Кулёк

Bukmop Ceмeняko      

КРАСНОДАР, 1989 «Одиссея профессора Клямкина»
ЖД ВОКЗАЛ «КРАСНОДАР-1» — УТРО 
Тяжёлый состав «Москва — Новороссийск» со скрежетом тормозит. Из дверей обшарпанного плацкартного вагона на перрон выходит ИГОРЬ МОИСЕЕВИЧ КЛЯМКИН (48). У него усталые глаза. На нем добротный, но слегка помятый в дороге столичный пиджак — темно-серый, с широкими «номенклатурными» плечами и глухим глубинным блеском качественной шерсти. Верхняя пуговица светлой сорочки расстегнута, узел строгого галстука слегка сдвинут набок. В руке Клямкин сжимает тяжелый кожаный портфель из толстой кожи. Портфель набит до предела, замки натужно трещат. Южное солнце слепит сквозь сигаретный дым. На перроне кипит жизнь эпохи кооперативов: торговцы с огромными сумками, дефицитные аудиокассеты, шумящая толпа. Рядом — лоток с газетами: «Аргументы и факты» пестрят заголовками о съезде народных депутатов, а в очереди за квасом мужчины обсуждают цены на сахар. Клямкин замирает, вглядываясь в серые буквы вывески: «КРАСНОДАР-1». Последняя буква «Р» слегка облупилась. Клямкин проводит ладонью по лицу, стирая дорожную пыль. На миг вспоминается Москва: прохлада квартиры, ровные полки с книгами. А здесь он один, в чужом городе. Фактический изгнанник.
КЛЯМКИН (тихо, самому себе) Посмотрим, кто здесь кого...
Он перехватывает портфель и идет к трамвайной остановке. У киоска «Пиво-воды» — жидкая очередь из нескольких человек. В густом воздухе пахнет нагретым металлом и прокисшим квасом. Клямкин встает в конец. Перед ним — широкая спина мужчины в выцветшей кепке.
МУЖЧИНА В КЕПКЕ (не оборачиваясь) Москва?

КЛЯМКИН (напрягаясь) С чего вы взяли?

МУЖЧИНА В КЕПКЕ (едва заметно кивая на его ноги) Обувь. У нас так только перед райкомом чистят. И портфель... не наш.
Клямкин крепче сжимает ручку.
КЛЯМКИН Обычный портфель.
Мужчина медленно поворачивается. Его глаза цепкие, взвешивающие.
МУЖЧИНА В КЕПКЕ Я на складе двенадцать лет оттрубил. Вижу. Кожа австрийская. И швы двойные. Хорошая вещь. Номенклатурная.
Пауза. Мужчина смотрит Клямкину прямо в глаза.
МУЖЧИНА В КЕПКЕ Жарко вам здесь будет. Да и ручки у этих портфелей уже на ладан дышат. Того и гляди, оторвутся.
Он молча отворачивается к окошку и протягивает продавцу рубль. Окошко киоска коротко звякает встроенной открывашкой. Пшикает газ. Клямкин открывает рот, но слова застревают в сухом горле. Мужчина берет бутылку лимонада «Буратино», забирает сдачу.
МУЖЧИНА В КЕПКЕ (не оборачиваясь, щелкает пальцем по этикетке) Знаешь, почему Мальвина Буратино выгнала? Потому что нос у него был слишком длинный. Любил совать, куда не следует.
Уходит, делая глоток на ходу. Очередь двигается дальше.
Клямкин шумно выдыхает, стараясь выпрямить спину. Ему показалось, или этот тип действительно что-то знает? Про причину его «ссылки»? Нет, чушь.
УЛИЦА КРАСНАЯ — ДЕНЬ 
Клямкин бредёт по улице, обходя по широкой дуге молчаливую змеящуюся очередь у дверей винного. В воздухе висит плотное облако папиросного дыма. В витрине «Галантереи» выстроились в ряд три одинаковых алюминиевых кастрюли. На полке «Продуктового» — только банки с огурцами и берёзовый сок. По обочинам — старые клёны. Под ними лежат глубокие, почти чёрные тени. Там сидят люди. Их лиц не видно, лишь по быстрым, механическим движениям рук угадывается, как они лузгают семечки. Клямкин щурится на вывеску. Да, это здесь. Перед ним приземистое трёхэтажное здание КГИК, чей фасад тщетно пытается выглядеть внушительно благодаря двум рядам колонн. Эта напускная важность выглядит фальшиво. Колонны кажутся чужеродными, словно их приставили к готовой коробке здания позже — неуклюжая попытка замаскировать казёнщину под респектабельность. У входа застыла СТУДЕНТКА. Это РЕБЕКА (19). Стройная, тёмные волосы собраны в строгий узел. Чёрная юбка, белая блузка. В руках — журнал «Юность», её взгляд рассеянно блуждает по улице. Мимо неё проходит другая студентка. На мгновение она останавливает взгляд на Клямкине и едва заметно усмехается. Ребека ловит этот взгляд. Её плечи едва заметно напрягаются. Клямкин проходит мимо. Ребека провожает его спину долгим взглядом. 
РЕБЕКА (тихо, себе) Москва. Её губы трогают улыбку, но глаза остаются серьёзными.
КАБИНЕТ РЕКТОРА КГИК — ДЕНЬ 
Просторный кабинет, застрявший в глухом брежневском застое. На стене — массивный портрет Ленина. Огромный дубовый стол. Из приоткрытого окна доносится удушливый кубанский зной и шум трамваев. За столом — РЕКТОР (55), партийный функционер старой закалки, в строгом сером костюме. Напротив — Клямкин. На столе — свежий номер «Правды» с портретом Горбачёва и папка с грифом «Для служебного пользования». Клямкин ставит портфель у ноги и садится. Руки под столом — они слегка дрожат. Он сжимает их в кулаки. Ректор долго, демонстративно листает личное дело, присланное спецпочтой из Москвы. 
РЕКТОР (не поднимая глаз, сухо) Из самой Академии наук к нам. «Знамя», перестройка, новое мышление... В Москве вы, конечно, фигура заметная. Только у нас тут юг. У нас хлеб, у нас дисциплина. Порядок любим. Пауза. 
РЕКТОР (достаёт из папки письмо, не даёт читать)
Мне спустили из Москвы указание. Назначение у вас на кафедру культурологии. Читайте античность. Платон, Аристотель... Никакой вашей публицистики. Ваши столичные статьи о крахе системы здесь никому не нужны. Студенты должны учиться, а не митинговать. Надеюсь, мы поняли друг друга, Игорь Михайлович? 
Ректор выделяет отчество с лёгкой, едва уловимой небрежностью — как человек, который даже не допускает мысли, что может ошибиться. 
Клямкин молча кивает. В этом кивке нет страха — лишь горькое понимание природы советской бюрократии. 
РЕКТОР (тихо, почти по-отечески, но в глазах — лёд) И учтите, профессор... На Кубани солнце жарче. Здесь от лишних мыслей мозг быстро вскипает. У нас лучше не выделяться. Голос не поднимать. Тогда и командировка ваша пройдёт гладко. А иначе... Краснодар город маленький, обратный билет вам быстро оформят. 
Клямкин молча поднимается со стула. Спокойно берёт со стола свой тяжёлый портфель, застёгивает замок. 
КЛЯМКИН Услышал. Благодарю за южное гостеприимство. 
Выходит, прикрыв дверь. Ректор смотрит ему вслед. Берёт телефонную трубку, набирает номер, прикрывает микрофон рукой. 
РЕКТОР (шёпотом) Всё в порядке, я его принял..
КАБИНЕТ КАДРОВ. КГИК — ДЕНЬ 
Комната квадратная, серая. Окон два — оба с решётками, будто это не вуз, а иной род учреждения. Стол, покрытый зелёным сукном. За столом — ВАЛЕНТИНА ПЕТРОВНА, кадровик. Лет пятидесяти пяти. Очки на цепочке. Волосы завиты. На стене — портреты, график выполнения плана, табличка «Кадры решают всё». На стуле перед столом — Клямкин. Портфель у ног. 
ВАЛЕНТИНА ПЕТРОВНА Клямкин... Игорь Михайлович... 
КЛЯМКИН Моисеевич. 
Пауза. Валентина Петровна медленно поднимает глаза над очками в тяжёлой роговой оправе. 
ВАЛЕНТИНА ПЕТРОВНА В направлении написано «Михайлович». 
КЛЯМКИН В направлении — ошибка. 
Валентина Петровна смотрит на него с бесконечным терпением. 
ВАЛЕНТИНА ПЕТРОВНА Направление — документ. Документы не ошибаются, Игорь Моисеевич. Ошибаются люди. Видимо, вы просто ошиблись в себе. 
Она на секунду замирает, её взгляд становится пустым. Затем моргает, словно перезагрузившись, и голос снова становится механическим. 
ВАЛЕНТИНА ПЕТРОВНА Преподаватель кафедры культурологии. Ставка — полная. Коэффициент — северный не положен, мы на юге. Премия — по результатам. Очередь на жильё: третья. Ждать года два. Пока — гостиница "Кубань" за счет направляющей организации, но лимит — две недели. Так что поторопитесь с общежитием для преподавателей. 
Клямкин молча сглатывает. Он понимает, что только что стал частью системы.
КЛЯМКИН У меня есть характеристика с места предыдущей работы... 
ВАЛЕНТИНА ПЕТРОВНА (не поднимая глаз) Мы читали. Очень... ёмкая бумага. Три абзаца. Ни одного конкретного достижения. «Проводил работу». Какую работу — не написано. «Имеет независимые суждения». Это что — похвала? 
КЛЯМКИН В академической среде это... 
ВАЛЕНТИНА ПЕТРОВНА (прерывая) Здесь не академическая среда. Здесь — Краснодарский государственный институт культуры. У нас готовят работников культуры для районов и совхозов. Ваша «независимость суждений» там не требуется. Там требуется, чтобы человек умел организовать самодеятельность и не морочил голову. 
Она вставляет бумагу в папку. Щелчок скоросшивателя. 
ВАЛЕНТИНА ПЕТРОВНА Распишитесь. Вот здесь. И здесь. И вот тут — что ознакомлены с правилами внутреннего распорядка. 
Клямкин берёт ручку. Подписывает. Три раза. 
ВАЛЕНТИНА ПЕТРОВНА Ваш кабинет — второй корпус, комната двести четыре. Ключ — у вахтёра. Вахтёр сменяется в восемь утра и в восемь вечера. После восьми вечера ключ не выдаётся. В выходные — ключ не выдаётся. В смысле — тоже. 
КЛЯМКИН А если мне нужно работать вечером? 
ВАЛЕНТИНА ПЕТРОВНА (первый раз смотрит на него с чем-то похожим на интерес) А зачем? 
Клямкин не отвечает. 
ВАЛЕНТИНА ПЕТРОВНА Перерабатывать за спасибо вам не советую — не оценят.

