганской юбке, а третья черненькая и высокая будто пребывала в собственных мирах. Екатерина что-то говорила им, кивала головой в сторону Николая, и потом выторговала у них пару презервативов. Дальнобойщик усмехнулся, и закинул в дорожную сумку бутылку водки, чистую одежду, и блок сигарет.
   Он оплатил номер с двуспальной кроватью. Владелица гостиницы — огромная двухметровая женщина с выбеленными волосами не сводила с него подозрительных глаз, и Николай было напрягся, что эта великанша могла каким-то образом прознать про его коварные планы. Но, скорее всего, она пялилась на его крестик и золотой зуб.
   — Я храплю по ночам, — говорит он, выпив стопку.
   — А я думала, мы не будем спать. — говорит Катя. Она не сводит глаз с крестика. Она ловит себя на мысли, что ей очень хочется прикоснуться к распятию.
   — Может не сразу, но поспать надо. Мне еще ехать в Карелию, а это двести километров не самой интересной дороги.
   — Обычно, меня подбирают водители как раз для того, чтобы своей болтовней я не давала им уснуть.
   Николай усмехается, закинув ногу на ногу:
   — У дальнобойщиков есть свой способ, как не уснуть за рулем. Знаешь, какой?
   — РедБулл и кофе? — как дурочка улыбается Катя, хотя уже наперед знает, что Николай сейчас расскажет о воздержании от мочеиспускания, так желание облегчить мочевой пузырь не даст уснуть.
   — Не. Мы просто терпим и не ходим в туалет по маленькому. Трудно заклевать носом, когда хочешь ссать.
   В небольшой паузе они смотрят друг на друга. Катя вздыхает, и наливает себе еще выпить. Затем открывает окно номера, и закуривает, забравшись на подоконник. В дюжине фур на стоянке под окном она пытается узнать фуру Николая, но уже темно, и за желтым светом уличных фонарей все фуры похожи друг на друга. К тому-же начинается снег с дождем, и еловый лес за трассой стал превращаться в черное пятно на фоне темно-синего неба.
   — Ты веришь в бога? — спрашивает он. Николай составляет Кате компанию, и тоже закуривает.
   — Я даже не знаю, как тебе ответить. Я вижу, что ты верующий. Ты носишь крестик, и у тебя в машине много иконок. Я обижу тебя, если скажу, что нет?
   — Нет, что ты. Я уважаю твой выбор. — врет Николай.
   Пепел с Катиной сигареты осыпается на ее джемпер, когда она, скрытая полупрозрачным тюлем, пялится на него. Ей хочется коснуться его, поцеловать. Ощутить тяжесть его тела на себе, и позволить ему войти в нее так, как он хочет. И пока он будет пыхтеть над ней, она будет обхватывать его торс ногами, и ловить губами крестик, болтающийся у ее лица.
   Через тюль она прикасается к его паху, трогает чуть выпирающий живот. Николай напрягается. Он закрывает глаза, сигарета повисает на обветренной губе.
   — Ты мне нравишся. — говорит она. — Пойдем в постель.
   Она швыряет окурок в ночь, выкидывает его сигарету, и ведет его к кровати. Катя расстегивает ему рубашку, и думает опробовать свое маленькое изобретение — открыть ширинку джинс зубами. Николай закрывает глаза, и позволяет дорожной проститутке делать с ним все, что она хочет.

   Утром они не разговаривают, хотя он замечает на лице Кати мечтательное выражение, подчеркнутое легкой улыбкой. Не от того ли, что Николай понравился ей как человек, а не как клиент. К слову, денег он ей не предлагал, а она и не просила.
   Он принимает душ, и приводит себя в порядок. Решив наконец таки сбрить щетину, он зачем-то вспоминает прошлое. Внутренним взором он вновь видит отца. В воспоминаниях он всегда был какой-то сердитой фигурой, хотя Николай не смог бы сказать, что он был жестоким, или каким-то деспотичным. Требовательным — безумловно. Да и в целом требовал отец от Коли лишь быть настоящим мужчиной, достойным мужчиной. Для себя, других, и будущей семьи. Разумеется, что измены не вписываются в концепт настоящей мужественности, но иногда проститутки за хорошую плату позволяют себя кусать, или помогают как следует пофантазировать на тему поедания человеческого мяса. За чисткой зубов желание вспыхивает в нем с такой неимоверной силой, что Николаю приходится остудить себя под струей холодной воды. Что говорила Екатерина про себя? Будет ли кто-то искать ее кости с отметинами колиных зубов?
