Принц маленькой принцессы

#этюд

Она была такой крошечной, что даже в свои семнадцать лет, когда её наконец признали «сформировавшейся», платья приходилось ушивать дважды. Дейнора Таргариен, принцесса крови, жена Эйриона Яркого Пламени, мать его сына — и всё равно она оставалась куклой в чужих руках. Серебристо-золотые волосы, слишком тяжёлые для её тонкой шеи, фиалковые глаза, в которых навсегда застыло выражение ребёнка, впервые увидевшего что-то страшное и не до конца понявшего, что это. Валирийская кровь не дала ей роста, но дала ей лицо, которое хотелось защищать — или ломать.
Эйрион не защищал.

Он вообще мало что делал после того, как она родила ему Мейгора. Ребёнок появился на свет в конце зимы, и с той ночи, когда повитухи вынесли из спальни окровавленные простыни, а младенец закричал — тонко, зло, как будто уже тогда знал, в какой мир пришёл, — Эйрион перестал заходить в её покои. Он приходил только тогда, когда хотел. Брал то, что считал своим по праву мужа. Уходил, не оглядываясь. Иногда она слышала, как он смеётся в коридоре с кем-то из своих людей, и этот смех был похож на звон стекла перед тем, как оно разобьётся.
Дейнора не плакала. Плакать было бессмысленно. Вместо этого она играла.
Сначала Мейгор был для неё куклой. Живой, тёплой, пахнущей молоком и сном куклой, которую можно было пеленать в шёлк, расчёсывать серебристые волоски деревянным гребнем, надевать крошечные платьица — она сама шила их по ночам, криво, но с такой любовью, что швы казались ровными. Она разговаривала с ним, хотя он ещё не понимал слов. Рассказывала ему сказки.
Не те, что рассказывала ей кормилица. Свои.
— Жил-был принц, — шептала она, склонившись над колыбелью, и её фиалковые глаза блестели в свете свечи. — И у него был дракон. Не такой, как у других. Золотой. И принц любил свою жену так сильно, что каждый вечер приносил ей цветы с самого края мира. Он говорил ей: «Ты моя маленькая принцесса». И никогда, никогда не уходил, не поцеловав её на ночь.
Мейгор смотрел на неё снизу вверх. Его глаза были лиловыми, как у неё, но в них уже тогда было что-то другое. Не детское. Внимательное. Как будто он слушал не сказку, а то, что стояло за ней.
Она рассказывала ему сплетни Красного Замка — то, что слышала от служанок, то, что подслушивала у дверей. Кто с кем спит. Кто кому изменил. Кто отравил своего брата, но так ловко, что никто не докажет. Она вплетала в эти истории драконов — не настоящих, а тех, что жили в её голове, огромных и добрых, которые прилетали бы по первому зову и сжигали всех, кто обижает маленьких принцесс. Она сочиняла целые миры, где Эйрион был не Эйрионом, а другим человеком. Где он возвращался с войны и падал на колени перед её ложем, и просил прощения, и говорил, что без неё не может дышать.
Мейгор слушал. Он всегда слушал.

А потом он вырос — настолько, насколько может вырасти ребёнок, которому не исполнилось и шести, — и начал говорить сам. Не по-детски. Он говорил мало, но каждое слово падало, как камень в колодец. Он не играл с солдатиками. Не просил драконов. Не смотрел на девочек, которые приносили ему сладости. Он сидел у окна и смотрел на двор, и его тонкие пальцы — пальцы, которые должны были держать меч, а пока держали только край её юбки, когда он был совсем маленьким, — лежали неподвижно на подоконнике.
— Мама, — сказал он однажды, когда ему было семь. — Почему отец не приходит?
Дейнора улыбнулась. Улыбка у неё была красивая — такой улыбаются, когда хотят, чтобы поверили.
— Он занят, милый. Он воин. Воины всегда заняты.
— Он не воин, — сказал Мейгор. — Он пьёт.
Она замолчала. В комнате стало тихо, только дождь стучал по ставням.
— Не говори так, — прошептала она наконец. — Пожалуйста.
Он посмотрел на неё. Долго. И кивнул.
Больше он об отце не спрашивал.
Эйрион умер так, как жил — глупо и страшно. Выпил раскалённый драконий огонь, потому что верил, что внутри него спит дракон и огонь его разбудит. Огонь не разбудил. Огонь сжёг его изнутри, и он кричал так, что слышали в трёх башнях. Дейнора не пошла прощаться. Она сидела в своих покоях, держала на коленях платье, которое шила для Мейгора, и смотрела, как игла входит в ткань и выходит обратно. Входит. Выходит.
Она не чувствовала ничего. Только где-то очень глубоко, под рёбрами, что-то шевелилось — маленькое, тёмное, похожее на облегчение.
Мейгору было девять. Он стоял у окна, когда ей сообщили. Не обернулся. Только плечи стали чуть прямее.
— Хорошо, — сказал он.
И это было всё.
После смерти Эйриона Дейнора впервые за много лет почувствовала, что может дышать. Не потому, что стала свободной — она никогда не была свободной, просто сменились руки, которые её держали. А потому, что рядом с ней был Мейгор. Он не был похож на отца. Следил за её здоровьем — приносил лекарства от мейстера, проверял, закрыты ли окна на ночь, стоял у двери, когда к ней приходили незнакомые люди. Он не говорил об этом. Просто делал все поручения по замку и связям с соседями. И слушал — так же внимательно, как в детстве, — но теперь в его глазах было что-то другое. Что-то, от чего у неё сжималось горло.

