Как бы да, но - нет!

Муж Антон не очень понимал это Танино желание учиться и учиться пению, дОльше и дАльше: черти что, фигня какая-то затянувшаяся. Жена на эстраду, что ли, собралась? Или бредит труппой Большого театра? Типичный бабский каприз, как говорится – понесли сандали Митю, сорвало тетку с резьбы! В доме дел невпроворот, сама же Таня ему на это жалуется, при этом сама тут же шасть – петь ей, видите ли, приспичило, как девочке. Ну, и пела бы дома, если ей так это нравится. Он тоже в ванной поет, особенно если настроение хорошее. Или вон у как у других, нормальных, людей: купили караоке, приперло тебе попеть – бери да пой, хочешь – Кадышеву, хочешь – Битлз. И ходить при этом никуда не надо, разве только из комнаты в кухню, если ноги затекли. Двое детей у бабы, а она туда же, как в детстве – «драмкружок, кружок по фото, а ещё мне петь охота»!
Но с женой надо аккуратно, нервная она стала – жуть, да и он не тиран и не деспот, чтобы «запрещать-не пущать», стуча кулаком по столу. Надо убедить ее как-то, аргументировать – она неглупая, вообще-то, со временем и сама все поймет.
– Ты, Танюш, конечно, можешь учиться чему угодно, кто ж тебе запретить может. Но я, честно, не понимаю этих страстей с какими-то курсами, еще одним дополнительным образованием и другими излишествами. Взрослая тетя уже, замужняя женщина, дел дома за гланды, откуда столько времени то? Дома учись. Сейчас по интернету медведя можно научить на велосипеде кататься, а не то что петь. Зачем куда-то ездить для этого обязательно, деньги платить, от семьи себя отрывать?
Таня напряглась. И муж это сразу почувствовал, такая от нее волна сопротивления пошла. И затосковал сразу: Антон не любил, чтобы дома неровно было. Дома должно быть тихо, уютно, пахнет корицей, милые воспитанные дети, и чтоб все пуговицы на своих местах, а не слушать бессмысленные распевки из соседней комнаты или ждать жену по вечерам с курсов, отбиваясь от приставания изнывающих без мамы детей.
Так и есть, у нее целая речь «против» заготовлена. Это теперь быстро не кончится, и зачем он только начал. Пропал обеденный перерыв.
– Я тебе миллион раз уже говорила, я задыхаюсь в этой конторе. Эти бессмысленные перекладывания бумажек туда-сюда, с которыми и мартышка справится. В правую кучку – с печатью, в левую – без печати, в среднюю – с ошибками. Я с ума схожу от мысли, что проведу за этим занятием всю свою жизнь. А учеба… Ты сам посчитай, сколько мне на это времени-то осталось? Туда-сюда и я уже старуха, пора будет не петь учиться, а носки штопать.
Танино недовольство работой Антон всегда злило: не так-то просто было организовать жене тепленькое местечко рядом с домом!  Какая она все-таки неблагодарная. От жены это особенно обидно. Когда-то спасибами захлебывалась, а теперь его же, благодетеля, носом тычет в то самое доброе дело. Быстро она переобулась, конечно….
– Ты, милая, как-то уже определись: ты кто? Целеустремленная карьеристка? Несостоявшаяся звезда российской эстрады? Или все же заботливая жена и мать двух детей? Сама же не раз говорила как ты нас любишь! Не надо сказок только, что все это можно совмещать. Нельзя, любимая, нельзя совмещать. Как это у классика? В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань. Давай не будем вилять и ты уже признаешься, что выбираешь не нас, а себя, любимую.
– У тебя есть какие-то претензии к тому, как я веду дом, ухаживаю за семьей? Тебя разве не ждет вкусный обед, когда ты приходишь домой? Или, может, ты вынужден носить рубашки с оторванными пуговицами? Или, опять же, дети плохо учатся? А ведь они не только учатся, они еще и спортом занимаются, и небезуспешно: Игорь недавно выиграл очередной шахматный турнир, Ира отлично танцует, тоже соревнования выигрывает!
Таня была уверена в своих аргументах: возразить ей мог только совсем уж несправедливый человек. Антон хоть и был слегка тираном и домостроевцем, но несправедливым все же не был.
– Ну и давай разберем, что со всем этим обозом будет, если ты бросишь свою уютную конторку, свое прекрасное «болотце на полставки». И пойдешь в певицы, учиться-стремиться и все такое.
– Болотце! Именно! Прекрасное слово – болотце! И я – жаба на этом болотце! Не надо мне внушать будто у всего есть преимущества, даже у моего болотца.