    Катя куда-то собирается, брякая у двери номера своими тяжелыми ботинками. Она обещает вернуться, и добавляет, что она не ожидала, что эта ночь будет такой хорошей. Николай смотрит на свое искаженное извращением лицо, и понимает, что ему наплевать. Еда не обязана испытывать симпатию к тому, кто ее ест.
   Когда Катерина показывается на ресепш, ее останавливает двухметровая толстуха, схватив ее за рукав. Хозяйка придорожного заведения обеспокоенно шепчет:
   — С тобой все хорошо? Он не обижал тебя?
   — Инесса, перестань, — улыбается Катя, — Он просто душка, хоть и немного помешанный на боге.
   — Мне он не нравится. И это — ты не забывай о том, что ты мне должна процент.
   — Чего? Я же тебе все заплатила! — возмущается Катя.
   — А за эту ночь? Где деньги? Я вас крышую не для того, чтобы вы под моим носом трахались со всякими башкирами в свое удовольствие. Иначе вылетишь из комплекса к чертовой матери. Хоть за остановкой мандой торгуй.
   Толстуха, которая в более широких кругах известна как владелица придорожного комплекса "Рысья гора", а в узких как сутенерша — протягивает толстую влажную руку с остреньким маникюрчиком. Инесса заливается от гнева краской, и ждет. Катя сдается, и достает из заначки в куртке пару тысяч.
   — Хватит? Учти, я тебе процент плачу со своих башлей.
   — Скажи, у тебя мозги есть? — устало вздыхает Инесса, чуть прикрыв глаза, — Только не говори мне, что ты с этого уродца денег не брала?
   Но Катя весело выбегает из гостиницы, и весело шагает по выпавшему влажному снегу к заправке, чтобы купить сигарет. Других проституток еще не было видно. Скорее всего, они спали. Тогда Катя находит фуру Коли, фотографирует номера, и отправляет Инессе. Это на случай, если что-нибудь пойдет не так.
   Николай следит за ней из окна. Он воскрешает в памяти вагину Кати, и трогает себя за половые органы.

***
   Как ему кажется, про жену он лжет виртуозно. Познакомились давным давно на работе, и поняли, что им вдвоем хорошо. Двое детей. А потом развод из-за измены мужа в командировке. Екатерина слушает выдуманную историю в пол уха, причесывая влажные после душа волосы.
   — Ты любил ее по настоящему? Или тебе это казалось? — спрашивает она.
   — Я даже не знаю. А ты любила кого-нибудь?
   — Да. Но я не хочу говорить об этом. Вообще я не хочу вспоминать тех, кого я любила.
   — Почему?
   — Потому что их нет со мною рядом. Какой толк тогда их помнить?
   — Прости. А ты не думала, что возможно есть способы быть с ними вечно? Или как-то держать их возле себя?
   Екатерина бросает полотенце на пол, и какое-то время размышляет. Халатик чуть обнажается на ее тяжелой груди, и Николай в мыслях уже выдирает зубами ее нежный и беззащитный сосок.
   — А зачем? Если они ушли, то пусть уходят навсегда. Я не хочу кого-то держать против его воли.
 
   Николай ошибочно думает, что он грезит о мясе лишь потому, что безкрайне одинок. Артуру Сергеевичу еще предстоит выяснить о реальных причинах каннибализма, а нам предстоит лишь учтиво промолчать, когда в искреннем раскаянии Николай признается в том, как повезет Катю дальше. Они проедут шестьдесят километров, и фура остановится на обочине у леса с осинами. Катя, накачанная транквилизаторами, не сразу осознает, что ее клиент тащит ее по сырому снегу в глубь леса, и что ее телефон разрывается от звонков. Сковзь плотную и непробиваемую пелену отупления, она будет отрешенно созерать, как Коля ее привязывает к дереву, и снимает с нее юбку, как ей кажется для того, чтобы брать ее с силой. Но Николай опускается на колени перед ней, как грешник перед алтарем. Отдаленно Катя ощущает, как по ее бедрам стекает что-то теплое — быть может моча, но почему тогда внизу живота так больно? Его окровавленная пасть, обезумевшие пустые карие глаза. Ошметок розовой кожи, свисающий с его губ...
   Ей звонила Инесса. Жирная сутнерша скорее всего что-то почувствовала. Как только она узнала, что Катя покинула номер с клиентом, ее беспокойство за девочку только начало расти, и она приказала своим парням заводить машины, и искать фуру, чьи номера Катя хоть и скинула в целях безопасности, но сделала это слишком поздно. Инессины ребята с весового поста сигнализируют ей о том, что на таком-то километре стоит фура с заглушенным мотором уже как целый час. С помощью портативной рации Инесса связывается с другими дальнобойщиками, и те к ее ужасу подтверждают, что ни рядом с фурой, ни внутри нее — никого нет.
