Вилли, Вилли! Глава 3

«Вилли, Вилли!»


ЧАСТЬ I. ЖЕЛЕЗО И ХРУСТАЛЬ


ГЛАВА 3. ВКУС РЕЙНСКОГО ВИНА

В подвальном зале таверны «У золотого якоря» в Бонне дым стоял такой густой, что газовые рожки под закопченными сводами казались мутными желтыми пятнами в осеннем тумане. Пахло кислым хмелем, жареными свиными рульками, мокрой шерстью плащей и свежим, еще не затянувшимися ранами под карболовым пластырем.

За длинным дубовым столом, изрезанным инициалами поколений студентов, сидели «Боруссы» — элита боннского студенческого братства «Боруссия». У каждого второго через щеку или лоб тянулся багровый, сшитый черными нитками шрам — «шмисс», предмет высшей гордости прусского дворянина, доказательство того, что он не дрогнул под ударом тяжелой учебной сабли.

Вилли сидел во главе стола, небрежно откинувшись на резную спинку стула. На нем была белая с черным кантом фуражка корпорации, сдвинутая на затылок, а его правая рука — сильная, с широкой ладонью — уверенно сжимала тяжелую литровую кружку с оловянной крышкой. Левая же покоилась на колене под столом, прикрытая полой расстегнутого сюртука. Здесь, в этом пропахшем пивом подвале, он впервые за девятнадцать лет чувствовал себя не калекой под надзором гувернера, а полубогом.

— За здоровье нашего будущего полководца! — рявкнул с другого конца стола барон фон Крам, огромный рыжий детина с рассеченной на прошлой неделе бровью. Он вскочил, громыхнув сапогами, и высоко поднял кружку. — За того, кто вытряхнет пыль из этих старых берлинских париков!

Зал взорвался ревом. Десятки кружек с глухим стуком ударились о столешницу, пена плеснула на дубовые доски. Вилли расплылся в широкой, пьяной, счастливой улыбке. Его щеки горели, глаза блестели лихорадочным блеском. Здесь ему смотрели в рот. Здесь каждое его слово ловили как откровение.

— Выпьем, господа! — крикнул Вилли, перекрывая гул, и одним махом осушил половину кружки. Холодное пиво обожгло горло. Он вытер губы тыльной стороной правой ладони и подался вперед, опираясь локтем о стол. — Но скажу вам честно, друзья мои: в Берлине сейчас пахнет не порохом, а нафталином. Старики в министерствах думают, что империя — это такая большая богадельня, где можно бесконечно расшаркиваться перед Англией и торговаться с социалистами в рейхстаге!

— А разве ваш отец, кронпринц, не считает, что нам нужен парламент по лондонскому образцу? — вдруг раздался тихий, вкрадчивый голос из полумрака у камина.

Шум за столом мгновенно стих. Студенты покосились на человека, сидевшего в углу на низкой скамье. Это был Филипп цу Эйленбург — молодой дипломат, граф с тонкими, почти женскими чертами лица, бархатным баритоном и пронзительным взглядом человека, который привык читать чужие души как открытые книги. Он не носил студенческой фуражки, от его безупречного серого костюма пахло не пивом, а дорогими французскими духами с нотами сандала и фиалки.

Вилли нахмурился. Хмель в голове на секунду отступил, уступив место привычной, колючей настороженности.

— Мой отец, дорогой Филипп, — произнес Вилли медленно, тщательно чеканя каждое слово, — слишком долго слушает советы из Виндзора. Он добрый человек. Великий солдат прошлого. Но мир меняется. Пока в Лондоне пьют чай и рассуждают о гуманизме, мир делят заново. И Германии в этом дележе достанутся только объедки, если мы будем вести себя как воспитанные институтки.

Эйленбург мягко улыбнулся, поднялся со скамьи и, бесшумно ступая по каменным плитам, подошел к столу. Он положил тонкую, белую руку на плечо Вилли — не на левое, которого всегда избегали все, кто знал тайну принца, а на здоровое правое. Это прикосновение было легким, почти братским, но в нем чувствовалась скрытая власть.