Антон улыбнулся и примирительно притянул жену к себе – ему пора было возвращаться на работу, а возвращаться в офис в плохом настроении он не любил. Да и так-то сказать, все равно всё будет так, как он скажет, пусть жёнушка пошумит иногда, пар выпустит.
– Ты не жаба, любимая моя! Может, ты просто царевна-лягушка? Моя самая наилюбимейшая царевна-лягушка! Ты – опора нашей семьи. Без тебя мы все зачахли бы и захирели. Дети ходили бы неучами и сопли на кулак наматывали, а я, как человек рассеянный с улицы Бассейной, щеголял бы в разных носках и без здоровья совсем. Или у Маршака про здоровье ничего не было, только про «вместо шляпы на ходу он надел сковороду»? Не помню.
Не переставая обнимать Таню, он посмотрел на часы:
– Ого! Я так на совещание у коммерческого опоздаю! Танюш, любимая, ну, прости! Вечером договорим! Все, спасибо, как всегда – нереально вкусно. Вкусно и со вкусом, каламбур, гы! Люблю, целую! Помни: любящий муж и отличные дети – главное богатство настоящей женщины. Пой дома, а мы послушаем и похлопаем!
Он чмокнул ее в щеку, впрыгнул в ботинки и, прихватив куртку с шарфом, – в лифте все можно успеть натянуть! – толкнул дверь, как всегда, чуть прижав ею коврик и не дав двери закрыться до конца.
Таня вздохнула, встала со стула и пошла навести порядок в прихожей: вытащить и вернуть на место коврик, расправив и уложив его полосками строго поперек коридора – именно так создается уют в доме, мелочами. Ну, и подмести заодно. Черт его знает, откуда домочадцы несут столько песка в дом. Будто не в Москве живем, а на средиземноморском пляже.
Но сначала полюбоваться, еще раз подержать заветную бумажку в руках, погреться после холодка, который каждый раз пробегает между нею и мужем после разговоров про ее хобби. «Дано Татьяне Автандиловне Бороховец в том, что она прошла курс «Вокал для любителей: учимся петь правильно» при Российской Академии Музыки имени Гнесиных». Синий коленкор, золотое тиснение, выглядит солидно! Эх, не понимает ее Антон. Но, по правде, сказать, понять, чего ей стоило дополнительное образование при наличии двух детей, хозяйства, мужа и работы в режиме 5/2, пусть и неполный рабочий день, могла бы только такая же загруженная жизнью жена, мать и сотрудница одного из миллионов московских учреждений, подумалось Тане. Тут, в столице, у нее таких понимающих подружек мало. Или петь, или дружить – дружба много времени требует, а у нее его совсем не осталось.
Все эти препирательства с Антоном, регулярные у них в последнее время, ведь они из-за чего? Первые курсы при Гнесинке он еще как-то перенес, хоть и бурчал. Но как только Таня завела разговор о продолжении обучения – взвился, и пошли вот эти разборки бесконечные. Теперь так получается, что запрет на эти курсы Антон уже выдал, а она, Таня, теперь пытается выпросить, выторговать, выскулить у него разрешение этот запрет нарушить. Ну, то есть, четко сверху вниз, начальник и подчиненный. Это Таня отчетливо видела и понимала. И обижало ее это очень сильно, как бы отдельно от запрета на учебу, дополнительно. Типа, два раза больно: и учиться дальше хочется, и быть полноправным членом семьи, и оба пункта важнее.
Таня попыталась вспомнить как давно это у них произошло, такое вот разделение на начальник-подчиненный, и не могла вспомнить. Не всегда так было, это точно. Но сейчас это именно так, она уверена.
Болотце, ишь, слово-то какое хорошее для ее работы. Оно, болотце это, у нее, и правда, было уютным. И рядом совсем, через два двора. Что такое ходить на работу пешком, да еще и так близко – поймут и оценят только москвичи, с их вечными пробками, давками и половинами жизней, проживаемых в пути. Ну, или жители других каких городов-миллиоников: транспортные проблемы больших городов постепенно становятся общими для всей страны.
В ее болотце одни сплошные плюсы, если по-честному разобраться. И зарплата белая, и начальство понимающее, невредное, и рабочий день у Тани с утра и до обеда, на полставки работает. И, в общем, денег им хватает: Антон в своем корпоративном монстре получает вполне достаточно, чтобы вся семья не нуждалась. И живут они в достатке: квартира москвичу Антону досталась от вовремя умершей прабабки, кредит за новую машину они уже почти выплатили. Минимум три поездки на отдых в год всей семьей: зимой, приурочив поездку к новогодним праздникам, в Уржумбейск, на ее родину, навестить мать. Потом летом – к Антоновым родителям, которые перебрались под Туапсе уже достаточно давно, когда врачи посоветовали свекру переменить гнилой московский климат на что-то более теплое и полезное. Ну, и разок в год – обязательно за границу: то покататься на лыжах в каком-нибудь комфортном местечке, то поплавать вдоль длинных вечнолетних пляжей, то с детьми по музеям походить, города другие увидеть. И правду сказать, что ей не так-то? Не зажралась ли она?
