Глава 4-я. Портрет из прошлого

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
Портрет из прошлого

1

Вскоре в Петербурге я и Михаил, к долгожданной радости Элеоноры Петровны, «оформили отношения». Но мне уже снова нужно обратно, домой! К маме, к делам, к лоскутикам! Я собрала уже все свои вещи, закрыла чемоданы с материалами для шитья. Швейная машина и старенький оверлок уже дожидались своего отъезда в прихожей, хорошо упакованные и перевязанные бельевыми верёвками.
Меня волновала Зинаида: её непредсказуемость всегда настораживала, и я постоянно думала о том, что она может опять сорваться. Михаилу тоже было о чём волноваться: его не отпускали пока ни работа, ни Элеонора Петровна. Она выговаривала сыну с обидой в голосе:
- Я что, не человек? А вдруг я заболею? Неужели ты бросишь меня тут одну?
Элеонора Петровна перешла недавно рубеж семидесятилетия. Правда, она не спешила оставить свою кипучую библиографическую деятельность и охотно копошилась в книжных новинках. Однако, все мы думаем о нашем будущем. Не грех было и Элеоноре Петровне подумать о себе самой. Тем более, что она давно развелась с отслужившим на флоте мужем, не пожелав поехать с ним в далёкий Новосибирск. Тем более, что и последующий, друг её сердца, оставил свою подругу после неудачной попытки снарядиться «в дальний путь на долгие года» - в деревню к его родственникам. Нет! Амбициозная и упрямая Элеонора Петровна предпочитала ходить по асфальту, гулять в Летнем Саду, посещать бассейн и косметолога. А как она обожала бывать в театрах! «С моим Александром Павловичем я могу себе это позволить!» - утверждала она, неся на своей головке модный паричок. Её новая пассия - Александр Павлович, отставной генерал. Вот вам! Но Элеонора Петровна «опасалась той неизбежности», которая подстерегала её галантного и молодящегося Александра Павловича. А её родной сын, как нельзя некстати, собрался уехать в Москву!
Но главной заботой моего мужа было всё-таки наше будущее:
- Ольга, я должен делать то, что умею делать лучше всего: руководить! Пойми, бывшие военнослужащие незаменимы в административной работе. Я уверен, что мои друзья в Москве мне вскоре помогут, как и обещали. И потом, работа в охране меня совершенно не устраивает, я же электронщик, инженер!
Увы, я плохо представляла себе эту административную работу, эти современные информационные системы, но, тем не менее, я понимала, что чем лучше устроится мой Михаил, тем стабильнее будет наша семейная жизнь. Я уже была уверена в том, что мой Михаил и в самом деле сделает всё ради меня. Он станет для меня тем, чем не мог быть для меня Никита: каменной стеной!
Нам оставалось только ждать, надеяться, верить, работать. Я спешила обратно и волновалась: не было ли там звонков от Мориса? Но всё решил звонок от Алексея:
- Тётя Оля! Плохие дела. Моя мать опять напилась, всю ночь где-то пропадала!
Я насторожилась: Зинаида опять что-то натворила и, главное, оставила маму без присмотра и лекарств. Но Алешка продолжал:
- В общем, явилась мать моя вся избитая, не узнать! В синяках, голова в крови, чуть живая! Но она уже почти в порядке и спит у себя за шкафом. Бабушка моя …
- Алексей, говори, я жду! – сердце моё стучало, как колокол.
- Тёть Оль, бабушка сильно испугалась, когда увидела мать в таком кошмаре, закричала, я прибежал …
- Говори, наконец!
- У бабушки инсульт.
Мне было уже ясно, что я должна ехать немедленно. Уже никакие мои личные дела и забытые вещи не вернут меня обратно.
- Скорая была? Что сказали врачи?
- Её не взяли в больницу. Сказали, что там за такими больными некому ухаживать. Сделали укол, выписали таблеток.
- Встречайте меня завтра утром. Еду.

