Колодец

В этом мире не было ни жемчужных врат, ни арф, ни ангелов с крыльями из гусиных перьев, которые так любят рисовать на рождественских открытках. Когда человек умирает, он просто открывает глаза и обнаруживает, что стоит посреди пустыни.
По крайней мере, так случилось со мной.
Я стоял у старого каменного колодца. На его краю лежала бухта грубой пеньковой верёвки, привязанной к деревянному ведру, потемневшему от времени и воды. В трёх шагах от колодца криво стоял навес из выцветшей мешковины, натянутой на четыре кривых кола, а под ним — узкая дощатая скамья.
Вокруг, насколько хватало глаз, тянулась пустыня. Рыжий песок, растрескавшаяся глина и редкие, злые кустики верблюжьей колючки, серой от пыли. Ни единого облака. Ни дуновения ветерка.
Позади меня раздалось протяжное, скрипучее мычание, похожее на звук несмазанной калитки. Я обернулся. Рядом стоял небольшой серый осёл с длинными обтрёпанными ушами и глазами цвета старого янтаря. Он посмотрел на меня так, словно мы с ним старые знакомые, и слегка кивнул мордой. Мне даже не нужно было знать язык ослов, чтобы понять: пора.
Я подошёл и неуклюже взобрался ему на спину. Осёл не стал ждать понуканий. Он просто развернулся и неторопливо зашагал по песку, мерно покачивая боками.
Мы шли.
И шли.
И шли.
По моим внутренним часам прошло около пяти часов, хотя здесь время, кажется, потеряло всякий смысл. Солнце висело строго в зените — белое, мёртвое, прибитое к выцветшему небу невидимым гвоздём. Оно не сдвинулось ни на миллиметр. Тени не удлинялись, воздух не остывал, и я с какой-то ледяной, спокойной ясностью понял, что вечера здесь не будет. Не будет сумерек, не будет прохладной ночи и звёзд. Будет только этот бесконечный, застывший полдень.
Жара давила на плечи, как мешок с камнями. В горле пересохло так, что язык стал похож на кусок старой кожи, а губы потрескались. Я уже почти перестал соображать, когда впереди, сквозь дрожащее марево, проступили знакомые очертания.
Каменный колодец. Ведро с верёвкой. Скамья под кривым навесом.
Осёл остановился как вкопанный. Я сполз с его спины на ватных ногах, бросился к колодцу и с грохотом опустил ведро вниз. Вода оказалась ледяной, чистой и невероятно сладкой. Я припал к краю ведра и пил, пил, пока не осушил его наполовину. Потом умыл лицо, стряхнул капли с подбородка и тяжело опустился на скамью под навесом.
Тень была спасительной. Я сидел, прислонившись спиной к горячему столбу, слушал собственное дыхание и чувствовал, как жизнь медленно возвращается в тело.
Ровно через час снаружи раздался знакомый скрипучий крик. Осёл звал меня.
Я вздохнул, поднялся и снова пошёл к нему.
Так повторялось раз за разом. Пять часов пекла, жажды и монотонного покачивания в седле. Колодец. Половина ведра ледяной воды. Час спасительной тени. И снова в путь. Десять раз. Сто раз. Тысячу.
Сейчас я снова еду на осле. Солнце всё так же мертво висит над головой, ветер всё так же не шевелит колючки, а впереди уже виднеется очередной колодец. Я смотрю на линию горизонта, слушаю мерный стук копыт по песку и думаю только об одном. Я пытаюсь понять, куда именно я попал. В Рай или в Ад…

В этом мире не было ни кипящих котлов, ни чертей с вилами, которые так любят рисовать в старых книжках. Когда тот человек умер, он просто открыл глаза и обнаружил, что стоит посреди пустыни.
Он стоял у старого каменного колодца. На его краю лежала бухта грубой верёвки, к концу которой был привязан крошечный, помятый медный ковш — на два глотка, не больше. В трёх шагах от колодца стояла узкая дощатая скамья. Над ней не было ни навеса, ни единого клочка тени.
Вокруг, насколько хватало глаз, тянулась пустыня.
Позади него фыркнул конь. Человек обернулся. В двух шагах возвышался молчаливый всадник на вороной лошади. Лица его не было видно под надвинутым капюшоном, а в правой руке он держал длинный плетёный кнут. Всадник медленно поднял руку, давая понять: пора.
Человек шагнул вперёд и пошёл по раскалённому песку, а за его спиной, мерно похлопывая кнутом по голенищу сапога, тронулся в путь всадник.