Таня вернулась на кухню, присела на стул. Дел на сегодня было намечено много, два часа у нее для себя самой всего, дальше надо за Ирочкой в школу и потом через пол-Москвы с ней, с двумя пересадками, на танцы. Анна Кирилловна, тренер дочери, не любит опозданий.
Нет, она точно не зажралась. Таня так уверенно ответила себе на этот вопрос, что даже головой из стороны в сторону покачала, будто Антон еще не ушел и сидел напротив нее, продолжая надоевший обоим разговор. Есть тело, есть душа. И если тело живет в холе и неге, это вовсе не значит, что и душа сыта и ничего ей не хочется. Ведь она способна на большее, не все же ей коврик придверный полосками поперек разворачивать!
Когда же ее жизнь превратилась в набор функций? Принеси, унеси, убери, помой, забери, отвези, привези, подожди, приготовь… Не то чтобы она не любила готовить, убирать и возиться с детьми. Но ведь, получается, это все не для себя. В этот момент, как всегда, стоило ей дойти до вот этого места в рассуждениях, про «для себя – не для себя», ей становилось ужасно стыдно. Будто кто-то мог ее подслушать и осудить. Будто кто-то смотрит из-за угла за этим дележом и осуждает ее за эгоизм и себялюбие. Что значит «для себя-не для себя» – ей муж и дети чужие, что ли, не часть ее самой? Но шевелится какой-то червячок внутри, покою не дает и ноет про «мало, мало»…
А ведь у нее, между прочим, высшее образование! Университет в соседнем с Уржумбейском Тарабарске, филологический факультет, и на твердую «пятерку» защищенный диплом по теме «Значение точки с запятой в поэме Александра Трифоновича Твардовского «Василий Теркин»»! Она снова поморщилась, вспомнив, как каждый раз обидно смеется Антон, когда слышит про Василия Теркина. Она, что ли, виновата, что именно такую тему ей дала Магда Карловна, ее университетская научная руководительница?! И да, она еще и пела в студенческом театре. Да так, что зал после каждой ее песни взрывался аплодисментами.

Когда они с Антоном поженились – ей все девчонки завидовали, и в Уржумбейске, и в Тарабарске. Еще бы: москвич, красавчик, не женат и никогда не был, явно при деньгах – тот самый принц на белом коне, о котором мечтает любая провинциальная девчонка. Мечтает-то любая, а принцев на всех не хватит, думала тогда Таня. Вот, один такой появился – и ей достался! Хотя она такая красивая девушка была, любой бы соблазнился: натуральная блондинка, с голубыми глазами, точеной фигуркой и милым, неконфликтным характером. А пела как! Их хоровичка, Севастьянова, называла ее «наш уржумбейский соловей». Девочка-подарок, девочка-мечта. И Антон ей очень нравился, и союз этот открывал ей новые двери, прокладывал новые дороги – всё вверх и вверх…
Она вспомнила, как приняли ее первый раз родители Антона, они еще в Москве тогда жили, не переехали на юг. Оба они, и свекор, Петр Витальевич, и свекровь, Анна Семеновна, видимо, ждали этой встречи с напряжением: знамо дело, провинциалка – поди, на московскую прописку позарилась! На их сыночка, принца, единственного, выпестованного-вылюбленного и уж точно не для какой-нибудь Золушки из Зажопинска выращенного. Но она развеяла их опасения: скромная, воспитанная, чистая девочка, глаз с сына не сводит, к родителям уважительная – то стул свекру будущему подвинуть, то помочь Анне Семеновне на стол накрыть. Они-то уж думали, таких не бывает, что все нынешние девушки как Антоновы однокурсницы: курят, матерятся и вся одежда у них с голыми пупками. Приняли они тогда невестку, полюбили. А уж когда детки пошли, внуки, один за другим, – и вовсе роднее родной она им стала. Видели они, не слепые: всю себя и даже чуть-чуть более невестка вкладывала в свою семью и ее процветание. Вот так правильно, вот так и должно быть, очень они такое одобряли. Испокон веку так было, пращуры наши так жили и нам завещали. У Тани про это было немного другое мнение, но кто бы ее спрашивал!