2

И я не успела. Ночью мамы не стало. Я почему-то не могла даже плакать от усталости. Но я ненавидела Зинаиду и всю её непутёвую жизнь. Ей что? На поминках она молча напилась и пошла по привычке к себе, за шкаф: заспать всё и ничего не помнить. А я смотрела на свою многочисленную родню, собравшуюся за печальной трапезой, на соседей и знакомых, сидевших рядом с ними. Насколько же чужой я стала для всех этих людей! Правильно: разве они так уж часто общались со мной, а я – с ними? Им здесь, в родном городе, в своём клане, всегда было видно друг друга, как на ладони. А моя жизнь шла где-то в стороне. Я сама выбрала это. И вот теперь мы плохо понимаем друг друга.
- Только так, тёть Оль, только по таким поводам и встречаемся теперь с родственниками, - сказал мне вдруг Алёшка, - на остальные события или причины энтузиазма нет. А уж похороны никак не обойти – последний рубеж.
Так чего же стоит для меня время, прошедшее в чужих краях? Но ведь не одна же я такая. Многие бродят по свету. А многие и не хотят бродить, как например, Элеонора Петровна, лишь изредка навещавшая своего мужа, пока он служил на Севере и плавал. Может быть, каждый сам за себя, сам по себе?
Михаил, напротив, был удивлён таким количеством моих родственников и сказал, что это просто счастье - жить с родными в одном городе, ездить к ним в ближние деревни - ведь они и там тоже есть - встречать их на улице или запросто зайти к ним домой поболтать, или помогать друг другу, если надо. Для него это было действительно удивительно: ведь его родных можно было и не считать. Их не было. И неизвестно, почему ни его мать, ни отец никогда о них не вспоминали. Почему? Впрочем, ведь по их ленинградской молодости прошла война.
Что ж, надо жить дальше. Я уже на четвёртом месяце беременности, муж в Петербурге, деньги тают, и жизнь настаивает на своём: работай! Умолк мой разговорчивый Голос, и я словно бы проснулась. Словно всё, что было со мной до сих пор – было моим сновидением, чем-то романтичным и придуманным, игрушечным и незначительным. Я вдруг отчётливо увидела, что значение имеет лишь то, что окружает меня здесь и сейчас, то живое существо, что заявляет о себе всё настойчивее – мой будущий ребёнок. Это он открыл мне глаза, это он заставляет меня думать о том, что происходит вокруг, здесь и сейчас. Вот это что: замкнутый круг! Это та самая ниточка моей жизни, она, пройдя долгий путь по лабиринтам, сворачивается теперь в клубок. За ненадобностью лабиринтов сворачивается, потому что всё уже найдено и пройдено.
Посмотрите, я снова сижу за моей швейной машиной, я снова сшиваю свои бесконечные лоскутики, торопясь успеть к очередному московскому базару. Базар, рынок, вернисаж, ярмарка, аукцион – какая разница? Спрос и предложение – вот изюминка нашей жизни!
Похоже, что и Зинаида тоже меняется: когда-то горластая, теперь она притихла и больше молчит, сидит рядом. Иногда она выдумывает что-то и кроит, сшивает свои дикие узоры. Хотя, в этой её «дикости» есть своя игра, движение, абстракция. А значит, и это найдёт покупателя. Главное, что моей сестре лучше быть при деле, ей снова есть место, есть с кем слово молвить. Она часто перебирает старые фотографии, перечитывает письма, думает о чём-то. И молчит. Похоже, будто она желает прощения. Она не виновата. Просто у неё такая жизнь.
Иногда Зинаида плачет. Странно, но её слёзы действуют на меня успокаивающе: мне кажется, что вместе со слезами из неё уходит всё дурное, ненужное и наносное, но остаётся то лучшее, что было в ней лучшим и раньше: доверчивая и добрая душа, отходчивое сердце и весёлый нрав.
И потому я теперь с лёгким сердцем оставляю Зину дома. Пусть одна поплачет. А я иду погулять, побродить по нашему городку, посмотреть на его красоту. Теперь я вижу: да, вся красота, которая мне нужна, живёт здесь, в моём маленьком городке. Она светится куполами церквей, встречает меня за каменными стенами древнего монастыря. Красота звонит во все колокола. Рядом выстроились современные многоэтажные дома. Многие возникли ещё в моей далёкой юности среди старых городских улиц. Милые старые улочки и сейчас здесь, они словно заблудились среди новостроек.
Иногда я захожу в церковь, словно чья-то добрая рука показывает мне дорогу. Удивительно, но только здесь, в этой сотворённой человеческим духом благодати, я могу успокоиться совершенно. Здесь я могу, наконец, поплакать умиротворённо, вспомнить всех родных, давно умерших и живых, даже поговорить с ними и попросить прощения за себя и за них, за маму и сестру.
Сегодня моя прогулка закончилась в церкви Сретенья, недалеко от дома. И Зинаида встречает меня у калитки. Видно, что она очень довольна собой. Значит, хорошо поработала и ждёт похвалы. Посмотрим.
- А тебе опять Романов названивал. Говорит, что ему больше некогда звонить, что скоро приедет насчёт должности в Москве. Но пока у него ничего нового. Я тут тебе обед сварила!
- Спасибо, Зина!