КАБИНЕТ 204 — ДЕНЬ 
Маленькая комната. Оконное стекло — пожелтевшее, в трещине заклеено скотчем. Стол — дубовый, тяжёлый, с круговыми пятнами от кружек. Стул — с проваленным сиденьем. На столе — пыльный глобус, на котором океаны выцветшие, а границы государств — яркие. Клямкин ставит портфель на стол. Смотрит в окно. За окном — двор. Во дворе — студент с баяном. Это ПАВЕЛ (20). Павел сидит на скамейке под деревом. Баян на коленях. Он одет тщательно: аккуратный пиджак, чистая белая рубашка, тёмно-бордовые оксфорды из мягкой кожи — явно западные, подчеркивающий элитарность стиля. Лицо — открытое, но с чем-то настороженным в глазах, как у животного, которое привыкло получать удары и не понимает за что. Павел играет. Диссонансы. Синкопы. Что-то среднее между Шостаковичем и тем, чего советский баян делать не должен. Мелодия возникает и тут же разрушается. Он играет с закрытыми глазами, всем телом покачивается в ритм. 
Клямкин смотрит на него из окна.
Рядом с Павлом на скамейку садится Ребека. Садится близко, слишком близко. Смотрит на его руки. Павел не открывает глаз — играет.
РЕБЕКА: (тихо, завороженно) Какая странная гармония... Что это?
ПАВЕЛ: (сквозь зубы, не прерывая игры) Джаз, Ребека. Последняя щель в заборе, которую они забыли заколотить.
РЕБЕКА: Джаз на тульском баяне — это как кошерная свинина

ПАВЕЛ: Рояль «Стейнвей» в карман пиджака не влезает. Приходится обходиться малым.
Он поворачивает голову, фокусируясь на ней. Темп музыки резко ускоряется, мех расходится шире, инструмент словно начинает кричать.
ПАВЕЛ: Что нового?
РЕБЕКА: (быстро оглядывается) Из Москвы прислали... Ссыльного. Клямкин фамилия. Говорят, решение на самом верху принято. Типа, кубанский воздух будет для его здоровья полезней...

Павел на секунду замедляет темп, меха баяна издают протяжный, меланхоличный вздох. На его лице снова появляется привычная циничная маска, но в глазах вспыхивает азарт.

ПАВЕЛ: (с ухмылкой) Столичный пророк в наших краях? Любопытно. Значит, скоро начнется цирк с конями. Как думаешь, Бекка, через сколько дней он сломается и начнет славить партию ради талонов на сахар?

РЕБЕКА: (вспыхивает, глядя ему в глаза) Ты просто слеп, Павел! Упоковался в импортное барахло (Она резко указывает пальцем на обувь) и думаешь, что жизнь удалась. Клямкин — это не деревянный рубль. Это достоинство, которое ты давно променял на чеки Внешпосылторга и финские марки. Его вышвырнули из Москвы за правду, а ты этому радуешься.

ПАВЕЛ: (резко обрывает музыку, защелкивая ремни баяна, лицо мгновенно темнеет)
Эти достойные люди, дорогая моя, сейчас либо заседают на собраниях, либо торгуют матрёшками на Арбате. А этот просто неправильно понимает, куда дует ветер. Посмотрим, как твой борец запоет, когда ему ректор гайки прикрутит.

Павел усмехается. Продолжает играть — что-то мягче, почти лирическое.

РЕБЕКА: (встает, голос срывается) Да как ты можешь быть таким слепым?! «Ветры дуют, куда хотят, но такие, как он, будут стоять, как скала» — это не твоя конвертируемая валюта, Паша, это человеческое достоинство! Он рискнул всем, а ты… ты просто мелкий лавочник в дорогом пиджаке!
Павел кривится, будто от зубной боли. Медленно поднимается, глядя на нее сверху вниз.
ПАВЕЛ: (холодно, с усмешкой) Лавочник завтра купит себе дефицитный винил Майлза Дэвиса и бутылку «Камю». А твой праведник будет протирать штаны на кафедре, пока его не выкинут из этой страны. Запомни: выживают те, кто умеет считать, а не те, кто красиво страдает.