— Вы мыслите как истинный цезарь, мой принц, — прошептал Эйленбург так, чтобы слышал только Вилли, хотя за столом все жадно ловили их разговор. — Но цезари не кричат о своих планах в пивных подвалах. В Берлине у стен есть уши, и у вашей матушки очень длинные руки. Если до Нового дворца дойдет, что вы называете политику кронпринца «лондонским чаепитием», завтра же сюда примчится Хинцпетер с новым расписанием уроков латыни.

Вилли дернулся, словно от удара плетью. Упоминание о матери и гувернере мгновенно отравило весь хмельной восторг вечера. Его пальцы так сильно сжали ручку кружки, что костяшки побелели.

— Хинцпетер больше не смеет командовать мной, — глухо процедил он, глядя в темную лужу пива на столе. — Я офицер. Я достиг совершеннолетия.

— На бумаге — да, — тихо усмехнулся граф, наклоняясь еще ниже, так что Вилли почувствовал сладковатый запах его духов, перебивающий смрад таверны. — Но пока дед жив, а отец ждет короны, вы для них всего лишь мальчик, которого нужно держать на коротком поводке. Хотите стать настоящим хозяином? Научитесь улыбаться им в лицо. Пишите матушке нежные письма о шекспировских сонетах, кивайте отцу, когда он говорит о либеральных реформах... а сами собирайте вокруг себя людей, которые готовы пойти за вами в огонь. Таких, как эти парни. И таких, как я.

Вилли медленно поднял голову и посмотрел в глаза Эйленбургу. В тусклом свете газовых рожков зрачки графа казались огромными, черными, гипнотическими. Впервые за всю жизнь рядом с принцем оказался человек, который не ломал его, не читал нотаций и не смотрел с жалостью на его уродство. Человек, который предлагал ему игру — взрослую, опасную, пьянящую игру в заговор.

— А что нужно вам, граф? — тихо спросил Вилли, чувствуя, как сердце начинает колотиться быстрее. — Зачем блестящему дипломату возиться с опальным студентом?

Эйленбург тихо рассмеялся — красивым, переливчатым смехом — и взял со стола чей-то недопитый бокал с рейнским вином.

— Мне скучно в этом сером мире бюрократов, Ваше Высочество. Я хочу увидеть, как восходит новое солнце. И хочу стоять достаточно близко, чтобы погреться в его лучах. За нового кайзера, Вилли. Пусть даже пока об этом знаем только мы двое.

Он легко чокнулся своим тонким бокалом о тяжелую, грубую оловянную кружку принца. Тонкий, хрустальный звон прорезал гул пивной, словно лезвие рапиры. Вилли улыбнулся — уже не той открытой, мальчишеской улыбкой, что минуту назад, а новой, хищной и холодной. Игра началась.

________________________________________

Ночной Бонн после полуночи пах мокрым булыжником, речной тиной, поднимающейся от темного Рейна, и дешевыми духами из кабаре на узкой улочке у старых городских ворот.

Когда пивная «У золотого якоря» закрылась, а хозяин, зевая, задвинул тяжелые дубовые засовы, компания «Боруссов» не разошлась. Хмель рейнского вина требовал продолжения, авантюры, того самого запретного огня, который в Потсдаме выжигали каленым железом. Вилли шел посередине мостовой, заложив правую руку за отворот расстегнутого офицерского пальто, накинутого поверх студенческого сюртука. Белая фуражка съехала на ухо, русые усы, которые он недавно начал отпускать и тщательно подкручивать вверх, блестели от мелкой мороси.

— Куда теперь, господа? — весело крикнул Вилли, поворачиваясь к идущим следом барону фон Краму и еще двоим приятелям. Его глаза горели лихорадочным азартом. — Неужели спать, как старые бюргеры под пуховыми перинами? В Берлине бы мне сейчас уже принесли горячего молока с медом!

— К черту молоко, Ваше Высочество! — захохотал фон Крам, хлопнув себя по бедру так, что звякнули шпоры. — За углом, у старой мельницы, есть заведение мадам Клары. Там лучший шампанский пунш в Рейнской провинции и девочки, которые не спрашивают, сколько у тебя в кармане титулов, если у тебя звенит золото!