   Сидя на задних сидениях своего минифургона, Инесса подстрекает своих парнишек к возможному насилию. Словами она разогревает их мускулы, шепотом заставляет сжимать биты и пистолеты сильнее. Инесса сама роется в своей сумочке в поисках складного любимого ножа, ибо она очень не любит, когда кто-то из мужчин увозит ее девочек просто так и обижает.
   Они доезжают до пустующей фуры. Инесса замечает след на тающем снегу, и велит своим ребятам идти по нему как можно быстрее. Она едва поспевает за ними, но уверенно шагает по замершему лесу, уже едва различая своих людей среди стволов осин. И вдруг раздаются крики! Крики боли и того, когда тело бьют ногуми и руками. Инесса ускоряется насколько может, и ее юбка цепляется за корягу. Она обливается потом и ничего почти не видит из-за потекшей туши. И лучше бы не видела. Ее парнишки уже выбивали из Николая все говно, но это было не важно. Вся земля в радиусе пяти метров была в крови.
   — Загубил! Загубил девку, сволочь! — вопит Инесса, переходя на рыдания. Ее парнишки — молодые крепкие ребята в спортивных костюмах держат Николая за шкирку. Они возбуждены, и ждут приказа хозяйки. Но у "Хозяйки" дрожат руки. Она смотрит на привязанную Катю, на ее изодранное лоно, и виноградными гроздьями вываливающиеся внутренности.
   Сутенерша делает три глубоких вдоха. Прикрыв глаза, она поправляет на огромной груди пальто, и обращается к Николаю:
   — Я не знаю, что я с тобой сделаю, тварь. Но обещаю, что ты будешь всю жизнь мучаться. И моли Христа, чтобы я лично из тебя все кишки через жопу не вытащила.
   Чуть успокоившись, Инесса закуривает. Она кивает парнишкам, и те начинают избивать Николая, пока его окровавленная рожа не превращается в фарш, и пока его кости не ломаются. Это еще не все, и к едва живому Инесса уже подходит взвинченная до предела. Двух ребятам она приказывает сходить до фургона за лопатой. Два других держат Колю, хотя далеко с выбитыми битой коленным чашечками он не убежит.
   — Сашенька, солнышко! Сними ка с этого уёбка штаны.
   На прикме у Артура Сергеевича Николай будет вспоминать этот момент как переломный в его жизни. Да, он конченный и больной придурок, и в целом он согласен с тем, что Инесса сделала с ним. Он заслуживал большего, и даже самой мучительной смерти, но Инесса схватила его за генеталии. Вот он — момент жизни и смерти, сплавленный в кольцо тяготения. Николай тогда ощутил, что от него отсекают лишнее. Его тягу к мясу, его мужественность. Его звание настоящего мужчины по завещанию отца. Эта огромная женщина отсекла от него звание мужа и отца, а затем не поленилась, и прижгла рану, чтобы Николай напрасно не истек кровью.
   — Будешь жить без яиц и члена, — выдвигает свой вердикт Инесса, вытерев руки от крови об снег. — Я тебе прижгу рану раскаленным ножом. Надеюсь, врачи найдут в этом месиве твой мочеток, и сможешь мочиться под себя всю жизнь.
   Затем Николай просыпается в больничной палате. Сначала ему кажется, что все этому ему лишь приснилось, и может быть он просто попал в аварию. Но между ног было как-то по говому пусто и больно. Официальная версия такова: посреди трассы на него напали какие-то сумасшедшие садисты, и что-то у него вымогали. Сколько бы газеты не писали, но не было даже слова о Кате. Скорее всего та толстуха похоронила свою проститутскую дочь тайно от правосудия, но Николай вдруг ощутил, что ему больше не хочется мяса. Еще тогда он лежал в палате и понимал, что это — все. Доктора что-то говорили о сложной и дорогостоящей косметической операции, чтобы хотя бы вернуть вид пениса и мошонки... Зачем?
   Через месяц жена подаст на развод, а дети даже не захотят говорить с Николаем по телефону. Он станет менеджером по продаж, и его голос с каждым месяцем будет звучать все тоньше и тоньше из-за отсутствия мужских гормонов. Из ванной навсегда пропадет зеркало, и Николай больше никогда не будет злым и агрессивным. Ни-ко-гда!