3

Синее небо, солнце, цветы, пушистая трава возле нашего старого крылечка – Июнь! А я вновь собираю свою лоскутную мелочь, упаковываю её в сумку на колёсиках и еду в Москву, на вернисаж! Благородно всё-таки звучит: вернисаж! Что-то французское. Впрочем, если уж «французское», то почему обязательно благородное? И где же теперь Жанна и Морис?
Еду, еду! А погода прекрасная, беспредельно солнечная, почти жаркая.
На мне широкое и длинное льняное платье с расшитым воротом, поверх него – лёгкая лоскутная жилетка, на голове – белая бейсболка, а на ногах – лёгкие тряпичные босоножки: и мне хорошо! И моё «интересное положение» не бросается в глаза. Тем более, что народ будет смотреть на товар, а не на его хозяйку.
Добравшись, наконец, до места, я натянула между двух деревьев бельевую верёвку и развесила на ней свои тряпочки: смотрите, трогайте, покупайте! И многие задерживаются возле моей «выставки», кое-что покупают. Приятно. Конечно, в основном это иностранные туристы. И каждый со своим вкусом: немцы очень придирчивы, им важно качество; а японцы ищут что-нибудь близкое их душе: вот один купил лоскутную сумку в сине-белом колорите, потому что синее с белым - это традиционно японское, национальное; зато голландцы, предпочитают серенькое!
- Ольга!
Я оборачиваюсь и вижу, что кто-то идёт ко мне, отделяясь от потока людей на дорожке и снимая солнцезащитные очки. Это он. Я его узнала:
- Морис! Здравствуйте!
- Здравствуйте, Оля! Добрый день! – он широко и дружелюбно улыбался, светился весь. В футболке, джинсах, кроссовках. Сумка через плечо.
- Вы искали меня, Морис? Звонили?
- О, нет. На этот раз я здесь по собственной инициативе, почти случайно. Но очень надеялся снова вас увидеть. И вот … увидел!
Он бросил быстрый взгляд на мою полнеющую фигуру.
Я успела подумать о своём четвёртом месяце и улыбнулась. Выпалила:
- Что же, я тоже очень рада Вас видеть! Очень!
Морис взглянул на мои развешенные вещицы, подошёл поближе, рассматривая их, правда, скорее всего из вежливости, чем с интересом, а потом вдруг сказал:
- Оля, я хочу пригласить вас сегодня ко мне. Вы не подумайте, что … Просто мне очень тоскливо, не работается. Мама уехала в Лион, я вспомнил о вас и решил: поеду в Измайлово! Тем более, что я крайне редко здесь бываю. Думал, если встречу Олю – будет с кем поговорить. Вы согласны?
Я смотрела на Мориса, слушала и не верила своим ушам, а он продолжал:
- Я живу недалеко отсюда, если ехать на метро … Площадь Революции!
Я не стала думать. У меня в запасе было ещё полдня. Любопытство моё подскочило до верхней отметки: мне непреодолимо хотелось к Морису в гости!
- Площадь Революции! Знакомые места, исхоженные! Пожалуй, - тут я намеренно сделала паузу, чтобы не очень уж показывать свою радость, - пожалуй, я поеду к вам, я согласна!
Я быстренько свернула свою «выставку-продажу», скрутила верёвочку и забросила всё в походную сумку на колёсиках. Морис ловко подхватил её, и мы быстро направились к выходу, болтая «ни о чём» - о хорошей погоде!
Оказалось, что дом, где жил Морис, находился совсем недалеко от театра Оперетты. И я, конечно же, вспомнила:
- Когда-то я смотрела здесь «Девичий переполох»!
- Правда? И я тоже смотрел эту вещь, был на премьере как-то осенью, впечатление сохранилось до сих пор!
- Ещё бы, - отметила я, - премьера!
- В семьдесят втором году.
Я остановилась и посмотрела на Мориса. Мне ничего не хотелось говорить, но я думала: каким же тесным Бог придумал мир! А если бы тогда, у окошка кассы, со мной рядом оказался бы вовсе не Никита?
- Что-то случилось? – Морис вопросительно смотрел мне в глаза.
- Нет, всё хорошо. Я подумала, как бы мне сегодня не опоздать на электричку!
Вскоре Морис открыл передо мной дверь квартиры, и я оказалась в просторной прихожей. Кроме старого сумрачного зеркала, стоящего прямо на полу, и стойки с вешалкой для одежды, повсюду, также на полу, стояли картины. В конце прихожей, между двумя дверьми, ведущими, видимо, в комнаты, втиснулся огромный стеллаж, тянувшийся до потолка. Он был доверху набит книгами и журналами вперемежку с фотографиями, керамическими и фарфоровыми фигурками, как уж водится.
- Не обращайте внимания, Оля, на беспорядок, - Морис спешно собирал какие-то верёвочки и листы бумаги с пола, - я тут готовлю картины для будущей выставки. Сегодня, простите меня, Оля, что я не сказал вам сразу, сегодня день памяти моей жены. Несколько лет назад она умерла, после болезни.
Моё хорошее настроение тихо улетало. «Так вот в чём дело, - думала я, - человек нуждается в поддержке, ему необходимо излить душу. Ему нужно женское участие, понимание. Ничего удивительного! Конечно, ведь я же могу его выслушать».
- Морис! - Сказала я, пройдя в гостиную, но тут же примолкла, поняв, что всё равно не скажу ему ничего путного. Зачем?
Он понял моё смятение, ещё раз извинился и направился на кухню, сказав, что приготовит мне кофе. И вдруг добавил:
- Как там у нашего поэта? Пустое «Вы» сердечным «ты» она, обмолвясь, заменила. Оленька, давайте говорить друг другу «ты», - его васильковые глаза уже блестели веселее, - пожалуйста!