Вилли на мгновение замер. Сердце глухо ударило о ребра. В девятнадцать лет, выросший в ледяном коконе дворцового этикета и кальвинистских проповедей Хинцпетера, он знал о женщинах только по античным статуям в музеях да по сальным анекдотам гвардейских лейтенантов в казарме. Мысль о том, что придется раздеться перед живой женщиной — показать ей свою короткую, бледную, уродливую левую руку, — всегда вызывала у него холодный, липкий ужас. Но отступить сейчас, перед этими рыжими, самоуверенными громилами со шрамами на щеках, было хуже смерти.

— Веди, барон! — резко бросил Вилли, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Посмотрим, чем славится ваша мадам Клара.

Тяжелая дубовая дверь с медным кольцом открылась почти бесшумно. Внутри их обдало волной густого, сладкого жара. В полутемной гостиной, обтянутой выцветшим малиновым бархатом, пахло пачулями, жареным миндалем, женским потом и выдохшимся шампанским. В углу хрипло наигрывало расстроенное пианино.

Мадам Клара — грузная женщина с высокой, напудренной до синевы прической и цепким, как у ростовщика, взглядом — мгновенно оценила безупречную выправку незнакомца, его дорогое сукно и ту особую, нервную властность, с которой он держал подбородок. Она не знала, что перед ней наследник германского престола, но безошибочно угадала крупную дичь.

— Для господ офицеров у нас есть отдельная ложа наверху, — пропела она, приседая в глубоком реверансе, от которого затрещал её тугой корсет. — И лучшее вино из погребов Кобленца. Лотта! Минна! Подойдите к господам!

Из полумрака выплыли две девушки в пышных, низко вырезанных платьях из дешевого шелка. Та, что постарше, с тяжелой косой темных волос и ленивой, знающей улыбкой, сразу повисла на шее у хохочущего фон Крама. Вторая — совсем юная, с веснушчатым носом, яркими, смеющимися глазами и пухлыми, нежными плечами — остановилась перед Вилли.

— Какой серьезный господин, — произнесла она низким, чуть хрипловатым голосом, разглядывая его без всякого страха, с простым, теплым любопытством. От неё пахло не дорогими духами, а мылом, свежим бельем и сладким яблочным сидром. — Вы словно на параде стоите. Выпейте со мной, а то замерзнете.

Вилли почувствовал, как к лицу приливает жар. Он судорожно сжал правой рукой бокал, который ему тут же подсунул лакей, и залпом выпил кисловатое шипучее вино. Пузырьки ударили в нос, в голове приятно зашумело.

— Я не привык проигрывать, фройляйн, — сказал он с напускной, офицерской бравадой, хотя внутри все сжалось в тугой узел. — Как вас зовут?

— Грета, — она легко взяла его за правый локоть и потянула за собой по узкой, скрипучей лестнице на второй этаж, подальше от пьяного гогота фон Крама. — Пойдемте, господин лейтенант. Там наверху тихо, и ветер с реки дует в окно.

В крошечной комнате под самой крышей стояла широкая кровать с медными шишками, умывальный столик с треснувшим кувшином и единственная свеча в латунном подсвечнике, отбрасывавшая на низкий потолок огромные, дрожащие тени.

Грета закрыла дверь на деревянную щеколду и повернулась к нему. В тусклом свете свечи её лицо казалось мягким, домашним, совсем не похожим на холодные, мраморные лица придворных дам Потсдама. Вилли стоял посреди комнаты, застыв как изваяние. Вся его напускная дерзость мгновенно испарилась. Он боялся пошевелиться, боялся расстегнуть сюртук.

— Что же вы стоите, словно камень проглотили? — тихо засмеялась Грета, подходя вплотную. Она подняла руки и принялась расстегивать пуговицы его кителя — одну за другой, ловкими, теплыми пальцами.