Вспомнилась Тане ее педагог по вокалу, мадам Желтопсовская, известная на весь Упжумбейск: когда-то мадам пела сольные партии в известном питерском театре, не жук чихнул. Мадам Желтопсовская была женщиной пожилой, одинокой, пенсии ей вполне хватало, учеников она брала с каждым годом все меньше, а стоили эти занятия с каждым годом все дороже – одно отлично компенсировало другое. Так что сам факт того, что она взялась Таню учить уже сам по себе говорил о том, что она Танин талант увидела и оценила.
Правда, женщина она была едкая, препротивнейшая, и на первом же занятии, безо всякой пощады и уважения к девичьей деликатности, провела с ней разговор.
– Милая девочка, давайте определимся сразу. Ваши деньги, конечно, дело хорошее, применение им я найду. Но человек я уже пожилой, мне заниматься просто за деньги не интересно. Мне интересен результат: подготовить из вас действительно крепкую певицу, чтобы вы потом с этим капиталом штурмовали столичный Олимп. Понимаете, о чем я? Как у вас дело с амбициями обстоит?
И она повернулась к Тане почему-то боком, как курица, и начала рассматривать ее одним глазом, чуть наклонив голову. «Как солдат на вошь», вспомнила Таня выражение покойного прадеда про такие взгляды. Тонкий нос мадам Желтопсовской был тонким, иссушенным временем, солнечные лучи, падавшие на него из окна, будто просвечивали его практически насквозь, заставляя розоветь как кроличьи уши. Выглядела она в этот момент очень страшно, так страшно, что Таня не могла смотреть на мадам Желтопсовскую прямым взглядом, а как бы взглядывала на нее мазками, осторожно и коротко. Казалось, что если она ответит сейчас на вопрос неправильно, скажет что-то невпопад – мадам клюнет ее своим острым носом и Тани не станет. Кровью, может, истечет или вспыхнет бенгальским огнем и исчезнет – кто его знает. Но что разговор этот не на жизнь, а на смерть – Таня понимала точно.
Таня попыталась уйти от прямого вопроса, на который как правильно отвечать – ей было непонятно. Решила двинуться навстречу Желтопсовской – вопросом на вопрос:
– Мадам, но вдруг меня потом не примут в театр? Я буду стараться, я буду работать изо всех сил и петь лучше всех в Уржумбейске, но это же не гарантия, что меня оценят в столице?
Несмотря на юный возраст и совершенно зефирную внешность, Таня была очень неглупой девочкой.
– Может и так статься, отчего же нет, – согласилась Желтопсовская, сморгнув некоторую Танину невежливость и хитрость, но продолжая наступать. – Но это уж я разгляжу, поверь мне: ты не доработала или карта не так легла. Ты за себя, девочка моя, ответь, отработай. А это пахота, дорогая моя, и очень серьезная. Ты точно к ней готова? Потому что «Чижик-пыжик» на дружеских посиделках это не ко мне. У меня дорого и до седьмого пота. Тебе это точно надо?
Мадам Желтопсовская даже не понимала, какой музыкой для Тани звучали эти слова. Девушке так хотелось чем-нибудь гореть и чего-нибудь достигать, и чтобы если цели – то обязательно великие! Признать в этом возрасте, что у тебя нет никакого таланта, а просто какие-нибудь жалкие способности – это ведь совершенно невозможно! Хотелось претерпевать и срывать ногти до мяса, взбираясь на сверкающую вершину, на меньшее Таня была не согласна.

Наверное, надо чаю себе налить. Понятно уже, что ничего из намеченного, ни погладить, ни стирку зарядить, она не успеет, да и не хочется что-то совсем. Полчаса из отведенного на домашнюю суету времени уже прошли, еще час и пора стартовать за Ирой. В принципе, полтора часа – это довольно немало, это огогошеньки сколько можно успеть. Но руки как-то опускаются, общее состояние нестояния и тоскливо на душе. Совсем непонятно как быть и как правильно, очень маетно и страшно на душе.
Таня провела рукой по идеально чистой поверхности стола, щелкнула кнопкой электрического чайника: раз уж так странно день покатился, хоть чаю нормального выпить, не из пакетика. Вот хоть того, с чабрецом, из подарочной коробки. Свекровь прислала из Туапсе, с их местными травками. Что значит не фабричный: пахнет даже сквозь упаковку, стоит только дверцу подвесного шкафчика открыть.

С Антоном они тогда все это часто обсуждали. Договорились вполне четко: сначала Антон до своей вершины лезет, а потом – она, Таня. Ему важнее и первее надо: он мужчина, он – кормилец семьи. А она – женщина. Ей детей рожать и гнездо вить. Так что все отлично выходило, и расчеты у них были правильные: пока Антон зарабатывает им на жизнь и строит карьеру, Таня как раз рожает детей. А уж потом, как дети чуть подрастут и семья их на ноги встанет – подойдет и Танина очередь состояться. Антон подставит ей плечо и поможет, он ей тогда это твердо обещал.