- Хорошо, Морис. Ты расскажешь мне о себе? Мне очень интересно узнать: каким образом получилось так, что твоя мама во Франции, а ты – здесь, в России? По правде говоря, ты совсем не похож на француза!
Я уже уютно расположилась в гостиной на огромном кожаном диване. Похоже, его сделали очень давно, ещё до войны: сверху, над широкой и высокой спинкой располагалась деревянная полочка и потускневшее от времени зеркало, в котором отражались неведомо как сохранившиеся фарфоровые слоники, давно ставшие антикварными. На боковых валиках лежали салфеточки «ришелье», что привело меня в молчаливый восторг. Я глубоко вздохнула, переведя дыхание и продолжая разглядывать комнату. Она уютна как-то по-особенному! Два огромных окна. Фортепиано «Красный Октябрь» чернело у входа на балкон, занавешенного кружевом с крупным цветочным орнаментом, похоже, связанным крючком – раритеты! Солнечные зайчики играли на стёклах старых фотографий, висевших рядом: мужчина в военной форме царской армии, дама в платье с рукавами «буф» и широкополой шляпе с цветами – по дореволюционной моде. Интересно!
На полу под круглым деревянным столом на толстых резных ножках лежал старый потёртый ковёр. А прямо предо мной громоздился плечистым сфинксом такой же старый буфет, храня в своих недрах за дверцами с выпуклыми стёклами фарфоровые и хрустальные древности. Резная тумбочка, маленький круглый столик и стулья с высокими резными спинками, кресло, покрытое лёгким ковром. А надо всем этим, высоко под потолком, парила восьмирожковая бронзовая люстра с подвесками и ангелочками. Что-то напоминало мне о прошлом, о моём детстве, словно я видела это всё когда-то или представляла себе.
Наконец, мой взгляд остановился на великолепии настенных часов с римскими цифрами на золотистом циферблате и резными ажурными стрелками. Они всё ещё делали своё дело, управляемые сложным механизмом под руководством массивного маятника. Машина времени! Где я? И в каком году?

4

Из кухни потянуло запахом кофе. Морис молча гремел там посудой и вскоре появился с подносом, на котором стояли металлическая чеканная турка с ароматным напитком, фарфоровые чашечки и сахарница в сине-голубой росписи, серебряные ложечки и бутерброды с сыром. Он с заботливым видом поставил поднос на маленький столик рядом с диваном и сел в кресло.
У меня появилось такое ощущение, словно я нашла свой настоящий дом. Но вдруг подумала: «А может быть, я также старомодна, как эта комната?»
- Да, Оля, я совсем не похож на француза. Я похож на своего отца, - сказал Морис, начиная нашу беседу.- Как бы тебе объяснить? Я родился в послевоенной Германии. Там встретились и полюбили друг друга мои родители: Жанна Жуанвиль и Пётр Долгополов – журналисты и переводчики. Война уже подходила к концу.
Морис помолчал немного, отпив глоток кофе, а потом, заметив мои вопрошающие глаза, продолжал:
- Отец рассказывал, что их первая встреча произошла еще в декабре сорок четвёртого, когда подписывался Советско-Французский договор о взаимопомощи. Моя будущая мама состояла в свите французского генерала, своего родного дяди. Так мои будущие родители оказались на этой конференции. Познакомиться им было, наверное, не сложно: ведь они были так молоды!
- Неисповедимы пути господни, - вырвалось у меня само собой.
- Действительно так, Оля, и я думаю, что всё предначертано: события развиваются по единственному и неизбежному сценарию! Так вот, мои родители полюбили друг друга, поженились и первые послевоенные годы служили в зоне Советской военной администрации. Я родился в сорок шестом. Осенью сорок девятого отца отозвали в Москву, и мы уехали. И тут нашей семьёй занялись серьёзно.
А я уже навострила уши и приготовилась услышать о самом интересном. Но Морис умолк. Он посмотрел на меня, улыбнулся как-то грустно, одними только печальными глазами, и сказал:
- Да ты выпей кофе, Оленька. Поешь. Я вижу, что ты должна бы питаться за двоих!
Я немедленно принялась за аппетитные бутерброды.
- И что же, чем кончилось всё это? – спросила я, хлопая ресницами от нетерпения и глотнув, наконец, кофе.
- Маме предлагали «сотрудничество», мягко говоря. Они узнали, что её родители были коммунистами, участвовали в Движении Сопротивления, погибли. К тому же, как ты уже знаешь, она была племянницей генерала. Да, Жанна Жуанвиль была прекрасной кандидатурой.
- Конечно! Как же я сразу-то не догадалась? – оживилась я. - А дальше?
- Дальше? – Морис отрешённо посмотрел на меня, и я поняла вдруг, что ему меньше всего хотелось сейчас вспоминать о чём-либо прошлом, давно пережитом и передуманном. Но он всё-таки продолжал:
- Мама ответила отказом. Тогда ей предложили покинуть Советский Союз. Одной, без своего ребёнка, без меня. Навсегда. Зачем я им был нужен? Мне было немногим более четырёх лет. Как можно было меня бросить? Я оказался в интернате, а папе пришлось надолго оставить Москву.
«Нет, нельзя быть такой любопытной!» - решила я.