— Стой... не надо... — глухо выдохнул Вилли, перехватывая её запястья своей сильной правой рукой. — Я сам. Задуй свечу.

Грета остановилась. Она посмотрела на его напряженное, бледное лицо, на закушенную губу, потом перевела взгляд на его левый рукав, который всегда казался чуть короче и плотнее правого. В её глазах не мелькнуло ни брезгливости, ни насмешки — только внезапное, тихое, чисто женское понимание.

— Не буду я задувать, — мягко сказала она, не вырывая рук. — Я не кусаюсь, милый. И болтать никому не стану. У каждого своя беда: у кого-то шрам на пол-лица, как у твоего рыжего друга, у кого-то рука болит. Разве от этого ты перестал быть мужчиной?

Она осторожно высвободила пальцы, сама стянула с его плеч тяжелый сюртук и бережно повесила на спинку стула. Потом подошла ближе, обвила его шею теплыми руками и прижалась щекой к его груди, где под тонкой батистовой сорочкой бешено, как пойманная птица, колотилось сердце будущего императора Германии.

В этот миг ледяная стена, которую всю жизнь возводили вокруг него Хинцпетер, мать и прусский двор, рухнула. Впервые в жизни к нему прикасались не из страха перед титулом, не из жалости и не ради политической выгоды. Его обнимали просто так — живого, теплого, настоящего. Вилли закрыл глаза, глубоко вдохнул запах её волос, пахнущих сидром и речным ветром, и впервые за девятнадцать лет перестал прятать свою искалеченную руку. В ту ночь в дешевой мансарде над Рейном он наконец почувствовал себя живым.

Утро в Бонне после бурной ночи пахло не шампанским и речным ветром, а кислым огуречным рассолом, мокрым известняком и горьким, пережженным кофе, который слуга принес на серебряном подносе еще до того, как за окном рассеялся серый рейнский туман.

Вилли сидел на краю широкой кровати с пологом, обхватив виски здоровой правой рукой. В голове мерно, как полковой барабан, стучала тупая боль, а во рту стоял отвратительный привкус вчерашнего дешевого вина и табачного перегара. На спинке стула небрежно висел его офицерский сюртук — на правом лацкане белело крошечное, едва заметное пятнышко дешевой рисовой пудры.

В дверь постучали — не робким, заискивающим стуком камердинера, а тремя сухими, уверенными щелчками костяшек пальцев. Не дожидаясь ответа, в спальню вошел Филипп цу Эйленбург.

На графе не было ни малейшего следа вчерашнего кутежа. Безупречный утренний редингот цвета мокрого асфальта сидел на нем так, словно был влит в фигуру, накрахмаленный воротничок ослепительно белел, а в петлице красовалась свежая синяя горечавка. Эйленбург остановился у изножья кровати, скрестил тонкие руки на груди и с легкой, почти отеческой усмешкой оглядел растрепанного наследника престола.

— Доброе утро, Ваше Высочество, — произнес граф своим бархатным, чуть насмешливым голосом, в котором сквозила тонкая ирония. — Надеюсь, рейнский воздух пошел вам на пользу? Хотя, судя по цвету вашего лица, воздух в заведении мадам Клары у старой мельницы оказался несколько тяжелее, чем вы рассчитывали.

Вилли вздрогнул, словно его окатили ледяной водой из ведра. Похмельная вялость мгновенно испарилась. Он судорожно натянул одеяло до самой груди, инстинктивно пряча левое плечо, и впился в Эйленбурга злым, затравленным взглядом.

— Откуда вы знаете?! — глухо рявкнул принц, чувствуя, как к шее и щекам приливает горячая краска стыда и ярости. — Вы что, следили за мной, Филипп? Шпионили, как какой-нибудь берлинский филер?

Эйленбург мягко покачал головой, подошел к окну и, отодвинув тяжелую бархатную портьеру, посмотрел на серую ленту Рейна, по которой медленно ползла груженая углем баржа.