Таня тогда четко видела свое будущее с Антоном, будто ей кино показывали: большая квартира с пышными шторами, милые дети в колготках и шортиках поверх них, ее муж, в очках и с газетой на диване (вообще-то у Антона было хорошее зрение, но со временем очки появляются у всех солидных людей!), а вот и она, Таня, едет на блестящем авто, спешит на собственный концерт в Большом театре.
Они поселились в Москве и все сразу пошло правильно и по плану: Антон грыз корпоративный гранит, а Таня вила гнездо. Родители с обеих сторон были счастливы, дети росли здоровыми и послушными, карьера Антона развивалась активно и строго вертикально. И теперь самое время, даже можно сказать – самый последний шанс и ей, Тане, состояться. Но муж теперь насмешничает, возражает когда она ему те их договоренности напоминает.
Что же, ей сейчас, получается, надо Антону вопрос ребром поставить: мы с тобой совсем не так когда-то договаривались? А если нет, то конфликт? Как-то даже глупо получается. Не дети чай, это у них там первое слово дороже второго, землю ешь что не соврешь и всё такое. А тут семья! Да и вообще: мало ли о чем в юности мечтается, какие обещания даются и планы строятся? Жизнь – она штука взрослая, мыльных пузырей не терпит. Давайте еще соловьиные трели вспоминать будем, под которые целовались. Не нужно путать мечты и реальность.

Так-то оно так, но покоя в душе не получается. Ей, Тане, это все не мыльные пузыри и не соловьиные трели! Она от своей мечты не отказывалась никогда! Просто она у нее не валялась на проходе и глаза никому не мозолила. Тихо лежала в шкафу, вместе с полотенцем с их венчания, ждала своего часа. Рядом с рукодельным плакатом на ватмане, с той студенческой весны, где она пела. Вверху звезда разноцветная нарисована, внизу – текст: «вокал – Татьяна Брюквина». Брюквина – это ее девичья фамилия.
Таня встала, пошла к шкафу, достала тот старый плакат. Вообще она часто его доставала, так, что руки сейчас его легко нащупали, даже не глядя в темноту. Она часто его доставала, оставаясь дома одна. Поглаживала бумагу рукой, мечтала. О будущей жизни и работе, когда-нибудь потом, после, когда ее очередь придет. Сейчашняя она, Таня, для мужа и детей. А следующая будет ого-го какая, как в кино: душа сначала развернулась, а потом обратно свернулась – вот такой будет Таня следующая!
Какая она будет, вторая эти жизнь? Во-первых, прочь эту бессмысленную работу, она ей как зайцу мандолина. Во-вторых, конечно же, пение. Сложные оперные партии, знаменитые партнеры, свет софитов, радость от аншлагов и гром аплодисментов. Что-нибудь этакое исполнить, креативное, на большой сцене, перед придирчивой московской публикой. Она когда в Гнесинке на курсах училась, от зависти умирала, почитай, каждый день: ничего же нет невозможного, оказывается! Можно не мечтать, а делать. Люди приезжают из маленьких точек на карте страны, совсем без образования, дома песни по радио разучивают. И потом рраз – аж дух захватывает: миллионные гонорары, партии в лучших театрах, график гастролей расписан на несколько лет вперед. 
Таня вполне чувствовала в себе потенциал: и она так сможет, и у нее талант, стоит только захотеть! Не даром мадам Желтопсовская с ней когда-то возилась и многому научила! Ей вспомнилось, как отметил ее талант Алексей Максимыч, главный дирижер Тарабарского оперного театра. Он однажды пришел на ее выступление… Ну, не совсем прямо на нее он, конечно, пришел, это студенческая «Весна» была, а у него племянник на географическом факультете учился. Вот и услышал ее, Таню, случайно, пока миниатюры с племянником в зале ждал.

Чайник, наконец, закипел. Таня встала, залила пучок травок в прозрачном чайнике, укутала его в вышитое полотенце. Пусть настоится немного. Так пахнет летом, даже сквозь полотенце!

Так вот, Алексей Максимыч  пришел, послушал, и потом, после окончания концерта, похвалил. Сказал, что для любителя она очень даже неплохо поет, есть вокальные данные. Вот! Есть данные! Сам главный дирижер! Профессионал! И признал! Она могла бы сейчас заниматься каким-то интересным, настоящим делом, строить карьеру певицы. Ей бы только помочь, подсадил бы кто немножко. А в ее талант не верил никто и никогда, даже родители – отправили на филфак вместо консерватории, где она потом и просидела пять лет на лекциях, слушала про семантику этюдности в прозе Пришвина. А могла бы уже тогда, сразу, петь… Хотя, честно сказать, немного все же помогали: деньги то на мадам Желтопсовскую давали, иначе какое бы ей, студентке, репетиторство.