5

Я не стала задавать лишних вопросов. Ведь нетрудно и представить, сколько переживаний досталось маленькому человеку в интернате. Но, может быть, это был  очень хороший интернат или детский дом; может быть, там были хорошо образованные педагоги и умелые повара; может быть, там было много детских игрушек и книжек; может быть, у малыша были добрые друзья? Может быть!
Морис отошёл к окну, задумчиво перебирая листы альбома с фотографиями.
- Извини, Морис! – сказала я и тихонько поднялась с дивана, тихо вышла в коридор, заглянула на кухню. Удивительно, что кухня оказалась очень современно обставленной по сравнению с гостиной: шкафы сияли металлом и синим пластиком, над импортной плитой висела внушительно доброкачественная вытяжка, а рядом с посудомоечной машиной белоснежной громадой высился холодильник «Indesit».
Новенький гарнитур из небольшого круглого столика и пары стульев на металлических ножках стоял возле арочного окна с синими шторами. Я предположила, что это великолепие - дело рук заботливой Жанны. И услышала за спиной голос Мориса:
- Ты догадалась, что здесь старалась моя мама? Кухня была её слабостью, – он стоял в дверях с кофейной чашкой в руках, - ей всегда хотелось довести кухню, этот «семейный очаг», до совершенства. Правда, последний штрих, то есть посуда, кастрюли, электроприборы и всякая прочая мелочь вплоть до салфеток, она предполагала, должен был бы принадлежать моей жене, - он умолк на мгновение, - но у меня нет жены! В моей жизни всякое бывало, но, поверь, можно жить и одному!
- Пожалуй, так бывает. Иногда. Я сама ещё совсем недавно, после развода, думала, что одна справлюсь со всеми моими проблемами, сама буду зарабатывать себе на жизнь. Тем более, что моё одиночество было большим импульсом к творчеству, мне нравилось быть хозяйкой своей жизни, я хотела стать совершенно самостоятельной, но я не выдержала нагрузки. Недавно я снова вышла замуж!
- Когда?
- В конце апреля.
Чашка в руках Мориса задрожала, и он поставил её на кухонный стол.
- Поздравляю, Оля, - сказал он, немного помолчав, а его голос стал глуше, - и желаю тебе счастья. Желаю!
- Спасибо, Морис! – ответила я и тут же вспомнила, как давным-давно уже говорила ему: я выхожу замуж! Неужели я настолько изменилась, что меня невозможно узнать? Впрочем, чего ждать от единственной мимолётной встречи в толчее московского универмага!?
- Но всё равно, - сказала я в заключение, - я считаю, что работать лучше в одиночестве!
- Да, Оля! Я и сам такой, как большинство художников. А мы ведь оба художники, так ведь? – он вновь смотрел на меня серьёзно и внимательно, лишь морщинки чётче обозначились между сдвинувшихся бровей.
Конечно, он немного лукавил, причислив меня к художникам. Наверное, он сделал это ради того, чтобы доставить мне удовольствие. Ладно!
Тем не менее, мы оба повеселели. А ко мне быстро вернулась моя спасительная непосредственность, тем более, что я уже совершенно освоилась в гостях у Мориса.
- Морис, а где ты прячешь свои работы? – мне уже не терпелось увидеть те холсты, что стояли у стены в прихожей, но из кухни видно было вторую комнату, стены которой были плотно завешаны картинами, и Морис пригласил меня туда.
Справа от входа, у окна, стоял мольберт с начатой работой: на грунтованном холсте кое-где видны были первые наброски. Рядом, на старенькой деревянной этажерке сохли кисточки в металлических и стеклянных банках, тут же были бутылочки с растворителями, тюбики с красками, мастихины. Чувствовалось, что здесь работает профессионал хорошей школы, высокого вкуса художник, стоило лишь взглянуть на его законченные холсты. И вместе с тем, он был очень эмоционален и экспрессивен. Картины притягивали, нравились. Мне снова казалось, что я дома: здесь хорошо, здесь ничего не раздражает, здесь всё гармонично и красиво!
В глубине комнаты, напротив окна, меня приятно удивил занавес, сшитый вручную из лоскутов самой разной фактуры и расцветки. Они были такие старые, что местами просвечивали.
Морис, заметив моё любопытство, сказал:
- Мама сшила это из старой одежды, нашей и наших родных, которые здесь жили…
Лоскутное полотно прикрывало нишу, где стояла огромная кровать, покрытая красным пледом. Две тумбочки и настольные лампы, телефон, фотографии. Я поняла, что нечаянно прикоснулась к чужой жизни, не имевшей ко мне никакого отношения, хотя минуту назад мне казалось, что я чувствую иное.
Я попыталась было выйти из комнаты, но тут Морис слегка отдёрнул пёстрый занавес.
На стене возле ниши висел портрет. Мягко улыбаясь, чёрными глазами на меня смотрела молоденькая девушка. Она была изображена в пёстрой шубке и жёлтой вязаной шапочке на фоне весенней Москвы.
- Морис! Это … кто? – я не верила своим глазам.
И вдруг он спросил меня:
- А ты не узнаёшь?
Бог мой! Значит, он с самого начала, ещё в апреле меня узнал! Я стояла перед своим портретом и не могла вымолвить ни единого слова! Я тихонько опустилась на ближайший стул, вопросительно глядя то на художника, то на свой портрет.
Морис быстро говорил, пытаясь поскорее вернуть моё равновесие, разволновался сам, не находя нужных слов, но всё-таки сказал главное:
- Видишь ли, собираясь с мамой Жанной в Измайлово, я думал, что буду иметь дело с художницей из Петербурга. Но, увидев тебя, я почувствовал, что где-то уже видел твои глаза. А в тот момент, когда я смотрел в объектив фотоаппарата, меня вдруг осенило: глаза на этом портрете и твои глаза – они одни и те же, это твои глаза, Оля! До меня дошло, наконец. Но ты, ты меня помнишь? Я ведь до сих пор в этом не уверен!
Мне стало душно. Мой живот отяжелел и ожил. Я приподнялась, пытаясь принять удобное положение: малыш требовательно давал о себе знать. Я закрыла глаза и стала снова опускаться на стул. Морис придерживал меня за плечи и пытался успокоить:
- Оля, не волнуйся, пожалуйста. Всё хорошо. Всё понятно и ничего в этом странного! Ты лучше приляг, я тебе помогу. Ну? Всё хорошо?
Моя спина блаженно коснулась постели. Да уж куда лучше! Всегда хотела стать героиней приключения! И я тихо сказала, глядя на склонившегося надо мной ангела в белой футболке:
- А вот я, Морис, сразу тебя узнала. Почти сразу, - и я легонько дотронулась до тёмного пятнышка на его шее, - потому что я навсегда запомнила твою родинку! Теперь я хочу отдохнуть. И я опять хочу есть!