— Мне нет нужды за вами шпионить, мой друг, — спокойно ответил граф, не оборачиваясь. — Я просто умею слушать, о чем шепчутся люди. В шесть утра ваш славный товарищ барон фон Крам уже хвастался в офицерском собрании, как «наш молодой сокол» покорил сердце лучшей девицы на мельнице. А в семь утра об этом уже знал начальник боннской полиции. К полудню шифрованная депеша ляжет на стол генерала фон Альбедиля в Берлине, а к ужину... к ужину ваша матушка в Новом дворце будет пить свой вечерний чай со слезами на глазах, оплакивая моральное падение сына.

Вилли замер. Слова графа падали одно за другим, тяжелые и холодные, как камни. В одно мгновение волшебная, теплая сказка прошлой ночи рассыпалась в прах. Не было никакой тихой мансарды, не было нежных рук Греты и её простого, человеческого тепла — осталась только грязная, пошлая сплетня, дешевый бордель у мельницы и торжествующий взгляд матери, которая снова получила доказательство его неполноценности.

— Свинья... — прошептал Вилли, сжимая правый кулак так, что ногти впились в ладонь. — Фон Крам... Я вызову его. Я прострелю ему башку!

— И сделаете из глупой студенческой шалости европейский скандал? — Эйленбург обернулся. Его лицо стало серьезным, почти жестким. Он подошел к кровати и сел в кресло напротив, закинув ногу на ногу. — Послушайте меня внимательно, Вилли. Ваша молодость закончилась сегодня в шесть утра. Принц крови не имеет права на тайны, если он не умеет покупать молчание. Девочка с мельницы — это прекрасно, мужчине это необходимо, чтобы не сойти с ума в казарме. Но делать это нужно так, чтобы даже тени не упало на ваш мундир.

— И что же теперь делать? — глухо спросил Вилли, впервые за утро глядя на графа не с высокомерием монарха, а с растерянностью загнанного в угол юноши. — Если депеша уже ушла...

Эйленбург хитро прищурился, вынул из жилетного кармана золотые часы на тонкой цепочке и щелкнул крышкой.

— Депеша еще не ушла. В половине восьмого я заехал к начальнику полиции и объяснил ему, что господин барон фон Крам в пьяном угаре перепутал вашего однокурсника из Вестфалии с Его Королевским Высочеством. Заодно мы передали мадам Кларе скромный конверт с тремя сотнями марок, чтобы она навсегда забыла лицо своего ночного гостя. А с фон Крамом я уже поговорил сам. Поверьте, к вечеру он будет клясться на Библии, что вы провели всю ночь в библиотеке за чтением истории Тридцатилетней войны.

Вилли медленно выдохнул. Напряжение, сковавшее плечи, чуть отпустило, уступив место странному, двойственному чувству. С одной стороны, он был спасен. С другой — он впервые кожей ощутил, как туго затягивается вокруг него невидимая шелковая петля благодарности этому утонченному, всезнающему аристократу.

— Вы невероятный человек, Филипп, — тихо сказал Вилли, опуская глаза на свои колени. — Я... я не знаю, как вас благодарить.

— Не нужно благодарностей, мой принц, — граф встал, подошел к стулу и брезгливо, двумя пальцами смахнул белое пятнышко пудры с лацкана принцевского сюртука. — Просто запомните этот урок. В этом мире вас будут окружать либо те, кто хочет вас сломать, как Хинцпетер, либо те, кто будет торговать вашими слабостями, как ваш приятель барон. Настоящая сила правителя не в том, чтобы не иметь пороков, а в том, чтобы держать всех остальных за горло раньше, чем они дотянутся до вашего. А теперь одевайтесь. Через час у вас лекция по государственному праву, и будет лучше, если вы сядете в первом ряду с самым невинным и набожным видом.

Когда дверь за Эйленбургом бесшумно закрылась, Вилли еще долго сидел неподвижно. Утренний свет становился все ярче, освещая пылинки, пляшущие в воздухе. Он посмотрел на свой чистый сюртук, потом на чашку остывшего кофе и вдруг криво усмехнулся. Вкус рейнской свободы оказался с горьким привкусом, но урок был усвоен намертво: отныне он никому не покажет свое настоящее лицо без маски.