— Ты не должен быть таким серьёзным, — сказала она однажды, когда ему было двенадцать. — Ты ещё ребёнок. Играй. Бегай. Влюбись в кого-нибудь.
Он посмотрел на неё.
— Я не хочу влюбляться, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты перестала плакать по ночам.
Она не знала, что он слышит. Она думала, что плачет тихо. Она думала, что стены достаточно толстые.
— Я не плачу, — соврала она.
— Плачешь, — сказал он спокойно. — Каждую ночь. Я слышу.
Он не сказал: «Я приду к тебе». Он не сказал: «Я утешу тебя». Он просто сказал, что слышит — и это было хуже, потому что теперь она знала, что он знает. И всё равно ничего не мог сделать.
Ему было тринадцать, когда он впервые уехал на войну. Не настоящую войну — стычку, мятеж какого-то мелкого лорда, который слишком много о себе возомнил. Но для мальчика тринадцати лет это было достаточно. Он уезжал на коне, прямой, как стрела, в чёрном плаще, слишком большом для его плеч.
— Вернись, — сказала она. Это было всё, что она могла сказать. Не «будь осторожен». Не «я люблю тебя». Просто «вернись».
Он обернулся. Улыбнулся — впервые за долгое время. Улыбка была как у неё: красивая, но с чем-то треснувшим внутри.
— Я вернусь, мама.
Он вернулся. В следующий раз. И в следующий.

А потом не вернулся.
Она узнала об этом от мейстера. Он пришёл в сумерках, с лицом цвета пергамента, и сказал слова, которые она не услышала. Только отдельные куски: «дракон»… «огонь»… «сбежал»… «принц Мейгор»… «тело»…
Она стояла посреди комнаты. В руках у неё было платье — она шила его для него. Серебряный шёлк, чёрная тесьма по краю. Ему бы понравилось. Он любил чёрное.
— Где он? — спросила она.
Мейстер молчал.
— Где мой сын?
Тело привезли на следующий день. Дракон — чужой дракон, обезумевший от огня вражеской стычки, — сбежал из своего загона, привлечённый пламенем и думающий, что там в опасности самка и яйца. Мейгор бросился за ним. Не потому, что хотел славы. Не потому, что хотел доказать что-то отцу, который уже четыре года гнил в земле. Потому что дракон был живым существом, а Мейгор с детства не мог пройти мимо живого существа, которому было больно. Даже если это существо могло его убить.
Он погиб, защищая дракона. Дракона, который даже не был его.
Дейнора стояла над телом. Четырнадцать лет. Он выглядел моложе. Мальчик, лежал на столе в зале с высокими сводами, и его лицо было спокойным. Спокойнее, чем при жизни. Как будто наконец-то он оказался там, где никакая нужда не заставляла его быть взрослым.
Кто-то — она не помнила кто, может быть, сир из его свиты, может быть, служанка — вложил ей в руку что-то маленькое. Тёплое от чужого прикосновения.

Портрет.
Крошечный, нарисованный на куске пергамента, обёрнутом в кожу. Её лицо. Моложе, чем сейчас. Белоснежно-серебристые волосы, фиалковые глаза, улыбка — та самая, которую она дарила ему, когда рассказывала сказки. А внизу, торопливым почерком, буквы, которые она узнала бы где угодно, потому что сама учила его выводить первые:

"Моя мама — маленькая принцесса."

Она не заплакала. Не тогда. Слёзы пришли позже, ночью, когда она осталась одна в своих покоях, с портретом в руках и платьем из серебряного шёлка на коленях. Она плакала так, как плачут дети — безудержно, взахлёб, с воем, который рвётся из горла и не хочет выходить. Она плакала о мальчике, который слушал её сказки и знал, что они ложь, но всё равно слушал. О мальчике, который проверял, закрыты ли окна, потому что боялся, что она простудится. О мальчике, который сказал: «Я хочу, чтобы ты перестала плакать по ночам».
Она плакала о себе — о той девочке, которая верила в добрых принцев и золотых драконов, и о той женщине, которая так и не выросла, потому что расти было не для кого.
А потом слёзы кончились. И в тишине, которая осталась после них, Дейнора Таргариен.
Она встала. Подошла к окну. Открыла ставни — хотя знала, что он бы этого не одобрил, что он всегда проверял, закрыты ли они.
Ветер ворвался в комнату, холодный, пахнущий дымом и гарью. Где-то далеко, за стенами Красного Замка, дракон — тот самый, которого защищал её сын, — кричал в ночном небе. Кричал, как будто звал кого-то, кто уже не мог ответить.
Дейнора смотрела в темноту.
Шов за швом. Стежок за стежком. Как будто мальчик ещё вернётся. Как будто где-то, в каком-то другом мире, в какой-то другой сказке, маленькая принцесса всё-таки дождалась своего принца.
Игла входила в ткань. Выходила.
Входила.
Выходила.