ГЛАВА ПЯТАЯ
Машина Времени
1

Сегодня я уже ни за что не поеду домой. Я остаюсь здесь, чтобы узнать историю Мориса до конца. Я хочу, в конце-то концов, знать и свою историю! Я должна как можно больше знать о человеке, жизнь которого так неизбежно пересекается с моей жизнью. И при этом – так романтично!
Похоже, что и он надеется на то же самое, когда говорит:
- Пожалуй, нам и в самом деле есть, что рассказать друг другу. Затем я и отыскал тебя сегодня, Оля. Я не мог не увидеть тебя снова. Мне кажется, что мы с тобой оказались в одном купе поезда, когда долгая дорога располагает нас к откровениям. Тем более, что каждый из нас сойдёт на своей остановке!
Неплохо я устроилась в купе-люкс! Я уже слышу, как колёса стучат на стыках рельсов. Но сначала я должна позвонить Зинаиде, сестре, чтобы не волновались там. Я набрала номер и вдруг услышала голос Михаила: его «а-а-ллё» я узнала бы из тысячи!
- Ой, Романов! Что случилось? Ты опять приехал?
Морис молча вышел из комнаты.
- Не Романов, а Мишенька! Я-то приехал, а вот ты где, а? – грозно вопрошал муж.
- Мишенька, я … у подруги!
В трубке зарычало. Значит, он злится и ругается «словами не для моих ушей». Я молча пережидаю, а потом говорю:
- Миш, понимаешь, у меня сегодня был трудный день, я устала. А моя знакомая, Наташка, ты знаешь, предложила мне зайти к ней отдохнуть, и … всё равно я опоздала на электричку! Пойми, в моём положении …
- В твоём положении дома сидеть надо!
- Ну, Миша, успокойся, пожалуйста, всё хорошо, я завтра к обеду буду дома …
- Так. Ты где?
- Мишенька, ну, я же … у Наташки!
- Понял. Позови её к телефону!
- А? Она … в … в ванной …
Романов примолк, а потом вдруг совершенно спокойным голосом говорит:
- Ладно. Отдыхай. Но чтобы завтра всё было как надо. Жду. И целую!
Я перевела дух. Слава тебе, господи! Вот, правда: не соврёшь – не проживёшь. Подошёл Морис, и я спокойно посмотрела ему в глаза. Нам обоим понятно, что Михаилу незачем знать нашу правду.
За ужином я узнала, что Морис долго помнил обо мне. Поначалу он даже думал, что упустил свою судьбу. И потому решил узнать обо мне что-нибудь. Конечно же, он сделал это с помощью номера моего рабочего телефона: поговорил с моими подругами. Он расспрашивал обо мне, узнал, что я уехала в Новосибирск. А через два года он женился. У них не было детей. Судьба.
- Знаешь, Оля, мне давно не было так спокойно и уютно, как сегодня. Я будто греюсь возле тебя. Ты сейчас как сама жизнь. Потому что несёшь в себе ещё одну жизнь. Ты и тогда, когда я тебя впервые увидел, в ГУМе, ты показалась мне очень женственной и мягкой, готовой излучать тепло, как маленькое солнышко, несмотря на всё твоё юное лукавство. Твой портрет я написал сразу после нашего разговора по телефону, когда ты объявила мне, что выходишь замуж.
- А когда я собиралась замуж во второй раз, ты меня фотографировал!
- Да, интересное совпадение! Надеюсь, когда ты соберёшься замуж в третий раз, ты закажешь у меня свой свадебный портрет?
- О, непременно!
Мы дружно рассмеялись.
- Ну, а потом я приезжал даже в твой родной город, писал этюды, пейзажи! Я всегда хотел жить в таком тихом местечке, где соборы с куполами, берёзовые рощи, сосны, деревянные дома с окнами в резных наличниках, сирень и вишнёвые сады в цвету.
Я слушала Мориса и не спускала с него глаз: седина, спокойный взгляд из-под чётких бровей, сильные руки. Сколько ему лет? Ах, да! Ведь он родился в сорок шестом. Молодой человек! Тебе в этом году всего пятьдесят три года! А в год нашей встречи не было и тридцати.
Я слушала Мориса и витала где-то высоко: это не я, а что-то бесконечно невесомое и полувоздушное, даже нереальное. В сумерках поют соловьи, блуждают в цветущей вишне майские жуки, одуванчики желтеют, пахнет мёдом – тёплая весна!
Нет! Я всё перепутала. Машина времени даёт сбой!
Морис чиркнул спичкой, зажигая свечу на столе. Я словно очнулась:
- Ой, так уютнее и светлее!
- Да, отец любил пламя свечи. Он часто подолгу смотрел на огонь свечи. Мама так же любит иногда помолчать наедине с зажжённой свечой. Это их общая тайна.
- И всё-таки, Морис, как же все вы жили дальше? Что было потом, после, после твоих лет в интернате?
- Оля, я не хотел бы вспоминать детали, хотя понятно, что именно эти обстоятельства повлияли на всю нашу семью. Но то, что происходит теперь со мной, я не знаю, как определить точнее.
- Что же происходит с тобой?
- Ищу свет в конце тоннеля, пожалуй, так можно сказать. Что было дальше? В пятьдесят четвёртом, когда жить стало веселее, мои родители были вполне свободны. Они долго искали меня. Только через год, в пятьдесят пятом, семья наша собралась воедино.
- Морис, я родилась в пятьдесят четвёртом! – Я тут же сообразила, что разница нашего возраста не очень большая!
Он улыбнулся и закивал головой:
- Вот как! Потом мы жили здесь, в квартире Долгополовых, родственников отца. Они приютили нас, уже пожилые были люди.
- Это их фотографии на стене?
- Да. И вся обстановка гостиной – память об этих людях. И не только о них. Я иногда думаю, что вещи вообще должны жить долго и нельзя их просто выбрасывать в угоду моде, потому что им тоже дано своё время. Вот такой я старомодный!
- Похоже, что и я такая! Мне необыкновенно хорошо в вашей антикварной гостиной. Я это сразу поняла, когда всю её рассмотрела. Правильно: должно быть в доме место старым вещам. Как и старикам. Правда?
- Правда. В интернате я всегда придумывал и рисовал дома, комнаты, а в них – маму, папу и себя. Тосковал. Но не стоит об этом. Скажу лишь, что мои родители вскоре после всего пережитого банально разошлись. Мне было уже пятнадцать лет. Мама умоляла меня приехать к ней во Францию. Но я не мог представить себе этого: я был обыкновенным советским мальчишкой. Мама страдала по родине, живя без родных. Горько плакала.
Конечно, где бы ни ждала нас Родина, во Франции или в Подмосковье, она притягивает к себе, как перелётных птиц: с чужбины летим домой, к истокам и началам! Где же мои рифмы? Нет, не надо рифм!
Морис тоже задумался, вспоминая что-то.
- Морис?
- Да, Оля, она так и не полюбила Россию до конца, хотя всегда восхищалась нашей культурой. Она и сейчас такая. Но у неё своя жизнь!
Морис снова загрустил, а я поспешила продолжить:
- Но ведь Жанну нетрудно понять: всем дороги те места, где они росли. Недаром люди даже в самом конце жизни стремятся вернуться. Я иногда думаю, что это не просто тоска по родным местам, это – завершение судьбы, когда человек прекращает скитания по жизни и возвращается «на круги своя»!
- Или не возвращается, - закончил мою мысль Морис. - Именно так. Когда мама звала меня с собой, она могла уже на что-то надеяться. Дело в том, что к тому времени, её дядя, тот самый генерал Жуанвиль, оставил ей наследство в Лионе, и потому она решилась на отъезд. Она уехала, а потом часто писала письма, звонила. Но я поступил в Строгановку. В семидесятом году умер мой отец. Мне было уже двадцать четыре года. И мама снова звала меня к себе, в Лион. Конечно, мы виделись иногда.
Мы долго сидели молча. Наверное, ему и мне необходим был сегодня этот вечер откровений, нужно было высказаться. Даже его молчание было мне понятно: после смерти отца его мучил только один вопрос: «Кто я, где моё место? Франция – чужая страна, но там, в Лионе, живёт мама».
- Совсем недавно и я искала для себя точку опоры. Она оказалась там же, где и была: в родном доме.
- Да, это так! - добавил Морис, глядя на пламя свечи.