Как Антон простого понять не может: теперь, когда ей перевалило за тридцать пять, она либо она вскочит на подножку уходящего поезда, либо надо уже забить на все мечты и согласиться на окончательную роль домохозяйки, и «босая с детьми на кухне». Таня честно выполняла свою часть обещанного – помогала мужу состояться, вкладывалась в семью. Но вот теперь подошло и ее время, как же Антон этого понять не может.

Как упоительно можно бездельничать, надо же, она даже и не знала. Все время бегом, все время давай-давай и быстрей-быстрей. Сколько уже так? А сколько Игорьку, пятнадцать? Ну, вот, значит, пятнадцать лет уже. Какой кайф это, оказывается: дел полно, а она вот так вот сидит и ни-че-го не делает, думу думает про смысл жизни, как героиня в каком-нибудь кино – «и нахлынули на нее воспоминания». Про чай, кстати, надо не забывать. Наверняка заварился уже. Она встала, взяла красивую «гостевую» кружку из тонкого фарфора, налила себе красно-коричневой ароматной заварки из чайника, чуть добавила кипятку. Поколебалась над сахарницей: нет, сахара не надо, только вкус испортится у напитка.

Но и детей жалко, если пойти собой заниматься – мысли продолжили свой бег. Куда их? Иркины танцы тогда надо похерить, это даже не обсуждается. Не будет никакая няня так убиваться по всем этим турнирам, прическам и платьицам. Не будет держать руку на пульсе, там поругать, тут похвалить, а вон там – пенделя волшебного отвесить партнеру и мамаше его, Аллочке-чумичке, для которой главное – ее Владик, он всегда прав и лучше всех, а если что не так, то виновата только и всегда Ирочка. А сам с ногами своими разобраться не может в пасодобле!
И вообще, сколько ж тогда наемного персонала надо держать? Няня Ире – это раз. Вернее, даже не няня, а гувернантка: не просто надо возить дочь туда-сюда, с танцев-на танцы, а еще и уроки с ней делать, за едой ее следить, настроением. Дочка получилась отнюдь не фея, как Таня: кость у Ирочки широкая, сама вся основательная, вылитая свекровь, Анна Семеновна, на ней лишние сто грамм веса смотрятся как три килограмма. А ведь она ребенок, ей шоколадку хочется, пироженко, картошку фри и другие вкусности и вредности. И тут Тане ох как юлить приходится, чтобы и отказать дочери, но и не расстроить: картошку не дать, заменить кислородным коктейлем, и сделать так, чтобы дочь типа сама такое решение приняла, иначе разревется, надуется, замолчит. Возраст трудный у девчонки, тринадцать скоро, а такие нагрузки – и в школе, и на танцах, тут у любого нервы ни к черту будут.
Игорь попроще, конечно, получился. Во-первых, мальчик, во-вторых, характер иной. Ой, повезет какой-нибудь девчонке с ним! Неконфликтный, тихий, задумчивый. Шахматист, одним словом. Но это и опасно: такие вот, тихие, от них не знаешь чего ждать. Всё внутри держит, сам себе вопросы задает – сам на них отвечает, лишнего слова не вытянешь. Это страшно, знаем мы таких. Потом бац – пошел и с крыши многоэтажки спрыгнул, от подросткового кризиса.
Таню передернуло от этой мысли как от холодного ветра, она даже посмотрела в сторону окна: не открыто ли? Хотя чего его открывать, зима все же, не май месяц. Тем не менее встала, поправила шторку, посмотрела раму – мало ли, может, забыла. Нет, закрыто.
Так, значит, по гувернантке Ире и Игорю. Это уже две гувернантки, у сына и дочери графики не совпадают, одной тут не обойдешься. Потом, какая-нибудь домработница – еда, порядок в доме, Антоновы бесконечные рубашки, от которых пуговицы отлетают, пятна появляются как по мановению волшебной палочки. Итого минимум трое.
Это что же, получается, что она одна троих замещает? Ничего себе! И неплохо справляется ведь, судя по результатам: муж с иголочки одет и всегда с диетическим питанием – наследственность нехорошая, предупредить легче, чем потом лечить, дети и учатся хорошо, и в своих увлечениях великолепные результаты показывают. Вот молодец она, Таня, точно молодец!
