Про Пармёна и капусту. 2026

Рассказ из книги «Про Пармёна и прочие обстоятельства»


Посмотрел как-то раз Пармён Савелич по телевизору фильм. Там некий фактурный гражданин, из хулиганских побуждений, своровал у других воров огромный алмаз и  спрятал его в ведре с соленьями, под капустный кочан загримировав. Долго пытались найти алмаз с милицией, а находились лишь братья-близнецы гражданина, тоже фактурные. В общем – до смешного там доходило, но не в этом суть. Алмаз нашли. Завершились титры. Потушил Пармён телевизор пультом, и остался молча сидеть в кресле, прикрытый сумраком комнаты, словно одеялком. Думал. Вспоминал. А пригвоздило его к креслу вот что: намедни сунулся он в свой погреб, капустки себе к обеду достать, а крышка-то от кадушки пропала! Потом нашлась, конечно, под ногами. Но ведь вкрался червячок сомнений в крепкий умище, и стали возникать будоражащие вопросы: «А я ли крышку уронил? Иль приходил кто чужой, да шурудил там…». Точного ответа на все эти вопросы Пармён дать не мог, в силу беспамятства по новогодним случаям. Просидел так в кресле до заполночи, уже начиная мечтать. То засыпал, то просыпаясь испуганно, всплескивал руками, из которых боялся выронить нечто блестящее и ценное неимоверно! И конечно же поутру решил обязательно свою капусту проверить! 

Кадушка у Пармён Савелича была большая, пятиведерная. Досталась она ему по наследству от прабабки, что жила в соседнем селе. Как только она, родная, перекрестилась и перестала дышать, Пармён выкатил кадушку из погреба, взвалил ее на телегу, и упёр ее к себе домой.
И когда погода начинала клониться к зиме, и переставал таять выпавший снег, Пармён начинал квасить капусту. Крупные белые кочаны рубил мелко, засыпал морковью тертой, соли, сахарку да хрена туда добавлял и начинал мять. До ломоты в плечах наминал ее, как бы начиняя полезностью витаминную бомбу. Средние и мелкие кочанчики выкладывал на дно кадушки, подсаливал их, а сверху засыпал обильно нашинкованной капустой и присыпал чуть клюковкой.  Поверх новый слой некрупных кочанов выкладывал, и так по кругу. Под итог получался эдакий слоеный "пирог" из маленьких кочанов и капустного крошева. Служила капустка целую зиму, до весны, опустошаясь периодическими набегами.

На другой день, проснувшись ни свет ни заря, Пармён Савелич первым делом налил себе губастый стакан вина хлебного, не сдержав уговора с самим собою - не пить до масленицы. Не сдержался. Нервы! Мысли прыгали, как блохи: «А ну как и вправду кто-нибудь схрон устроил в капусте моей?! Залётный беглый медвежатник или, к примеру, контрабандист из кино, с похищенными в гипсе драгоценностями британского королевского двора!»…

И с новой силой зажгло желание богатства у Пармёна в самых кишках! Наматывалось оно на невидимый бур и сжималось до пружинного натуга, вот-вот лопнет! Ажно дыхание сперло, словно у пойманного зайца. Так и у Пармёна сейчас сверкали зенки, пока он вытаскивал из старого велосипедного обода спицу, чтобы ей, на манер поискового шомпола, тыкать в свою капустную сокровищницу.
Как не старался Пармён успокоиться и унять идиотскую улыбку, но только лицо от этих усилий сводило. Что-то схожее испытал он летом, когда подсматривал из кустов за Лизаветой Парамоновной, зазнобушкой. Как она лебедем из бани выходила с пунцовым лицом, в масть халату с иероглифом чая для похудения во всю спину. Вот в тот раз почти так же внутри все елозило.

С выдранной спицей и ножиком наперевес вылетел Пармён из избы в ледяной январский день, да тут же назад в дом одним прыжком заскочил – валенки забыл надеть! Как был в носках, так в сугробе и увяз! В сенцах прокрутился юлой вокруг себя, торопясь и кряхтя вскочил обеими ногами в войлочные пещеры валенок. В профилактических целях выпил еще стакан полезной водки. Потеплело где-то в глубине под ребрами, и приятным поршнем к голове пошло тепло. Забрал с собой недопитую бутылочку, спрятав ее во внутреннем кармане пуховика. Бутылочка эротично оттопырила грудь. Вторую, для симметрии, положил в левый внутренний карман. Выскочил на улицу, и аккуратной цаплей, высоко задирая коленки, зашагал по спрятанной снегом тропе в сад, к своему погребу.

Не пройдя и полдороги встал, как вкопанный — у самого погреба были следы! Они топтались, петляли от дома куда-то под сутулую яблоньку, и заканчивались у самого погреба. Еще чаще забилось сердце. Пармён Савелич нож взял половчее, как оружие, и прокашлялся, готовясь громко кричать и звать на помощь. Приоткрыл дверцу, обитую рубероидом, и вошел в тамбур погреба, пригнувшись. Было тихо, как в заброшенном колодце. Стал спускаться по лесенке, скрипнув третьей ступенькой, и вовсе пропустив четвертую - та еще с лета на ладан дышала. Была в этой ступеньке какая-то блудливая непредсказуемость. Пригнувшись, прошел мимо полки с маринованными патиссонами. Не любил Пармён маринованные патиссоны, но не знал об этом, когда много лет назад закручивал эти самые банки.

В погребе пахло мышами и задворками овощного рынка, и прохладно было, как в усыпальнице. С потолка змеями свисали хвосты телеграфного провода, украденного летом. Пармён, раздвигая их, продирался к выдуманному сокровищу, как в джунглях, и представлял себя Индианой Джонсом. Скрипела половица, дрожал фонарик в руках, оживляя тени на стенах овощного узилища.