Павел резко разворачивается и уходит.
Ребека остаётся стоять у скамьи, провожая его взглядом.
Через раскрытую створку окна за этой сценой наблюдает КЛЯМКИН.
С высоты второго этажа ему отлично видны и застывшая у скамейки Ребека, и стремительно удаляющаяся по двору фигура Павла.
Клямкин слегка наклоняет голову, на его лице — неподдельное любопытство.
Затем отворачивается. Достаёт из портфеля тетради, книги... Проводит пальцем по въевшемуся кругу от кружки. Садится.
Короткий, резкий стук в дверь. 
КЛЯМКИН: Да. Войдите.
Дверь резко открывается. Входит Павел, пряча руки в карманах. Стопорится на полпути. Окидывает кабинет взглядом — стопка книг, чистый журнал, пятна на столе. Оценивает. 
ПАВЕЛ: Вы вместо старого профессора? 
КЛЯМКИН: Игорь Моисеевич. Именно. 
Павел молча делает три шага и буквально падает на стул напротив, вытянув ноги. 
ПАВЕЛ: Павел. Третий курс, баян. Числюсь в «народном хоре». Формально. Кандидат на отчисление. Сейчас больше по джазу и фарцовке. Павел подаётся чуть вперёд. ПАВЕЛ: (продолжает) В Кульке говорят, что вас стоит опасаться. Решил сразу выяснить, в чём подвох. 
КЛЯМКИН: Я видел. Из окна. Ваш баян.
Пауза. Павел замирает, оценивая. Нагло прищуривается.
ПАВЕЛ: Подглядывали, значит?
КЛЯМКИН: Это было неизбежностью. Вы так старались выделиться на фоне этого серого двора, что не заметить вас — физически невозможно.
Павел коротко усмехается, качает головой.
ПАВЕЛ: «Неизбежностью». Вот оно, московское словоблудие. Пошло-поехало.
КЛЯМКИН: Именно так. Москва. Она самая.
Павел резко подаётся вперёд, нависая над столом.
ПАВЕЛ: И что же вас, такого продвинутого, привело из этой вашей Москвы к нам, в Краснодар?
Клямкин смотрит на него. Долгая пауза. 
КЛЯМКИН: Разные обстоятельства. 
ПАВЕЛ: (наклоняется ещё ближе) Нет, я серьёзно. Человек из Москвы, с вашими... Его взгляд падает на стопку книг на краю стола. Он прищуривается, заметив знакомый корешок. 
ПАВЕЛ: (продолжает, с усмешкой) ...с вашими интересами. Что вы забыли в нашем Кульке? Потолок Кулька — руководители драмкружков для постановки в станицах «Чудиков». Ваши книжки здесь не в тему. Вы им что, Поппера будете читать? Клямкин не отводит взгляда. 
КЛЯМКИН: (тихо) А вы читали Поппера? 
Павел осекается. Улыбка сползает с его лица. 
ПАВЕЛ: (откидывается на спинку стула) Как-то раз я играл на баяне финнам, а они мне в ответ подогнали винил Кита Джарретта. Послушал я этот джаз и до меня дошло — это же вылитое «Открытое общество» Поппера, просто переложенное на музыку. Джаз — это и есть свобода в чистом звуке. Сплошная импровизация, где за каждым аккордом — бездна. Никакой страховки. 
Клямкин смотрит на него с лёгким удивлением. 
КЛЯМКИН: Неплохо. Почти плакатно. Но джаз ведь не рождается в вакууме, Павел. Кит Джарретт садится за рояль, зная гармонию, зная классическую школу, зная правила игры. Но знаете ли вы, что у нас был — Шнитке? Ему «подкручивали» рояль. Запрещали, вычёркивали, ломали карьеру. Он тоже играл на битом инструменте. Только не в Кёльне — в Москве. И не для финнов — для нас. Чтобы нарушить закон, его нужно сначала выучить назубок. Разве нет? 
ПАВЕЛ: (подаваясь вперед) Да плевать мне на вашу школу! И Шнитке ваш — такой же заложник, который всю жизнь выпрашивал у союза композиторов право на лишний диссонанс. А Джарретт ни у кого ничего не просил. У него в Кёльне рояль хрипел, педали западали, сустейн умер — а он сел и сделал из этой катастрофы искусство. Без разрешения министерства. Вот вы свою жизнь по каким нотам расписали? По одобренным? 
Клямкин молчит. В глазах — не раздражение, а что-то более сложное: включённость, как будто он внезапно осознал, что разговор вышел за рамки привычного сценария. 
КЛЯМКИН: (сдержанно) Я живу в реальном мире, Павел. Где если ты берёшь не тот аккорд, тебе не аплодируют. Тебе ломают пальцы. Или карьеру. Смотря кто дирижёр. И этот дирижёр требует, чтобы ты играл марш. Всегда марш. 
ПАВЕЛ: Про реальный мир это вы мне рассказывать будете? Я в нём каждый день кручусь. Фарцовка — это ведь тоже джаз. Импровизация на ходу. Но только... без черновиков. Чуть ошибся — не пальцы ломают. Пристраивают лет так на несколько. И никакой Джарретт не впишется за тебя на зоне. 
Клямкин смотрит на него. Пауза. 
ПАВЕЛ: (подаётся вперёд, заглядывая ему в глаза) Вот поэтому вы и слушаете марши. Там всё гарантировано. С первого такта понятно, чем закончится. Как и за этим столом... с пятнами от кружек. 
Павел поднимается. Он медленно проводит пальцем по столу, стирая пыль, и смотрит на чёрный след. Клямкин невольно опускает взгляд на стол. На нём действительно отчётливо видны старые, въевшиеся круги от кружек. 
ПАВЕЛ: Я пришёл не за этим. Я пришёл сказать: не тратьте время. Мы — не та публика. Нам не нужны ваши московские иллюзии. Мир устроен просто. Хищники едят травоядных. И никакие ваши умные теории этого не отменят. 
Клямкин поднимает взгляд от стола. Его голос спокоен, но в нём звенит сталь. 
КЛЯМКИН: Ты сказал: джаз — это свобода. Но свобода — это когда ты выбираешь. А ты — не выбираешь. Ты не можешь не играть. Это не свобода, Павел. Это — зависимость. 
ПАВЕЛ: (усмехается, пряча за наглостью укол) Какая к чёрту зависимость? Я могу прекратить в любую секунду. Это же не игла. 
Клямкин смотрит на него. Долго. Потом медленно кладёт журнал на стол. 
КЛЯМКИН: Я здесь не для того, чтобы менять мир. У меня есть учебный план. Методички. Расписание. И по этому плану я должен... (пауза, чуть тише) ...научить их думать. Чтобы, когда «дирижёр» взмахнёт палочкой, они взяли свой аккорд. Поппер — один из инструментов. Не единственный. 
Пауза. Клямкин смотрит Павлу прямо в глаза. 
КЛЯМКИН: А вы... вы можете и дальше играть свой джаз на расстроенном инструменте. Но только не в моём кабинете. И не в моё рабочее время. 
ПАВЕЛ: (усмехается, в глазах мелькает уважение) Жёстко. 
КЛЯМКИН: Реалистично. Павел застывает. Руки в карманах брюк судорожно сжимаются в кулаки, затем расслабляются. Он переводит взгляд с Клямкина на коричневые пятна от кружек на столе и долго молчит. 
ПАВЕЛ: (тихо) Вы не ответили тогда. На мой вопрос. А вы... вы свою жизнь по каким нотам расписали? 
Клямкин смотрит на него. Пауза затягивается. 
КЛЯМКИН: (голос становится мягче, интонация близка к исповеди) По нотам Баха. «Хорошо темперированный клавир». Слышали? 
Павел качает головой. 
КЛЯМКИН: Строгая гармония. Идеальный порядок. Каждая нота — на своём месте. Но знаете, что меня в нём поражает? Бах писал эти прелюдии и фуги так, чтобы их можно было сыграть на любом инструменте. Даже на битом. Даже если половина струн не звучит, музыка всё равно останется музыкой — структура выдержит. Это не про свободу между нотами, Павел. Это про свободу внутри структуры. 
ПАВЕЛ: (со скептической усмешкой) Красиво сказано. Но Бах не сбегал из своего Лейпцига в Краснодар, потому что ему сломали карьеру. 
Клямкин замирает. Опускает взгляд на собственные ладони. 
КЛЯМКИН: (тихо) Ломали. Но он продолжал писать. 
Вся напускная агрессия Павла исчезает. Он выглядит растерянным, не понимая, как реагировать на эту внезапную искренность. 
ПАВЕЛ: (после паузы, тихо) Знаете что, профессор?.. Вы много читали. Много думали. Но вы не видели, как здесь живут. Не видели, как выживают. 
Павел делает шаг к выходу, берется за дверную ручку и оборачивается. 
ПАВЕЛ: (продолжает, с легким прищуром) Кстати. А Баху вы тоже не позволили бы играть в вашем кабинете на расстроенном инструменте? 
КЛЯМКИН: (тихо, без усмешки) Бах на расстроенных инструментах не играл, Павел. Он их настраивал. 
Павел идёт к выходу. Рука на ручке. Останавливается. Не оборачиваясь: 
ПАВЕЛ: Кстати... Вы всё-таки Моисеевич или?
 КЛЯМКИН: Моисеевич. ПАВЕЛ: А на доске в расписании вас уже записали в Михайловича. 
Клямкин усмехается — почти незаметно. Взгляд на мгновение теряет фокус, будто вспомнил что-то, о чём давно не думал. 
КЛЯМКИН: (тихо) Я в курсе. 
Он смотрит на дверь. Потом на свои руки. Потом снова на дверь. 
КЛЯМКИН: Здесь, видимо, знают лучше, кем мне быть. 
ПАВЕЛ: (открывает дверь, не оборачиваясь) Ну, добро пожаловать. Здесь имена дают не родители. Здесь их спускают сверху. 
Дверь закрывается мягче, чем открывалась. Клямкин сидит неподвижно. Потом медленно выправляет журнал на столе — так, чтобы он стоял ровно. Потом снова смотрит на дверь. Берёт ручку — и впервые делает пометку: «Павел. III курс». Пауза. Потом приписывает ниже, мелким почерком: «Баян. Джаз. Фарцовка». Ставит точку. Проводит пальцем по пятну от кружки на столе. Медленно. Как будто считает кольца. Его взгляд скользит по столешнице. Пятна от кружек больше не кажутся хаосом. Они складываются в строгий, годами выстраиваемый порядок.
КЛЯМКИН: (тихо, глядя на закрытую дверь) Кто не хочет слышать — закрывает уши. А этот... (пауза) ...этот ещё и глотку рвёт. Значит — или надеется. Или боится. Или просто не умеет по-другому. (усмехается) 
КЛЯМКИН: Как и я.
ЧЁРНЫЙ ЭКРАН. ЗВУК: (далёкий, едва уловимый) Первые ноты баяна, диссонирующие, но живые. Обрыв. Тишина.

КАБИНЕТ 211 — ДЕНЬ 
Кабинет заведующего — просторнее отдела кадров, но такой же застоявшийся. Книги в шкафах — идеология, партийное строительство, история КПСС. За столом — МИХАИЛ СЕМЁНОВИЧ ДОРОХОВ, человек с лицом вечно удивлённого бульдога. Он встаёт, протягивает руку — крепкую, с мозолями. 
ДОРОХОВ: Игорь Моисеевич! Наконец-то! Мы вас ждали. 
Клямкин жмёт руку. Дорохов указывает на стул, садится, достаёт из ящика бутылку коньяка «Кубань» — на половину пустую — и два стакана. Не спрашивая, наливает. 
ДОРОХОВ: Рабочий момент. Вы уж извините, но по-другому нельзя. У нас тут — климат такой. 
Они пьют. Коньяк — трёхзвёздочный, жгучий, с привкусом спирта. 
ДОРОХОВ: (после глотка, выдыхая) Я читал ваши статьи. В «Новом мире». В «Огоньке». О «сословном обществе», о «номенклатуре как классе». Остро. Очень остро. (пауза) И очень — опасно. 
КЛЯМКИН: Я писал то, что думал. 
ДОРОХОВ: (смеётся — не весело, скорее нервно): Вот именно! Вот в чём беда! «Думал»! У нас тут, Игорь Моисеевич, думать — роскошь. Особенно — вслух. Особенно — в печати. (наливает ещё, себе — больше) Но вы — умный человек. Вы понимаете, почему вас сюда отправили. Не за статьи. За то, что вы не умеете молчать, когда нужно. 
КЛЯМКИН (тихо, впервые с горечью) Я ведь не бунт поднимал. Я просто пытался нащупать логику там, где всё залито бетоном. Вы правы, молчать я не умею. Потому что когда все молчат, начинает играть реквием. Понимаю — это не перевод. Это — приговор. 
ДОРОХОВ: (с невесёлой усмешкой, наливая ещё коньяка) Есть один старый анекдот. «С товарищем Сталиным трудно спорить: я ему — цитату, а он мне — ссылку». (пауза) Вот и вас, Игорь Моисеевич, цитатой не испугаешь. А вот своей «ссылкой» вы, признаться, ошарашены.
(смотрит на него, оценивая, потом тихо)
Приговор. Да. Но приговор — не смертный. Вы дышите. Вы творите. Вы — в институте, а не в... другом месте. Считайте, что повезло. 
КЛЯМКИН: (глоток коньяка — он морщится, потом говорит) Михаил Семёнович. Я не приехал проповедовать. Я приехал... учиться. Учиться выживать. У этих растерянных, настороженных людей. 
Дорохов смотрит на него долго. Потом отставляет стакан. Достаёт из кармана платок — старый, в клетку — вытирает лоб. 
ДОРОХОВ (тихо, уже без поучений, почти шёпотом): Учиться у них. Вот это — по-настоящему умно. Это то, что вы должны написать. Не о том, как они должны жить. А о том, как они живут. Вопреки всему.
(пауза, он смотрит на дверь, потом на Клямкина) Вот — ваше расписание. Третий курс, четвёртый. Политология, социология, история политических учений. И кружок — «Молодёжные инициативы». (усмехается, горько) Инициативы. Знаете, какие у них инициативы? Выжить. Купить джинсы. Продать, обменять пластинку. Не попасть в армию. Вот — инициативы. 