И самое главное, что обязательно надо решить, вот прямо заранее и сейчас, прежде чем в авантюры кидаться и свое, обещанное у Антона с боем вырывать: а есть ли у нее талант, самый что ни на есть настоящий? Потому как если это просто блажь и мечты девичьи, то это бессовестно прямо даже как-то, на своем настаивать! Она всегда верила, что талант есть. А теперь вот что-то засомневалась.
Вспомнилась преподавательница на курсах в Гнесинке, Соня Бакшидская. Девочка из маленького сибирского городка, даже меньше, чем ее Уржумбейск, она на карте смотрела. Самоучка, по пластинкам дома петь училась. Сегодня Соня в двух музыкальных театрах поет, а она, Таня, за всей семьей хвосты заносит и пуговицы пришивает.
Таня Соню как-то спросила, улучила момент, очень уж ее вопрос этот раздирал:
– А ты вот тогда, когда на Москву решалась, прямо уверена-преуверена была, что ты самый настоящий талант и дар у тебя?
Соня не сразу поняла вопрос, вздернула брови. Помолчала, видно было, что слова подбирает для ответа.
– Понимаешь, я точно знала, что заслуживаю шанс попробовать. Талант, не талант – откуда мне такое знать было, кто бы мне, девчонке, тогда такое сказал бы? Но шанс попробовать должен быть у любого человека. Если свербит вопрос – решись, рискни и попробуй. И близкие должны помочь тебе в этом. А если не помогают – нифига они не близкие тогда. Не понимают, как ты потом всю жизнь будешь жить и думать, что шанс свой упустила, не попробовала. Это же больно очень! Я, ты видишь, рискнула и не прогадала. А могла бы прогадать. Но все равно бы пробовала. Не знаю, понятно ли объясняю…
И взглянула вопросительно на нее, Таню.
Таня кивнула: понятно, чего тут не понятного. И еще раз восторгнулась Соней: вот как человек себя любит и уважает, а не то что она, с кашей во рту, мямля и курица.

Как же быть? Как правильно-то? Дети уже взрослые, туда-сюда и выскочат в самостоятельную жизнь. А у нее тем временем жизнь пройдет. Останутся с Антоном одни, будут свои годы доживать, да внуков ждать. От внуков и «с Антоном» потеплело в груди: столько лет уже живут, а она так любит мужа! Будто вчера познакомились. Повезло ей, что и говорить, повезло: успешный, красивый, верный, любящий! Такие только в кино бывают и в дамских романах.
Посоветоваться толком не с кем. С матерью? Она не понимает ничего. Сидит там, у себя, в Уржумбейске, и гадает: строить второй этаж на даче или нет. Что ей до дочериных метаний, не поймет она. Антон? Тут нечего время зря тратить, его позиция давно понятна и сто раз озвучена: ему нужна жена, а не эстрадная звезда. Подружек, таких, чтобы прямо близких, считай, нету. С кем?
Полчаса до выхода из дома. Как она расселась-разленилась, пригрелась на уютной домашней кухне! Никуда выходить не хочется. Ну, ладно, полчаса – это довольно много.
Может, Кристине позвонить? Ее студенческой подружке? Конечно, они мало последнее время видятся, раз в году только, когда к маме в Уржумбейск едут. Хотя в прошлом году виделись два раза: Кристина приезжала в Москву в командировку на два дня, Таня ее у себя поселила, проболтали чуть ли не до утра.
Кристина так и осталась в Уржумбейске. Была замужем, теперь мать одиночка и воспитывает дочь-школьницу. Стандартный провинциальный набор: муж пил-бил, потом бросил с дочкой и свалил куда подальше. Кристина работает в школе на полторы ставки, старается не унывать и надеется на то, что кусок личного счастья, хоть и заблудился немного, но скоро ее найдет. Пыталась ей Таня в ее прошлый визит поплакаться, что душно ей, душно и страшно, хочется и простора, работы и «планов громадье», и страшно одновременно. Но Кристина ее не поняла:
– Ты, Тань, как старуха из сказки про золотую рыбку. Тебе все мало. Мне тебя не понять. У тебя все есть. Куда ты рвешься? Голодаете, что ли? Вон, из-за границ не вылезаете. Ты извини, я эти мудовые страдания не понимаю! Мы с Катькой последний хер без соли доедаем. Не обижайся. Но сытый голодного не разумеет. У кого жемчуг мелкий, а у кого щи постные.
Ну, по крайней мере, честно. Все-таки позвоню ей. Не обязательно ведь жаловаться? Можно же просто поболтать, и, как всегда, чуть полегче будет.
Таня набрала забитый в память телефона номер. Длинные гудки. Не берет трубку. На работе Кристина, наверное, сама же рассказывала, что кредиты и денег не хватает. Кстати, надо позвонить мужу, напомнить ему, сегодня – последний день выплат по кредиту на машину, пусть денег на карту переведет. Таня набрала еще один номер.