2

К ночи мы, спокойные, умиротворённые доброй беседой, но усталые, сидели в гостиной со свечой, догорающей на столе. В простенке между окнами на меня смотрела икона Богородицы с младенцем. Почему я не заметила её раньше? Из двери, открытой на балкон, доносился шёпот легкого летнего дождя. Дождь успокаивал и убаюкивал. И всё-таки ощущение ещё одной прожитой жизни всё ещё лежало на моих плечах. И я не знала, что же теперь делать с этой жизнью?
- Морис! Нам нужно отдохнуть. Разве ты не устал?
- Да, конечно, - ответил он, - я постелю себе здесь, на диване. А вот тебе, я думаю, будет удобнее в нише, на моей кровати.
- Нет, Морис! Позволь мне остаться здесь, в гостиной. Можно? Мне здесь хорошо, как дома!
Но стоило мне прикоснуться к подушке, как сонливость моя улетучилась, словно её и не было. Я уставилась в потолок и долго лежала с открытыми глазами.
В окнах мелькали блики уличных огней, шум запоздалых машин напоминал о жизни большого города. Что происходит? Может быть, и в самом деле мне и Морису судьбой предназначено быть вместе? Может, ради того я и жила в Москве с Никитой, чтобы встретить в универмаге Мориса? Или ещё раньше – в оперетте? Но тогда зачем был Никита? Трое мужчин в моей жизни: Никита, Морис, Михаил. Если вдуматься, каждый из них мне по-своему дорог!
Никита и Михаил, похоже, даже не противоречат друг другу. Они, скорее всего, дополняют один другого. Зато им обоим мешает Морис. Мне кажется, что Морис был всегда. И даже – раньше.
Наверное, именно о нём я мечтала, когда пыталась как-то по-своему наладить жизнь в родительском доме, когда я всеми доступными мне средствами пыталась достичь в нём хотя бы внешней целостности и гармонии. Да, именно так: тогда я, как умела, пыталась утвердить саму суть понятия «ДОМ». Дом - залог благополучия семьи.
А Морис? Да ведь и он в своё время мечтал о том же самом, ещё не осознанном, благополучии, когда рисовал уютные домики и себя рядом с мамой и папой. И не потому ли Морис стал художником, что он, также как и я, искал красоту и гармонию?
Наверное, именно о нём я мечтала, когда прохладный рационализм Никиты, достиг по отношению ко мне апогея после встречи с Мариной. Рядом с Никитой всегда недоставало тепла, сколько ни разжигай огня, ни подбрасывай дров. И я, помнится, и в самом деле часто вспоминала Мориса, когда он подошёл ко мне много лет назад …
Наверное, именно о нём я мечтала, когда взъерошенный неурядицами Михаил то бросал меня одну в коммуналке, то вновь надвигался «девятым валом», заставляя забывать обо всём на свете. То просил прощения за свою горячность, то снова терзал меня своими упрёками по поводу неустроенной жизни. Будто эта жизнь зависела только от меня. Что от меня зависит? И кто? Морис.
Да, он тоже умеет работать, как и Никита; да, ему также нужна рядом женщина, как и Михаилу. Но ему не просто необходима свобода от рутины и быта ради творчества, ему не просто необходим обустроенный дом и хороший обед – нет! Я знаю: Морис всегда искал родную душу. Он искал то, что искала и я.
Вот оно что! Вот почему нам обоим нет покоя!
И сколько можно так жить? Неужели эта моя неудовлетворённость реальностью всегда будет преследовать меня? Неужели я так и не дотянусь до своей мечты? Но ведь я уже давно живу здесь, в этой старой московской квартире. Давным-давно я смотрю с портрета на Мориса, когда он работает у мольберта. Я разговариваю с ним, и он хорошо понимает меня. И нам больше ничего не надо.
Я вспоминала прохладную недосказанность Никиты, жаркую страстность Михаила и неподдающуюся определению тёплую нежность Мориса, когда… в этот вечер… глаза, руки, плечи… освещало мне пламя свечи, за плечами – икона, и вечер… тихо рядом со мною молчит… Богородицы лик и младенца, плечи сильные, пламя свечи.  Как же много сожгла я поленцев… для благого тепла из печи!
Я долго смотрела на старую икону, вглядываясь в потемневшее от времени изображение, я уже почти спала, как вдруг лицо богородицы стало суровым и напряжённым, рука её перекрестила меня, а потом  она погрозила мне пальцем и сказала голосом моей мамы: «Гляди, Ольга! Ой, гляди! Ты уж, ладно, спи, да не забудь проснуться, дочка!»

3

Тёплые лучи летнего солнца разбудили меня лишь к полудню. Я засуетилась в ванной, приводя себя в порядок и заодно разглядывая обстановку её довольно просторного помещения. Всё просто до изысканности: белое на белом. Белизной сияли не только шкаф, ванная и раковина, унитаз и стиральная машина: белыми были и кафель стен, и лежащая на белом кафеле пола имитация шкуры белого медведя. Здесь и большое окно, задёрнутое жалюзи белого цвета, а под ним на полу в белых пластиковых горшочках кустится пышная зелень и разноцветье. Здорово!
На крючке у зеркальной двери я заметила махровый халат синего цвета. «А этот, что на мне, новенький и розовый,- подумала я, - он здесь явно случаен. Или нет?» - «Не задавай лишних вопросов», - ответила я сама себе.
Морис на кухне что-то готовил, стоя у плиты.
- Оля, тебе кофе или чай? И ещё я сварил геркулес, как в лучших домах! - Он смотрел на меня своим сияющим взглядом: - Овсянку желаете, сударыня?
Похоже, что и ему, так же как и мне, стало гораздо легче и спокойнее, чем вчера вечером, когда так много было сказано друг другу.
- Да, Морис, спасибо, с удовольствием, - я уже стояла рядом в том же уютном розовом халате. Мокрые пряди волос тяжело спадали за спиной к поясу. Как хорошо! И каким естественным было сейчас моё желание подойти к нему ещё ближе, сделав лишь один шаг, или дотронуться ещё раз до этой милой родинки на его шее, лишь протянув руку. Но я застыла на месте с этим моим желанием, наверняка светившимся в моих глазах, потому что я видела, как оно отражается в глазах Мориса.
Мы стояли друг против друга и не могли ни отвести глаз, ни сказать что-нибудь. Машина времени давала сбой: она остановилась между прошлым и будущим. Остановка казалась вечностью.
Спасением стал закипевший чайник. Он отчаянно засвистел.
Мой малыш легонько толкнул меня изнутри: «Привет, я тоже проснулся!»
И вот моё сердце уже стучит размеренно, в такт будильнику, наблюдающему за мной с подоконника: ты в порядке? Конечно, я в полном порядке! Только Морис молча гремит посудой у плиты. Наверное, он заваривает чай.
Мы молча ели кашу, иногда посматривая друг на друга и улыбаясь одними глазами. Мы оба знали, что должны бы благодарить закипевший вовремя чайник. Потому что он сделал нас самыми добрыми друзьями. Разливая чай, Морис рассказал мне о том, что видел во сне Мадонну с чёрными глазами.
Время шло. Надо было возвращаться. В такси, по пути на вокзал, я спросила:
- Морис, а как поживает Жанна? Какие у неё планы? Она ещё так активна в своём возрасте.
- Да, моя мама и в самом деле необыкновенный человек! Теперь я часто её вижу, как будто и не было тех лет после развода родителей. Бываю во Франции. Там у меня многочисленная родня. И что удивительно, они приняли меня таким, какой я есть, даже, кажется, полюбили. Знаешь, в пригороде Лиона живёт моя двоюродная бабка. Она разводит свиней, чтобы с их помощью искать трюфели. Ты знаешь, какой деликатес эти грибы, а потому они – хороший бизнес. И ещё там делают бесподобное виноградное вино, а иногда и кое-что покрепче.
«Да, Морис, - думала я, вспоминая свою маму, - всё сходится. Даже тут мы похожи. Какие могут быть между нами комплексы?»
- Простые люди! Таких везде много, - продолжал Морис. – Только мама у каждого единственная. Ты спросила о маме. Как тебе сказать?
Я посмотрела на Мориса. Он опустил глаза, но продолжал:
- Она сильно простудилась тогда, в апреле. Я подлечил её немного здесь, и она уехала к себе в Лион. Но вот сейчас ей очень плохо. Осложнение. Она лежит в клинике, и я должен навестить её.
Он посмотрел так, словно искал у меня помощи и поддержки. Похоже, что он рад был бы забрать меня с собой, лишь бы было с кем слово молвить там, в Лионе!
- Я скоро уезжаю, Оля! – его слова прозвучали так, что у меня перехватило дыхание: он уезжает навсегда!
- Надолго? – спросила я, будто могла ещё на что-то надеяться.
- Как знать? Разве можно что-либо загадывать наперёд?
Из окна вагона я увидела: Морис долго смотрел вслед уходящей электричке.