Он протягивает папку.
Клямкин берёт. Смотрит.
 КЛЯМКИН: (вдруг) А Павел? Павел баянист — кто? 
ДОРОХОВ: (хмыкает) Талант. Баян — как бог. Но голова... не в ту сторону. Играет джаз, приторговывает с иностранными студентами, думает, что он — Честертон какой-то. «Сильные жрут слабых» — вот его философия. 
КЛЯМКИН: (тихо) А не жрут? 
Дорохов смотрит на него. Впервые — без улыбки, без коньяка, без поучений. Просто — устало. 
ДОРОХОВ: (очень тихо) Жрут, Игорь Моисеевич. И я не свят, если хотите. Я годами подписывал ведомости лодырям и бездарям. Плодил брак. (пауза) Но если я сейчас опущу руки и начну играть в вашу московскую святость — этот институт разнесут по кирпичам за месяц. Пустить всё под откос и закрыться — проще всего. А я его удержу. Чего бы мне это ни стоило. 
В коридоре — звонок. Перемена. Голоса студентов. Клямкин встаёт. 
КЛЯМКИН: Спасибо за коньяк, Михаил Семёнович. 
ДОРОХОВ: (провожая его взглядом, вдруг) Игорь Моисеевич. Минуточку. 
Клямкин оборачивается у двери. 
ДОРОХОВ: (не вставая, тихо, почти боясь собственных слов) Мой отец был арестован в тридцать седьмом. Погиб в лагере — в сороковом. Я родился уже без него. Мать отреклась от отца, чтобы я мог учиться. И я не осудил её. Я не осуждаю. (пауза, он смотрит на бутылку, на платок, на свои руки — мозолистые, работавшие) Иногда я думаю — а что, если бы она не отреклась? Что, если бы я был... как вы? С папкой, с туфлями, с правдой, за которую тебя отправляют в Краснодар? 
Он не ждёт ответа. Просто машет рукой — мол, иди.
Клямкин выходит. Дверь закрывается медленно.
КОРИДОР — ДЕНЬ 
Клямкин выходит из кабинета. Дверь за ним медленно закрывается. Он стоит в коридоре — что-то удерживает его: тяжесть услышанного. Он не уходит. Делает шаг в сторону и замирает в тени, в нише стены, почти у самой двери, так что его почти не видно. Внезапно — быстрые женские шаги.
КАБИНЕТ 211 — ДЕНЬ (ПРОДОЛЖЕНИЕ) 
Дорохов сидит один, глядя на гранёный стакан с недопитым коньяком. Он делает глоток. Морщится. Дверь распахивается. РЕБЕКА врывается, не стуча. Дверь остаётся чуть приоткрыта. Глаза горят, подбородок поднят, плечи напряжены, руки сжаты в кулаки. 
РЕБЕКА: (решительно, без приветствия) Михаил Семёнович! Я больше так не могу! 
Дорохов вздрагивает. На его лице мгновенно возвращается маска усталого бюрократа. Он прячет бутылку, вытирает рот. 
ДОРОХОВ: Ребека? Что за манеры? Стучать вас дома не учили? 
РЕБЕКА: Я стучала! Вы не ответили! У меня вопрос по репертуару. Я готовлю дипломную программу для смешанного хора и хочу включить «Молитву Франсуа Вийона» Окуджавы. Там потрясающая хоровая фактура! Но мне говорят — неформат! Требуют «Ты, Кубань, ты, наша Родина» или что-нибудь патриотическое! А я хочу, чтобы мой хор пел живую музыку! Скажите, есть шанс утвердить современную программу? Или я зря трачу время? 
Она выпаливает всё на одном дыхании, глядя на него с вызовом. 
Дорохов медленно выдыхает через нос. Смотрит на неё, затем — на дверь. Момент минутной слабости исчез. Он берёт стакан с коньяком. Делает глоток. Стакан опускается на стол — звук стекла о дерево, как выстрел. 
ДОРОХОВ: (прямо в глаза) Ваше дело — не «живую музыку» им навязывать, а сделать так, чтобы они вообще хотели рот открыть. Чтобы они чувствовали себя людьми, а не подопытными кроликами в вашем творческом эксперименте. Если вы приедете к ним в колхоз с песней про какого-то французского разбойника, они решат, что столичная штучка над ними издевается. И будут правы. 
Дорохов отворачивается к окну, резко указывая рукой на выход. 
ДОРОХОВ: Идите. И закройте за собой дверь. Как положено. 
Ребека разворачивается и уходит. Дверь за ней закрывается бесшумно и плотно, без единого звука. За дверью — секундная тишина. Короткий, приглушённый всхлип. Затем — быстрые, бегущие шаги по коридору. Дорохов остается стоять посреди кабинета. Достаёт из кармана клетчатый платок, тяжело, со свистом выдыхает и вытирает лоб. Опускается в кресло. 
ДОРОХОВ: (тихо, в пустоту) Дети... Хотят сольных партий, ломают декорации... А потом приходит жизнь, рассаживает всех по своим местам согласно штатному расписанию. И всё возвращается на круги своя. 
Смотрит на дверь. В этот момент дверь открывается. Входит КЛЯМКИН. Дорохов поднимает голову. На его лице — не раздражение, а усталость. Как у человека, которому только что пришлось совершить что-то непристойное, а теперь пришёл свидетель. 
ДОРОХОВ: Игорь Моисеевич? Вы ещё здесь? 
КЛЯМКИН: Я просто... услышал. Вы так хладнокровно опустили её на землю, что в коридоре стало тихо, как в морге. 
ДОРОХОВ: (с сухой усмешкой) Вот они — ваши борцы за правду. Горят огнём. Крушат стены. 
КЛЯМКИН: (помедлив) Знаете ли вы про нашего Шнитке? Ему «подкручивали» рояль в семидесятые. Запрещали, вычёркивали, ломали карьеру. А он продолжал играть на битом инструменте. И где теперь те чиновники из министерства, что запрещали его Первую симфонию? А Шнитке сегодня — главный живой классик нашего авангарда.
 ДОРОХОВ: В тех же кабинетах сидят, Игорь Моисеевич, и на тех же персональных «Чайках» ездят. 
КЛЯМКИН: Возможно. Но структура, которую они защищали, уже трещит по швам, а его музыка осталась. 
Дорохов смотрит на него. Впервые — без маски, без защиты. Просто усталый человек, который слишком долго шёл на компромиссы. 
ДОРОХОВ: (тихо) Шнитке... Да, я знаю, кто это, Игорь Моисеевич. Но Шнитке в Москве, за ним Кремер и Башмет стояли. А если я сейчас начну потакать вашей московской праведности — институт прикроют под предлогом оптимизации, быстрее, чем вы к местной жаре привыкнете. 
КЛЯМКИН: Да при чём здесь праведность? Эту девочку нужно притормозить, пока она не сломала людей об колено своего максимализма. Помочь ей сделать так, чтобы они сами... захотели Окуджаву. Чтобы услышали в музыке боль, надежду. Но их сначала нужно научить слушать. А она с ходу пытается взять верхний регистр. 
Дорохов достаёт бутылку коньяка — она почти пуста. Он капает последние густые капли в свой стакан. Бутылка пустеет окончательно. 
ДОРОХОВ: (после долгой паузы, с невольным уважением) А вы опасный человек, Игорь Моисеевич. 
КЛЯМКИН: Почему? 
ДОРОХОВ: (тихо, не поднимая стакана) Потому что если вы скажете это ей — вы дадите ей не просто утешение. Вы дадите ей оружие. И она им воспользуется. Она ведь пойдёт до конца. 
Он делает глоток. Ставит стакан. Смотрит на Клямкина — не как на врага, не как на союзника. Как на зеркало, в котором видно то, чего он сам не хочет замечать. Дорохов кивает на пустую тару на столе. 
ДОРОХОВ: Достаньте из шкафа вторую, профессор. Выпьем. За новое поколение борцов... с нашими ветряными мельницами. 
Клямкин берёт со стола опустевшую бутылку, смотрит сквозь неё на просвет. Ставит назад. 
КЛЯМКИН: Я уже пил с вами, Михаил Семёнович. Коньяк хороший. Но тост — нет. 
Пауза. Клямкин берёт свой портфель. 
КЛЯМКИН: Я выпью, когда увижу, что мельницы — не ветряные. 
Дорохов усмехается — впервые за весь день по-настоящему, открыто. 
ДОРОХОВ: Тогда вам придётся долго ждать, Игорь Моисеевич. Очень долго. 
Клямкин выходит, прикрывая за собой дверь. На мгновение задерживается у порога, глядя на закрытую дверь, и тихо, почти беззвучно, произносит: 
КЛЯМКИН: (одними губами) Я умею ждать. 
Он разворачивается и идёт по коридору. Его шаги стихают. 
ЧЁРНЫЙ ЭКРАН. ЗВУК: Далёкий, едва уловимый, на грани восприятия женский голос (Ребека) напевает «Молитву Франсуа Вийона». Без слов, без аккомпанемента. Обрыв. Тишина.