Убрал с кадушки гнёт и поднял крышку. Пахнуло кислым духом. Ядрёность и вкус капусты ощущались даже обонянием – была она хороша настолько, что сразу захотелось хрустеть ей неистово, зажевывая водку. Выпил, конечно же. Щепотью зацепил податливую капустную массу, зашвырнул в рот и захрустел блаженно, откинув голову назад.
Повздыхал, помолился двумя руками сразу, прося случиться чуду. Наконец, закрыл глаза и запустил дубоватые пальцы в верхний капустный слой. Обожгло холодом и защипал сорванный заусенец. Стал щупать капусту трепетно, сантиметр за сантиметром. Не нашел в верхнем слое ничего. Добрался до слоя с целыми кочанами и стал доставать их по одному, складывая на стол.
Дальше все было как в заколдованном тумане.
Стал азартно рубить кочаны ножом пополам, потом на четверти. Резал и матерился без злобы, утираясь солеными брызгами, но не было в верхних кочанах никакого сокровища. Перекинулся вновь к кадушке, чуть расстроенный. Спицей стал тыкать в капустную массу. Ничего. Ничего. Ничего. И вдруг… Спица уткнулась во что-то твердое и торжественно звякнул металл. Пармён ошарашено отстранился, шагнув назад и грузно уселся на ларь, стоящий у стены. Вытер выступивший пот со лба рассольной ладонью. Пребольно дернул себя за бородищу, проверить – не спит ли? Ой! Нет, не спал!

И тут же впотьмах засверкало все ювелирными огнями! Бриллианты выстраивались в фигуры всех известных Пармёну созвездий, плавно сменяя друг друга: Малая Медведица превратилась в Большую, Большая Медведица стала Девой, а Дева стала Раком! Затем в воздухе начали летать деньги разного номинала, подмигивали и улыбались правители государств с аверсов и реверсов коллекционных монет…
Краем мозга он конечно понимал, что все это наваждение и морок, но уж больно было красиво и дорого зрелище!
Чтобы остановить видения и вернуться в реальность Пармён Савелич громко хлопнул в ладоши. Пропало все вмиг, безо всякой дымки и спецэффектов. Тяжело поднялся он с сундука, и на негнущихся ногах преодолел два шага, отделявших его от таинственного богатства. Взялся за торчащую спицу, и дрожащими пальцами стал погружаться в капусту, стараясь держаться оси. И вот... Оно. Нечто ледяное и железное. С подвижными гранями. Браслет? Пояс? Ожерелье? Истерично подцепил крючком указательного пальца и стал извлекать на свет Божий находку. Капуста цеплялась за сокровище и не хотела отдавать его. Пармён рванул посильней и вытащил из кадушки… свои наручные часы, которые потерял еще в ноябре. Так с часами и застыл, окаменев. Потекло что-то горькое из глаз. Смешалось с каплями капустного рассола на щеках и устремилось скромным ручейком в бороду.

Фонарик заблажил и стал мерцать, бледнея с каждой секундой. Сгорбившийся над бочкой Пармён Савелич в эдаком освещении стал похож на алхимика, не хватало только шляпы с острой тульей и широкими полями. Затем фонарик погас совсем и Пармён, сутулясь, как раненый минотавр, стал пробираться в сторону выхода. Ступал аккуратно вроде, но коварная полка с маринованными патиссонами толкнула Пармёна куда-то в плечо. Заскрежетало оглушительно железо и зазвенело битое стекло. Воздух стал кислым, и зачавкало под ногами.

Не обращая внимания на случившееся, выскочил он на улицу, в морозный день, как черт из церкви, уставился вверх, где облако по небу волоклось. И вроде как тёплый дождь закапал на ручищи, такой в мае бывает. Посмотрел Пармён на ладони – нет никакого дождя, это его, Пармёновы слезы. Вскрыл бутыль из второго кармана и залпом выпил ее разом до дна.

Отдышался, достал из кармана найденные часы. Надо же – идут. Натянул на руку, время посмотрел привычным движением, и даже покрасовался чуть, глядя, на себя как бы со стороны. Крякнул, махнув рукой, и пошел домой, вытряхивая из бороды ошметки квашеной капусты.
 
Как была невероятна высота ожиданий богатства, и таким же стремительным было падение! Удара, подобных этому, Пармён Савелич не испытывал давно, и, конечно же, испытывал его тяжело – запил на много дней. А что еще делать, коли почти осязаемое благосостояние утекло из рук капустным рассолом…

И вот очнулся Пармён Савелич в какой-то день от звона бубенцов за окном. Глянул – на улице снег блестит от яркого солнца, а по большаку сани ряженые лентами катятся.  Возницей Ленька Лаврентьев едет да частушки матерные голосит, а рядом чучелка румяная лежит врастопырку.

Пармён оторопел: «Мать честная! Прощёное воскресенье ужо?».
Сани свернули в сторону площади, и недовольные лошади исступленно заржали. Провожая их взглядом, Пармён приметил в соседском окошке любопытствующую Раису Саввичну. Кивнули друг другу.

Откуда-то из небытия материализовался явно голодный кот, и прыгнул на колени. Поглаживая его, Пармён присмотрелся к часам на руке, да только ухмыльнулся. Выдохнул зычно, готовясь идти на праздничную площадь. Блинка с припёком поесть, прощения попросить, а может и камаринского сплясать, коли нальют!
Пармён Савелич пригладил волосы, и воодушевленно сказал куда-то в потолок: «Ну… ты прости меня, Господи, опять…», и, не найдя глазами иконы, перекрестился и добавил: «И ты… прости меня, кот…»