И вдруг музыка Антонова телефона, которую он сто лет не менял и переносил из телефона в телефон при покупке новой модели, заиграла из коридора. Надо же, варежка, опять телефон забыл! Таня поднялась со стула, влезла в тапки и пошлепала в коридор. Надо позвонить мужу на офисный номер. Где-то он был записан, не то в ее аппарате, не то у Антона.
Она вернулась на кухню, поискала у себя в телефоне – нет, нету номера. Положила на стол свой смартфон, взяла в руки мужнин. Ого, шестнадцать сообщений в Whats-App. Кто это, такой настойчивый? «Валентин Макарович». Надо же, она не знает такого. Коллега, что ли? Она щелкнула по первому сообщению, любопытство – не порок, но большое свинство. Антон – дурачок, и правда верит, что год его рождения – это отличный невзламываемый пароль для телефона.
«Котик, вот твой любимый мяконький животик!». И фото. Лиловые трусы, приспущенные на женских бедрах, черное кружево. Мяконький животик, какая мерзость. Валентин Макарович. В ушах зазвенело. Остальные пятнадцать сообщений содержали ту же любовную пошлятину и отдельные части женского тела: губы, ухо, и даже одну голую грудь, с родинкой у соска. Грудь была весьма состоятельной, куда красивее и задорнее, чем ее обвисшее после двух родов богатство.
Десять минут до выхода за Иркой. Это что, все, получается? Мир рухнул? Валентин Макарович – это Антонова любовница? Ну, не любовник же. Бюст явно женский. Кстати, это левая или правая грудь на фото? Она взяла со стола телефон мужа, чтобы посмотреть фото еще раз. Потом опомнилась и отбросила его в сторону как горящую головешку.
Что теперь делать? Как быть? Расходиться, что ли? А дети? А квартира? Жить как, на что и где? Так что же, получается, простить?! Смолчать и помнить все время про лиловые трусы и «мяконький животик»?! Бросить Антона, пусть к этой своей идет, с родинкой у соска. Детей к маме, в Уржумбейск, она нестарая еще, вполне справится. А сама – петь пойдет, певицы много зарабатывают. Потом мать с детьми можно будет в Москву забрать.
Это, может, и правильно, да как это все исполнить? А если не получится, то что? Туда-сюда, пока она пробовать будет, по театрам тыркаться, и то – если возьмут, сорок лет, а она будет пятая березка в шестом ряду, в хоре подпевать? Замуж второй раз вряд ли. Молодые вон незамужние бегают, а она будет уже тетка теткой, и двое детей. И что Ирка с Игорем в Уржумбейске делать будут? А танцы дочерины, а шахматы Игорька?
А Антон, он что без нее будет делать? Тоже ведь будет скучать, наверняка. Хотя, как знать… Как она когда-то где-то прочла, «и незаменимых заменили, и неповторимых превзошли». Возьмет и женится на лиловых трусах с родинкой, да и вся недолга. Новых детей народит. У мужиков это легко и быстро.
Зазвонил ее смартфон. Она взяла его со стола, на экране высветилось «Кристинка». Перезванивает, значит.
– Эгегей, привет москвичам! Чего звонила? Я не могла сразу трубку взять. Сидела у нашего директора, выслушивала очередную официальную хрень от Минобра. Чего там у тебя?
Пять минут до выхода из дома. Бабка, корыто и золотая рыбка. У кого жемчуг мелкий, а у кого щи постные. Что говорить-то?
Она вдохнула, выдохнула:
– Кристин, привет! Можно я тебе спою?
– Споешь? Однако. Ну, спой.
Люблю ее за то, что умеет не задавать лишних вопросов, промелькнуло у Тани в голове.
Таня вышла на балкон. Пятнадцатый последний этаж. Кирпичная громадина парит над микрорайоном, застроенным типовыми старыми пятиэтажками. Эх, ей так давно этого хотелось! Она поставила телефон на громкую связь, пристроила его на полочку рядом с собой. Раскинула руки в стороны, подошла как можно ближе к центральному выступу ограждения, похожему как две капли воды на нос какого-нибудь океанского лайнера. И запела, громко, как на школьном концерте, объявив предварительно:
– Селин Дион. Май харт вил гоу он. Песня из кинофильма «Титаник».
Голос несся над микрорайоном, далеко растекаясь в холодном безветренном эфире столичного спального района. На Селин Дион это было похоже мало. Больше – на Татьяну Бороховец, тридцати пяти лет от роду, уроженку города Уржумбейска, замужем, двое детей, которой сейчас очень больно.