КУЛЁК НАДЕЖД 
Солнце клонится к закату. Длинные, резкие тени рассекают асфальт. Из тяжёлых дверей института выходит Клямкин. Он выглядит измотанным, но собранным. Профессор переходит дорогу, садится на облупившуюся скамейку в сквере. Ставит потёртый портфель на колени, кладёт на него помятый блокнот. Мимо проходят студенты, переговариваясь и размахивая свёрнутыми в трубки нотами. Женщина несёт тяжёлую авоську. Мужчина в заношенном плаще тащит чемодан. Обычная, размеренная жизнь. Клямкин достаёт из кармана ручку, блокнот. Заносит руку над бумагой, но замирает. Всматривается в лица прохожих, словно ища в них ответ. На мгновение прикрывает глаза, глубоко вдыхая прохладный вечерний воздух. Он открывает глаза и быстро, почти зло, пишет в блокноте: 
«Самое страшное в битом инструменте — то, что он привыкает к фальши. А настройщика ненавидит за то, что тот заставляет его звучать правильно». 
Клямкин резко захлопывает блокнот. Прячет его в портфель. Поднимается и, не оборачиваясь на здание института, решительно идёт в сторону общежития.
ДВОР ОБЩЕЖИТИЯ №4 — ВЕЧЕР 
Вечерний Краснодар. Жара спала, но осталась в стенах, в асфальте, в воздухе. Общежитие — пятиэтажка, типовая, с треснутыми стёклами на первом этаже. Клямкин подходит к подъезду. Он переоделся — простая рубашка, брюки. Пытается выглядеть «своим», но это невозможно. Столица — на лице, в походке, в том, как он смотрит на мир. Из подъезда выходят студенты. Кто-то несёт гитару, кто-то — магнитофон «Весна». Кто-то — трёхлитровый баллон с пивом «Жигулёвское» из ларька. Они смотрят на Клямкина, шепчутся, смеются. У подъезда на скамейке сидят Павел и Ребека. У Павла другая рубашка — шёлковая, с расстёгнутым воротом. В руке — бутылка жигулёвского. Рядом с ним стоит баян. Ребека сидит чуть подальше, плечи чуть опущены от вечерней прохлады.
РЕБЕКА: Наоборот. Знаешь, правда — это меч без рукояти. Как ни возьми, всё равно порежешься. Вот я и режусь. 
ПАВЕЛ: Ты всегда такая откровенная? 
РЕБЕКА: Когда мне это выгодно. 
ПАВЕЛ (коротко усмехается): Честно. 
РЕБЕКА: С тобой — да. Павел замирает. Его пальцы, лежащие на перламутровых кнопках баяна, непроизвольно сжимаются, заставляя инструмент издать короткий, резкий аккорд. 
ПАВЕЛ: Еврейка цитирует суфиев. 
Он произносит это машинально, по привычке защищаясь иронией. Но запал пропадает. Павел сникает, плечи чуть опускаются. 
РЕБЕКА: (тихо) Удивительно, правда? Еврейка знает персов лучше, чем советскую программу. 
Пауза. Стрижи режут закатное небо. Павел долго молчит, уставившись на свои туфли. 
ПАВЕЛ: Мать тоже цитировала. Шолом-Алейхема. На кухне, пока отец на смене был. Напевала «Кабы я был Ротшильд»... Мне казалось — она поёт, а теперь понимаю: она так пряталась. Чтобы не сойти с ума от вечного ожидания беды.
(смотрит на Ребеку в упор) Все мы — цитаты, Ребека. Никто из нас не пишет свой собственный текст. 
Пауза. Где-то далеко со звоном разбилась бутылка. 
Ребека смотрит на него. В её глазах — болезненное, беззащитное восхищение. Но она не отводит взгляда. 

РЕБЕКА: (тихо, но с вызовом) Ты мне сам сказал, что профессор говорил о Бахе. О том, что его музыка выдерживает игру на любом инструменте — даже битом. Но я думаю иначе: не выдерживать, а собирать заново. Из осколков. (пауза, она переводит взгляд на Павла) А знаешь, что написала я? 
Сквозь гул толпы бреду на тусклый свет, 
Из смальты смыслов выложив рубеж. 
Ведь абсолютных истин в мире нет — 
Лишь тысячи частиц в мозаике надежд. 
(Она пересаживается чуть ближе к нему, её прищур становится пронизывающим) 

РЕБЕКА: Так что я не цитата, Павел. Я ищущая — та, которая собирает мозаику. Из всего, что разбито. 
ПАВЕЛ (усмехается, но без злости): Ищущая... Звучит красиво. Но поиски могут завести далеко. 
РЕБЕКА: Лучше далеко, чем никуда.
В этот момент Ребека замечает идущего от угла Клямкина. Её губы изгибаются в улыбку, которая не достигает глаз. 
РЕБЕКА: (тихо, Павлу, чтобы Клямкин не расслышал) Он пришёл. Я же говорила. 
ПАВЕЛ (увидев Клямкина, сосредотачивается) Ну надо же. Пришёл. Настоящий профессор в нашем гетто. 
КЛЯМКИН: Хочу ознакомиться с бытием, которое определяет сознание. На месте. 
ПАВЕЛ (смеётся — громко, неестественно): Бытие! Ребека, слышишь?
(подходит ближе) Ну что, профессор, хотите увидеть это наше «бытие»? Вот оно. Ест, спит, учится, выживает. 
Он разводит руками, показывая на общежитие, на студентов, на вечерний город. Ребека стоит чуть позади, в полутени, и наблюдает — за Павлом, за Клямкиным, за их взаимным отражением в чужих глазах. 
ПАВЕЛ: (кивая на окна) Там — Володя из Гвинеи с пластинками. Там — Лена, «облико аморале», предлагает себя за джинсы. А там — столовая, где сегодня котлеты, а завтра щи. Выбирайте, профессор, какой этаж вам ближе. (пауза) Впрочем, вы уже выбрали. Вы на первом — поближе к котлетам. 
Он делает глоток из бутылки.
Клямкин молчит, глядя на окна. 
КЛЯМКИН: (не отрывая взгляда от окон, сухо) Браво, Павел. Из вас получился бы отличный экскурсовод для первокурсников. Жаль только, что за котлетами и джинсами вы так и не научились видеть главное. 
ПАВЕЛ: Вот именно! Главное? Да здесь всё по-прежнему: у кого меха шире — тот и прав. А нет — иди в столовую щи хлебать. «Социализм»... «Разрядка»... А мне джаз играть негде, чтобы соседи не стучали. Вот вам и всё «главное». 
Клямкин смотрит на него. Не на общежитие, не на студентов — на Павла. Впервые за день — не как на объект исследования, а как на человека, который кричит, потому что иначе не умеет. 
КЛЯМКИН: (тихо) Я вижу. Но я вижу и другое. Каждый из них — не просто «жертва» или «хищник». Они — люди, которые пытаются сохранить себя в этом хаосе. Как и ты, Павел. 
Павел застывает. Он хочет огрызнуться, но вместо этого медленно опускает бутылку. Лоск слетает, обнажая ту самую «живую душу». Ребека подходит ближе. Её голос звучит мягко, почти невесомо. 
РЕБЕКА: (глядя на Павла, но обращаясь к Клямкину) Вы его раскусили. Он не любит, когда его просвечивают. Он предпочитает прятаться за своим «баяном номер четырнадцать». Но даже из такого номера можно сложить что-то своё, при желании. 
Павел молчит. Он подходит к скамейке, на которой сиротливо стоит баян. Проводит пальцами по грубо намалёванному номеру «14». 
ПАВЕЛ: (тихо, почти не разобрать) У него басы западают. Как и у меня внутри. (оборачивается, криво усмехается) Хотите, сыграю? 
Клямкин кивает. 
Павел садится, вскидывает ремни. Мех баяна растягивается. 
ЗВУЧИТ МУЗЫКА: Weather Report — «A Remark You Made». 
Павел начинает играть. Мелодия течёт медленно. На баяне она звучит странно, почти неземно — тяжесть мехов выдаёт глубокий, вибрирующий бас, а верхний регистр поёт чисто и печально, как саксофон в тёмном зале. Павел играет без диссонансов, но с той самой «джазовой яростью» внутри, которая проявляется в каждой синкопе. Это баллада, полная красоты. Он намеренно выставляет напоказ инвентарный номер «14». Музыка звучит тепло и обнадёживающе, словно он действительно нашёл способ «настроить битый инструмент». Клямкин прикрывает глаза, слушая, как сложные пассажи разрезают вечернюю тишину двора. Ребека смотрит на Павла, и её «лисий» взгляд становится беззащитным. Музыка затихает, растворяясь в звуках вечернего города. Павел опускает руки. 
ПАВЕЛ: (не глядя на Клямкина) Завтра на лекции я вас послушаю. Если вы мне что-то докажете... я, может быть, поверю. 
Клямкин улыбается — едва заметно, одними уголками губ. В этом нет триумфа, только тихая, горькая надежда. 
КЛЯМКИН: Я не собираюсь ничего доказывать, Павел. Я буду говорить о том, как перестать быть «номером согласно описи». А поверить или нет — это уже ваша ответственность. 
Он разворачивается и медленно идёт прочь, в сторону гостиницы. Павел смотрит ему вслед. Ребека подходит к нему, кладёт руку на плечо. 
РЕБЕКА: Ты ведь уже поверил. Только не хочешь признаться. 
Павел сбрасывает её руку, но без злости. Молча берёт баян и уходит в подъезд. Ребека остаётся одна во дворе. Вечерний ветер шевелит её волосы. Она смотрит вслед Павлу, потом поднимает глаза к небу — и тихо, почти про себя, произносит: 
РЕБЕКА: (одними губами) 
Не печалься, что мир не поймёт твоих слов, 
Бойся, что ты сам не поймёшь своих снов. 
Всё, что есть в этом мире — игра и обман, 
Лишь то, что внутри — твой единственный храм. 