4

«Как быстро всё кончилось, - думала я.- Рухнуло моё лоскутное дело, не успев начаться. Снова исчезает Морис, не успев появиться. Но зато я побывала в прошлом. Наверное, так останавливается время, когда поток событий идёт не в том порядке, в каком должен был бы идти: время застывает в старой комнате среди вещей и предметов, оно не может вырваться из замкнутого круга воспоминаний, становясь почти необитаемым островком вдалеке от больших материков настоящего и будущего. Я тоже там, на этом островке: ведь мой портрет висит на стене в мастерской у Мориса.
А моё настоящее и будущее ждёт меня дома.
Да, дома меня уже заждались! Ещё с улицы я заметила, что на террасе собрались все его обитатели: Зинаида, Михаил, Алёшка и его жена Танюша. Во дворе, в песочнице, копошились малыши: Коля, Саша, Даша. Глядя на эту идиллию под летним солнцем, я почувствовала себя виноватой. Будто я только что изменила всем моим родным, всем сразу! Но тут же в моей голове промчалась одна спасительная мысль: «Как можно чувствовать то, чего не было?»
Михаил уже спешил мне навстречу:
- Ну, как ты? – а глаза хитрющие. Я перевела дух и поцеловала мужа. А он тут же погладил мой животик и, хмурясь, будто понарошку, добавил: - Смотри у меня!
Зинаида, надо заметить – хорошо причёсанная и трезвая, штопала детские колготки, сидя у окна. Алёшка с Таней что-то чертили на большом листе миллиметровой бумаги.
- Дом перестраивают! – заметив мой вопросительный взгляд в их сторону, сказал Михаил. – А я уже устроился на новое место. Мои ребята нашли мне должность в солидной фирме. Расскажу потом, по секрету. Буду работать по своей специальности.
- Наконец-то! – я посмотрела на мужа и облегчённо вздохнула. Как долго я ждала! Значит, будем жить! А как дела у Элеоноры Петровны?
- К маме приехала её единственная родственница: двоюродная сестра. Представь, ей всего пятьдесят восемь лет! Так что, мама теперь под надёжным присмотром. А что слышно о твоей Жанне?
- Да вот… не звонит что-то. Я думаю, что ей пока не до меня.
И вдруг я снова ощутила тёплую близость Мориса, я поняла, что меня всё ещё переполняют впечатления от нескольких часов жизни в прошлом: я всё ещё видела перед собой достоверную в своей реальности гостиную, где я дышала воздухом пятидесятых годов, трогала её вещи и рассматривала фотографии в тяжёлых бархатных альбомах. Перед моими глазами всё ещё стоял образ Богоматери с младенцем, горела свеча на столе. «... свеча горела на столе, свеча … »!
Я собрала все мои силы и закончила свой ответ:
- Давай никуда не спешить! И не будем «гнать лошадей», - напомнила я Михаилу его любимое выражение.
- Ладно,- вздохнул он облегчённо, - и пусть всё идет так, как идёт!
- Пора бы нам всем пообедать, - и я отправилась на кухню.
- Тётя Оля, уже всё готово! Мы с Танюшкой угощаем.
- А что такое?
- Десятилетие со дня нашей свадьбы!
К вечеру, как всегда неожиданно, приехал мой Денис. Ещё один мужчина в моей жизни. Его немного смущает мой растущий живот. Неужели ревнует? Мой взрослый ребёнок, почти копия своего отца! Наверное, он ревнует так, как ревновал бы меня сейчас Никита: он молча встал бы у стены, скрестив руки на груди «замком» и упорным и холодным взглядом исподлобья оценивал бы меня, демонстрируя своё противостояние и спокойствие. Одна я знала, какие омуты скрывала зелень его глаз!
Но Денис радостно обнял меня и сказал, что у него есть интересное сообщение по поводу Жанны, визитку её он привёз в кармане своей жилетки из Лиона. Я замерла на мгновение, но оказалось, что мой любознательный полиглот привёз с собой ещё и книгу о русских эмигрантах во Франции.
- Мама, посмотри: Долгополов, имя-отчество, военный медик, эмигрировал в двадцатом году! Разве он не мог быть родственником человека, который был отцом или мужем Жанны? Может, нам спросить у неё при встрече, а она наверняка что-нибудь расскажет?
Я задумалась. Было о чём подумать, ведь о фамилии Долгополовых я знала гораздо больше, чем мой сын. Как знать, может быть, этот эмигрант, давно умерший и похороненный недалеко от Парижа, имел когда-то отношение к отцу Мориса, Петру Долгополову, мог быть его ближним или дальним родственником. Но как можно ворошить прошлое человека, вовсе не имеющего к нам никакого отношения?
Пусть же эти тайны будут неразгаданными, но они останутся моими тайнами!
- Зачем тебе это, Денис? – повторила я свой вопрос. - Всё может быть, но я думаю, что такими вещами должны бы заниматься либо сама Жанна, либо её близкие.
Денис молча полистал книгу, а потом решительно отложил её в сторону.
- Мама, а кто строил этот дом?
- Его строил мой дед, - я немного удивилась перемене темы, - а что?
- И у нас есть фотографии, письма, какой-нибудь семейный архив?
Я обрадовалась своей догадке. Снова я лишний раз убеждаюсь в том, что моего сына не нужно воспитывать и наставлять: он всегда делает то, что нужно и должно. Но как он умудряется забегать вперёд?
- Ты права, мама! Знаешь, я уже давно подумываю о том, что мне нужно бы заняться нашей родословной.  А как фамилия твоего деда?
- Денис, ты хочешь спросить, как фамилия твоего прадеда?

Неплохой вопрос для начала!

16.11.05 - 04.04.06