Она обнимает себя за плечи. Ветер стихает. Тишина.
КОМНАТА ПАВЛА В ОБЩЕЖИТИИ — НОЧЬ 
Комната на двоих, пропитанная запахом пыли и старого линолеума. Соседская койка пуста, застелена голым матрасом. Над столом Павла — выцветший Майлз Дэвис, приколотый канцелярскими кнопками. На тумбочке — баян. На чёрном боку грубо, белой масляной краской выведено: «14». Павел сидит на краю койки. Он долго не решается коснуться инструмента, наконец надевает ремни. Тяжесть привычно давит на плечи. Он начинает «Подмосковные вечера». Играет «чисто», академично, мертво. Лицо неподвижно. Пальцы работают сами по себе, как детали станка. Вдруг он обрывает ноту на середине. В тишине комнаты повисает резкий сбой ритма. Павел смотрит в окно на огни Краснодара. Пальцы ложатся иначе, ломая привычную позицию. 
ЗВУЧИТ МУЗЫКА: Weather Report — «Dream Clock». 
Павел начинает выдавливать из баяна первые звуки. Это не мелодия, а гипнотический, закольцованный ритм. Инструмент больше не скулит — он мерно и тяжело дышит, как механизм, который никак не может остановиться. Призрачная, пульсирующая фактура заполняет пространство, растворяет стены тесной комнаты. Павел беззвучно шевелит губами, пытаясь удержать этот сложный, изломанный рисунок. Он ловит музыку, которой нет в учебниках, отчаянно боясь соскользнуть обратно — в безопасную колею академического стандарта. Он резко останавливается на низкой, глухой ноте. В тусклом свете уличного фонаря вызывающе белеет грубо намалёванный «14». Павел медленно проводит по цифре большим пальцем, пытаясь скрести ноготь по краске. Не поддаётся — въелась намертво. 
ПАВЕЛ (едва слышно): А я под каким номером? 
Он не дожидает ответа. Резко сбрасывает ремни, и баян с глухим, сиплым вздохом оседает на тумбочку. Павел ложится на койку, не раздеваясь. Где-то за стеной — привычная жизнь: дребезжание посуды, смех, чья-то гитара. А он лежит неподвижно, глядя в серый потолок. Его пальцы на одеяле продолжают едва заметно подёргиваться, выстукивая ломаный ритм «Dream Clock» — музыки, которой нет ни в одной методичке.

НОЧНАЯ МОЗАИКА
ДВОР ОБЩЕЖИТИЯ №4 — НОЧЬ
(непосредственно после ухода Павла) Ребека одна во дворе. Ветер усилился — гнёт траву к земле, шуршит обрывками газет у урны. Она стоит неподвижно, глядя на арку подъезда, куда ушёл Павел. Потом опускает взгляд. У её ног — осколки разбитой бутылки. Они поблёскивают в жёлтом свете фонаря, как крошечные осколки смальты. Ребека медленно приседает. Берёт один осколок — осторожно, за край, чтобы не порезаться. Подносит к свету. Сквозь стекло пробивается тусклый луч. Она долго смотрит на него. Потом достаёт из кармана маленький блокнот и огрызок карандаша. Садится прямо на корточки, кладёт блокнот на колено и начинает писать. Лицо сосредоточено, губы шевелятся. Иногда она поднимает глаза к небу — будто слова висят где-то над головой и их нужно достать. 
РЕБЕКА: (пишет, голос за кадром, тихо) 
Из осколков сложу я наш дом, 
Где не будет ни страха, ни лжи, 
Где разлитый свет за стеклом 
Собирается вновь в витражи. 

Пусть баян твой привык к полулжи, 
И басы, западая, хрипят — 
Но в безбрежье моей души 
Ноты сами аккордом звучат. 
Она дописывает последнюю строчку. Перечитывает. Морщится — что-то не так. Стирает последнюю строку, пишет заново. Снова читает. Качает головой. Зачёркивает всё и пишет по-другому — быстро, зло, не вычёркивая ошибки: 

Пусть преграды стеною стоят — 
Сквозь запреты мотив напою. 
Пусть «бросай!» вокруг говорят — 
Из осколков стекла 
Раня руки узор соберу. 
Она смотрит на написанное. Вздыхает. Не идеально. Но — честно. Ребека отрывает листок, складывает его вдвое. Поднимается, отряхивает юбку. Идёт к подъезду. На мгновение оглядывается на двор — пустой, жёлтый от фонарей, с разбитым стеклом на асфальте.
КОМНАТА ПАВЛА — НОЧЬ 
Тёмная комната. Павел лежит на койке, не раздеваясь. Глаза открыты, смотрят в потолок. Пальцы на одеяле неподвижны — впервые за вечер они не выбивают ритм. Слышен далёкий скрип двери этажом ниже. Потом тихие шаги по лестнице. Они останавливаются. Тишина. Едва заметный шорох — будто кто-то опустил что-то на пол. Потом шаги удаляются. Павел поворачивает голову к двери. В щели под дверью — едва заметная полоска света из коридора. Что-то белое лежит у порога. Он не двигается. Лежит и смотрит на эту белую полоску. Долго.
КОМНАТА ПАВЛА — РАССВЕТ 
Серый свет раннего утра заливает комнату. Павел всё так же лежит на койке. Под глазами — тёмные круги. Он не спал. Наконец он садится. Встаёт. Подходит к двери. Наклоняется и поднимает листок. Разворачивает. Читает. Лицо остаётся неподвижным. Перечитывает. На секунду что-то мелькает в глазах — не нежность, скорее удивление. Как будто он ожидал увидеть одно, а увидел другое. Он садится на койку. Смотрит на листок. Потом на баян — тот стоит на тумбочке, номер «14» тускло белеет в утреннем полумраке. Павел складывает листок. Не аккуратно — просто пополам, как был. Кладёт его на тумбочку рядом с баяном — так, что край бумаги касается нарисованной цифры «14». Смотрит на это соседство несколько секунд. Затем встаёт. Накидывает куртку. Берёт баян.
БАЛКОН ОБЩЕЖИТИЯ — РАССВЕТ 
Балкон выходит на восток. Солнце только-только показалось из-за крыш — низкое, оранжевое, ещё не жаркое. Краснодар внизу сонный, серый, в дымке. Где-то далеко звонит трамвай. Павел стоит у перил. Надевает ремни баяна. Меха тяжело опускаются. 
ЗВУЧИТ МУЗЫКА: «A Remark You Made».
Первые такты — чистые, как вчера во дворе. Тёплые. Но на четвёртом такте палец левой руки соскальзывает — и вместо красивого баса выдаёт глухой, фальшивый звук. Западает. Павел останавливается. Дёргает плечом, будто его укусили. Смотрит на кнопки. Начинает заново. На этот раз пытается вести бас линейно, ровно — как вчера советовал Клямкин, про Баха. Строгая линия. Но привычные пальцы сами ищут синкопу, сами тянутся в джаз — и снова срываются. Мелодия рвётся пополам: одна половина хочет порядка, другая — свободы. Ни той, ни другой не хватает. Павел играет медленно. Меха то расходятся широко, то сжаты. Звук получается рваным, неровным — как дыхание человека, который бежал и остановился. И вдруг — на несколько тактов — пальцы попадают куда надо. Бас идёт ровно, верхний регистр поёт чисто, и внутри этой строгости возникает свобода: не бунт, не диссонанс, а пространство. Секунды три — четыре. Короткий миг, где всё сходится. Потом палец снова срывается. Фальшивая нота. Меха издают короткий, злой всхлип. Павел замирает. Руки на кнопках. Смотрит на рассвет. Он не улыбается. Он не одержал победу. Но он услышал — на долю секунды — как это может звучать. И теперь знает, что это существует. Не в теории. Не в словах профессора. А у него, в пальцах. Медленно опускает руки. Меха баяна сдаются с тихим стоном.
НИЖЕ, ВО ДВОРЕ: Ребека стоит у подъезда, задрав голову. Она видела его на балконе. Слышала музыку — рваную, неровную, с ошибками. Но в последних тактах — она не знает, как это описать — что-то изменилось. Воздух изменился. Она не улыбается. Просто стоит и смотрит вверх. Павел смотрит вниз. Их взгляды встречаются на расстоянии трёх этажей.  Просто молчаливое признание: я тебя вижу. Павел разворачивается и уходит с балкона. Дверь за ним закрывается. Ребека стоит во дворе ещё несколько секунд. Потом опускает голову и идёт прочь. Её шаги гулко отдаются в пустом дворе.
ЧЁРНЫЙ ЭКРАН. ЗВУК: Последний аккорд «A Remark You Made» — тот самый, чистый, который получился у Павла на балконе. Он повисает в тишине секунду-две. Обрыв. Тишина.


ПЛАТФОРМА ЖД ВОКЗАЛА «КРАСНОДАР-1» — ДЕНЬ
Осень 1990 года. Промозглый ветер. Массивный силуэт вокзала в стиле сталинского ампира с высокими пилястрами и арками стоит в серой дымке, словно декорация к спектаклю, который уже не идёт.
На перроне: новая жизнь и старая очередь. Кооперативные палатки с «аудио- и видеокассетами», плакаты кооперативных банков. На перроне — группа мужчин в ватниках, с вещмешками. Их не пускают к вагону поезда «Симферополь — Баку». Проводник, отпихивая наседающую толпу, кричит: «Куда без бакинской прописки прёте? Город закрыт, после подрыва под Краснодаром военные всех без пропуска с поезда снимают!»
На стене у дверей — старый плакат «СССР — единая семья», поверх которого кто-то наклеил свежее, от руки написанное объявление: «Сдаю комнату. Русским».
У киоска «Пиво-воды» — мужчина в выцветшей кепке. Тот самый. Теперь он продаёт тарань из ведра — связками, десятками, вяленую до звона. Он то и дело косится по сторонам, высматривая дежурный патруль линейной милиции. Рядом с ним — пустой ящик, перевёрнутый, на нём сидит кот.
МУЖЧИНА В КЕПКЕ (первому покупателю, не глядя)
Склад закрыли. Теперь — рыба. Рыба не врёт. Посмотри на просвет — если спинка янтарная, значит, правильный посол. В глаза посмотри — пустые. Вот и у людей сейчас такие же.
(берёт деньги, протягивает связку. Покупатель уходит)
Подходит второй покупатель.
ПОКУПАТЕЛЬ Почему она такая худая?
МУЖЧИНА В КЕПКЕ (второму, вдруг громче, чем нужно, будто объясняет не ему)
Потому что вяленая. Тарань — рыба мудрая. Знаешь почему? Высушили — и молчит. А живая взбрыкивается.
(смотрит на мужчин у вагона «Симферополь — Баку», затем переводит взгляд на покупателя)
По перрону идут пассажиры, полы пальто развевает ветер. Среди них — ИГОРЬ МОИСЕЕВИЧ КЛЯМКИН (49). Тот же пиджак, но теперь пуговица верхняя застёгнута, галстук ровен. Портфель — всё тот же, но замки не трещат: не набит.
Клямкин замедляет ход и останавливается у дверей вокзального здания, ведущих с путей внутрь. Он поднимает глаза на вывеску «КРАСНОДАР-1», закреплённую над выходом с перрона. Буква «Р» в ней теперь не просто облупилась — её небрежно закрасили белой краской, и она смотрится ещё жалче, как заплатка на старом пальто.
Клямкин смотрит на вывеску. Улыбается — горько, но уже не с отчаяния.
КЛЯМКИН (тихо, себе) Здесь знают лучше, кем мне быть. Теперь — проверим, знают ли там.
Он отходит к скамейке. Садится. Кладёт портфель на колени, а старый кожаный футляр с вышитой буквой «Л» — прячет во внутренний карман пиджака. Достаёт из портфеля «Комсомольскую правду» — на первой полосе: «Лужники. Последний концерт Виктора Цоя». Смотрит на фото. Перелистывает. На третьей: «500 дней: программа или утопия?» — таблица, график, лицо премьера в очках. Смотрит. Проводит пальцем по линии графика — она идёт вниз, потом вверх, потом обрывается вопросительным знаком. Убирает палец. Складывает газету. Кладёт в портфель.
Затем достаёт листок бумаги и ручку. Пишет. Не торопясь, выводя каждую букву, как человек, который больше не боится зачёркивать.
КЛЯМКИН (читает вслух, тихо, голос ровный)
«…я больше не вправе требовать от тебя того, чего не даю сам. Но сейчас я возвращаю тебе право, которое когда-то отнял — право не знать. Не ждать звонка. Не искать оправданий. Краснодар научил меня терпению, но не научил прощать. Этому я ещё должен научиться. И начну с того, что прощу себя. За то, что медлил. За то, что лгал тишиной. За то, что не сказал всего, пока наше «потом» ещё не стало «никогда».»
Он отрывает листок. Складывает. Вкладывает в конверт — простой, белый. Не запечатывает. Кладёт на колени, поверх портфеля.
Из здания вокзала выходят ПАВЕЛ (21) и РЕБЕКА (20). Павел разительно изменился. На нём — добротная синяя ветровка, потёртые джинсы Levi's. Через плечо — небольшая спортивная сумка Nike. В нём нет прежней суетливости; он идёт твёрдо.
Ребека выделяется на фоне серой толпы, но не крича об этом. На ней — простое, но явно заграничное платье из тонкой шерсти и аккуратная европейская обувь. В руках — белый пакет «Берёзка».
Они идут по платформе, пробираясь сквозь гул вокзала. Павел говорит ровно, по-деловому, Ребека — почти шёпотом, но этот шёпот слышнее криков толпы.
ПАВЕЛ Ты не сказала папе.
РЕБЕКА (шёпотом, напряжённо) Я не сказала папе, потому что папа спросит про свадьбу. А я не знаю, что ответить.
ПАВЕЛ Не знаешь или не хочешь?
РЕБЕКА Я не знаю, Павел. Между «не хочу» и «не знаю» — пропасть. Есть разница. «Не хочу» — это уже решение. А «не знаю»... это туман.
Она замолкает. Павел бросает взгляд на табло, Ребека — на часы. Она на секунду задерживает взгляд на группе мужчин в ватниках, которых не пускают в вагон, и тут же отводит глаза, словно увидела что-то пугающе знакомое. Останавливается.
ПАВЕЛ Двадцать минут. Третья платформа. Пойдём.
РЕБЕКА Ты уверен, что билеты взял?
ПАВЕЛ (с ироничной усмешкой) Третий раз спрашиваешь. Взял. Как ты и просила: плацкарт, нижние... только через вагон друг от друга.
РЕБЕКА (резко останавливаясь) Я не хотела через вагон. Я хотела рядом.
ПАВЕЛ Рядом не было. Спекулянты всё скупили, я и эти чудом перехватил.
РЕБЕКА (бережно берёт пакет «Берёзка» в другую руку) Мама будет рада. Ей пятьдесят... Она всегда находит повод для радости. А папа…
ПАВЕЛ А папа спросит про свадьбу.
РЕБЕКА (тихо, но с какой-то твёрдостью) Помнишь старую мудрость? «Хочешь рассмешить Бога — расскажи ему о своих планах». Но если подумать, Паша, Его смех — это ведь тоже благословение. Давай сначала разделим эту улыбку на двоих... а уже потом подумаем.
Павел замирает. Рука, сжимавшая билеты, бессильно опускается. Он отворачивается к путям, где в мареве дыма дрожат контуры тепловоза.
ПАВЕЛ (глухо) Ребека. Мы ведь уже об этом говорили.
РЕБЕКА Нет. Ты говорил. Я слушала. И молчала. Потому что молчание — тоже ответ. Но бабушка говорила: «Правда ранит, но ложь убивает». А я думаю — лучше сладкий пирог. Мама всегда говорит: вишнёвый пирог должен быть с косточками, чтобы не слишком сладко.
Она подходит к нему ближе, так что её плечо касается его рукава. Павел не отступает, но и не приближается — застыл.
РЕБЕКА (тихо, но твёрдо) Я не прошу ответ сегодня. Я прошу — не отвечай сегодня. Просто послушай, как папа читает стихи наизусть — плохие, но свои. А потом… потом поедем обратно. И ты скажешь.
ПАВЕЛ Скажу что?
РЕБЕКА Что хочешь. Даже «нет». Но скажешь — глядя мне в глаза. А не в сторону, как сейчас.
Павел молчит. Издалека доносится глухой, протяжный гудок поезда. Ребека отступает на шаг. Улыбается — просто, по-детски, стирая всё минутное напряжение.
РЕБЕКА Пойдём. Наш поезд через двадцать минут.
Они идут вдоль платформы. Мимо мужчин у вагона «Москва — Баку», которые теперь сидят прямо на своих вещмешках, оцепенев от безысходности, как серые изваяния. Ребека замедляет ход и останавливается. Смотрит на них, затем — на Павла.
РЕБЕКА (тихо) Мой дед уехал из Одессы в тридцать седьмом. В Краснодар. Думал, спасётся. Не спасся — просто остался. С вещмешком. Тоже — не пустили в вагон.
ПАВЕЛ Ты никогда не говорила.
РЕБЕКА И не говорила бы. Но сегодня — день, когда говорят.
Она идёт дальше. Павел смотрит ей вслед, переводя взгляд на мужчин в ватниках. Внутри него что-то щелкает. Он резко останавливается, перехватывает руку Ребеки и забирает у неё пакет «Берёзка». Она оборачивается, удивлённо приподняв брови.
РЕБЕКА Что ты делаешь?
ПАВЕЛ Маме — целый. Этому — половина.
Он запускает руку в пакет, достаёт тяжёлый, завёрнутый в пергамент пирог. Быстро разворачивает пергамент и с сухим хрустом отламывает кусок пирога. Он протягивает сочную половину пирога ближнему к нему мужчине. Тот поднимает усталые глаза, берёт выпечку обеими руками и коротко кивает, не улыбаясь. Павел кивает в ответ. Заворачивает оставшуюся часть обратно в пергамент, убирает в пакет и догоняет Ребеку.
Павел возвращает ей пакет. Ребека берёт его, но вдруг её взгляд падает на скамейку у стены вокзала. Она замирает на полушаге. Павел оборачивается, чувствуя её оцепенение.
На скамье сидит Игорь Моисеевич Клямкин.
РЕБЕКА (шёпотом) Профессор...
ПАВЕЛ (следуя за её взглядом) Где?
РЕБЕКА (уже громче, с чистой радостью) Игорь Моисеевич!
Клямкин поднимает глаза и видит их. На его лице на мгновение проскальзывает неуверенность, которая тут же сменяется чем-то тёплым, почти отеческим. Он медленно встаёт со скамьи, оставляя портфель и конверт.
КЛЯМКИН Ребека. Павел.
Они подходят ближе. Повисает короткая неловкая пауза — три человека, которым больше не по пути посреди шумного перрона. Клямкин чуть принюхивается, улавливая идущий от пакета запах ароматной выпечки, и переводит взгляд на Ребеку.
КЛЯМКИН На юг?
РЕБЕКА В Сочи. К маме. У неё день рождения, пятьдесят лет.
КЛЯМКИН Пятьдесят... Хороший возраст. Время, когда мир ещё способен удивлять.
РЕБЕКА (смеётся — звонко, неожиданно для самой себя) Она всегда удивляется и радуется, когда к ней приходят, приезжают.
КЛЯМКИН (задумчиво глядя на пакет, из которого пахнет сдобой) Везёте ей какой-то особенный подарок? Прямо с пылу с жару?
РЕБЕКА Мама не любит вещи в обертках. Ей ценны люди, которые к ней приходят. Наш приезд — и есть её главный подарок. А пирог... пирог — это так, к чаю.
КЛЯМКИН (усмехается) Сейчас всё чаще любят не тех, кто приехал, а то, что привезли.
Клямкин переводит взгляд на Павла.
КЛЯМКИН А вы… к кому?
ПАВЕЛ К её матери.
Пауза. Клямкин смотрит на них — не оценивая, а складывая. Как человек, который долго собирал мозаику и теперь видит, что она наконец-то держится сама, без клея.
КЛЯМКИН А я — в Москву. Структура, которую мы строили годами, требует демонтажа не только на бумаге, но и в жизни. Решил, что честнее будет… разделить имущество и смыслы.
РЕБЕКА (чуть прищуриваясь) Демонтаж — это всегда пыль, грязь. И куча обломков, о которые ранишь ноги. Но вы не переживайте, Игорь Моисеевич. Это значит — наконец-то увидеть небо, которое этот потолок заслонял. (Она внимательно всматривается в его усталое лицо) Звучит, как решили начать с развода?
КЛЯМКИН (вздыхает) Да. С развода, с переезда, с прощания с иллюзиями. С того, чтобы перестать быть функцией, строчкой «Михайлович» из штатного расписания — и стать просто человеком. Самим собой.
ПАВЕЛ (сдержанно, но с лёгкой горчинкой) Звучит как перестройка в отдельно взятом человеке. Только вот, профессор, вы уезжаете в столицу. А мы остаёмся здесь. И у нас своя перестройка…
РЕБЕКА (резко, с вызовом) Не говори за меня, Павел. Я ещё не решила, что строить.  Может, я хочу не дом, а шатёр — чтобы быстро собрать и уехать  в любую минуту.
Павел вздрагивает. Он хочет огрызнуться, но сдерживается, лишь крепче сжимает челюсти. Клямкин наблюдает за этой вспышкой с отстранённым, мудрым интересом.
КЛЯМКИН Вы оба правы. Дом – это не стены. Дом – это то, что остаётся, когда всё рушится. (он смотрит на Ребеку)
КЛЯМКИН Ребека, ты как-то говорила, что собираешь мозаику из осколков. Так вот, она держится не на клею. Она держится на твоей готовности пересобирать её заново. Каждый божий день.
РЕБЕКА (усмехается, но её глаза блестят) Это вы сейчас про Павла?
ПАВЕЛ (вмешивается, его голос звучит глухо и твёрдо) Да хватит вам, профессор. Мы не на кафедре, мы на вокзале. (он сглатывает, нервно перехватывает ручку сумки). Вы правы, всё летит к чертям. И я... я тоже ломаю себя, перестраиваю. Но помните, вы как-то сказали: «не надо бояться ошибок»? Так вот, я боюсь, Игорь Моисеевич. Впервые в жизни мне по-настоящему страшно ошибиться.
Ребека молча подходит к нему со спины, кладёт ладонь на плечо, бережно поправляет воротник его куртки — жест глубоко заботливый и одновременно собственнический. Павел замирает под её рукой.
РЕБЕКА (мягко, почти невесомо) Ты боишься ошибиться во мне, Паш?
ПАВЕЛ (не оборачиваясь) Я боюсь, что ты ошибаешься во мне.

КЛЯМКИН (вмешивается тихо) Знаете... Настоящая трагедия — это не когда ты погибаешь сам, а когда ты не сдвинул с места то, что был должен и мог.  (переводит взгляд на Павла) Вы — смогли. Сдвинули этот застрявший воз, а теперь испугались последствий. Это нормально. Это и называется ответственностью. (смотрит на часы) Ну, мне пора.

Клямкин поднимает с лавки портфель, а конверт убирает во внутренний карман пиджака. На секунду задерживает руку — достаёт из внутреннего кармана кожаный футляр с вышитой буквой «Л» и тихо кладёт его на пустую скамейку.
Павел и Ребека провожают его взглядом.
ПАВЕЛ (вдруг, громко) Игорь Моисеевич!
Клямкин оборачивается.

КЛЯМКИН Да?

ПАВЕЛ (после паузы, спокойно и честно) Спасибо. За то, что не соглашались со мной. А потом — услышали.

КЛЯМКИН (с легкой улыбкой) Мы — не то, что с нами случилось, Павел. Мы те, кем решаем стать. Ты продолжаешь играть. И это — неплохо. Главное — не забыть, ради чего ты здесь и сейчас.

ПАВЕЛ Но вы так и не доказали ничего.

КЛЯМКИН (усмехается) Я и не собирался. Ты сам говорил: поверишь, когда докажу. А я ответил: верить или нет — это твоя ответственность.

ПАВЕЛ И я не поверил.

КЛЯМКИН Каждому воздастся по его вере, Павел. Так что ты сначала семь раз подумай, во что именно верить.

Где-то у перрона тяжело вздыхает и лязгает тормозами состав. Клямкин поворачивается к путям, делает шаг и останавливается. Не оборачиваясь:

КЛЯМКИН Импровизируйте. Но в унисон.

Он идет к вагону. Проводник забирает билет. Клямкин исчезает в дверях.

ВАГОН ПОЕЗДА — ДЕНЬ
Поезд трогается. Клямкин садится у окна. За окном — жёлтая осенняя Кубань. Портфель на коленях, конверт в руке. Не машет. Просто смотрит. Или — не смотрит, а смотрится в стекло. В отражение Павла и Ребеки, стоящих на платформе.
Машинально тянется к внутреннему карману пиджака, где только что был футляр. Находит пустоту. Останавливается. Улыбается — почти незаметно. Кладёт конверт на столик. Достаёт из портфеля фотографию — молодая женщина, улыбается. Кладёт фотографию на конверт. Как будто они едут вместе. Или — как будто прощаются.
НАТ. ПЛАТФОРМА ЖД ВОКЗАЛА — ДЕНЬ
Поезд уходит. Ребека поворачивается к Павлу. Он стоит, глядя на уходящие вагоны. На его лице — не улыбка, не грусть. Что-то третье.
РЕБЕКА Пойдём? Наш поезд с третьей платформы.
ПАВЕЛ (вперёд, не глядя) Ребека. Ты помнишь, что я сказал тогда? Про выживших?
РЕБЕКА Помню. «Выживает тот, кто умеет считать».
ПАВЕЛ Я ошибался тогда. Помнишь, у Бердяева — мы либо святые, либо тати? А я застрял посередине. Разбойник со свечой за пазухой. Всё выгоду искал, углы сглаживал... А выживают ведь не те, кто копит. Выживают те, кто способен всё потерять — и начать всё сначала.
Он оборачивается. Смотрит ей в глаза.
ПАВЕЛ Помнишь Чичикова? Он скупал мёртвые души. Я ведь тоже всю жизнь торговал — пластинками, джинсами, надеждами. Но Чичиков хотя бы точно знал, какую липу берёт. А я торгую настоящим, живым, за которое мне в любой момент может быть предъявлен счёт.
Он берёт у неё пакет в левую руку. Правой — достаёт из кармана билет. Смотрит на него. Перекладывает в левую руку, рядом с пакетом. Правой — берёт её руку. Они идут к другой платформе.
Ребека невольно кладёт руку на живот. На мгновение. Убирает. Павел видит. Не оборачивается. Но рука в его руке сжимается сильнее. Он идёт медленнее, подстраивается под её шаг.
Они уходят по платформе. Мимо вывески «КРАСНОДАР-1».
РЕБЕКА Знаешь, мне эта «Р» даже нравится. Она как мы — закрашена поверх шрамов, но держится.
ПАВЕЛ (усмехается) Изменилась, значит?
РЕБЕКА Пересобралась. Как мозаика из осколков.
ПАВЕЛ Знаешь, что я вижу? Я вижу, что её закрасили. Но она всё равно «Р». Просто — белая. Белая «Р» — это тоже «Р». Просто — другая.
Ребека молчит. Смотрит на вывеску. Затем достаёт из сумочки смятый клочок бумаги. Протягивает Павлу.
ПАВЕЛ (берёт, в замешательстве) Что это?
Ребека не отвечает. Только смотрит на него.
Павел разворачивает бумагу. Читает про себя. Его пальцы медленно сжимают листок.
ПАВЕЛ (тихо, голос меняется, читает с листка)
Пускай в мелодии фальшивят басы,
И рушатся прогнившие своды внутри, —
Но белой краской на обломках страны
Любовь рисует свои витражи...
Он поднимает взгляд на Ребеку. В его глазах — тихий восторг перед тем, насколько глубоко она его понимает.
ПАВЕЛ Когда ты это написала?
РЕБЕКА (тихо) Когда поняла, что мы едем не просто так.
Они идут дальше. Мимо ларька с таранью, где мужчина в кепке смотрит им вслед. Рука в руке. Пакет «Берёзка» в другой.
МУЖЧИНА В КЕПКЕ (вслед, тихо) Обувь та же. Походка другая, увереннее. Видать, разбогател. Или — просто вынул камень из кармана. Люди так делают. Редко.
Он переводит взгляд на пустую скамейку, где минуту назад сидел Клямкин. Подходит, берёт в руки оставленный им старый кожаный футляр с вышитой буквой «Л». Вертит в руках, разглядывая потёртую «Л».
МУЖЧИНА В КЕПКЕ (себе) Очки оставил… Как теперь ехать-то будет? Как тарань  — глаза пустые, зато спинка янтарная.
За спиной у них — вокзал. Сталинский ампир, пилястры, огромные вокзальные часы на фасаде. Часы бьют время. Звон — тяжёлый, как сердце старого мира.
Шаги по платформе, часы, далёкий гудок. И тишина. Павел и Ребека идут молча. Она прижимается к нему плечом. Он — не отступает.
Павел отпускает руку Ребеки и вдруг тихо начинает насвистывать. «Осенние листья». Сложный, свободный джаз. Ту самую музыку, которую он когда-то пытался играть на баяне, и у него получался лишь мертвый марш. А теперь он просто насвистывает её, вольным дыханием. Глаза широко открыты. Он смотрит на неё. Прищуривается, как тогда, когда играл с закрытыми глазами.
Они уходят. Вокзал остаётся. Скамейка пуста.
ЧЁРНЫЙ ЭКРАН.
ЗВУК: Далёкий, едва уловимый гудок поезда. Потом — тишина. Потом — шаги по платформе, где уже никого. Кроме мужчины в кепке. Который смотрит на пустую скамейку. На футляр. И тишина. И стук сердца. И напев, который уже не слышен, но ещё звучит.

Продлжение следует.