После первых ударов

                7

         После первых ударов

В кабинете было настолько тихо что слышно было как за толстым бронированным стеклом редкие капли дождя стекают по карнизу. Капли были серыми — мелкая взвесь пепла, которую ветер пригнал из-за хребта еще три дня назад, так и не осела окончательно, превратив осеннюю морось в липкую мутную пленку.
Советник не шелохнулся. Он стоял у края стола, опираясь костяшками пальцев о полированную поверхность, на которой не осталось ни одной карты, ни одной папки — только пепельница из темного обсидиана и два остывших стакана с водой. Лицо его было серым, под стать небу за окном, а в глубине глаз застыла та самая пустота, которая появляется у людей, переживших момент, когда горе перестает быть личным и становится частью статистики.
— Остывать уже нечему, — глухо произнес он. — В приграничных секторах связи нет четвертые сутки. Половина гарнизонов работает на автономных генераторах, у них топлива до вторника. Если мы не дадим им приказ на отвод сегодня, завтра они начнут стрелять просто потому, что у кого-то сдадут нервы в темноте.
Глава государства медленно повернулся. Сложенный листок все еще лежал на его раскрытой ладони — дешевая плотная бумага, напечатанная на старом матричном принтере в нейтральной зоне, куда побоялись лететь даже дипломаты третьего ранга. Никаких гербов, никаких водяных знаков. Только сухие параграфы о демилитаризованных коридорах и возобновлении поставок медикаментов через южные порты.
— Ты думаешь, те, кто сидит по ту сторону, сейчас смотрят на этот листок с облегчением? — тихо спросил он, подходя к столу. — Они потеряли три мегаполиса. У них на побережье до сих пор горит океанский терминал. Если их лидер поставит свою фамилию под бумагой, где нет ни слова о капитуляции, его собственные генералы вынесут его из бункера вперед ногами еще до рассвета. А на его место придет тот, кто даже не станет читать меморандум.
— А если не поставит — через сорок восемь часов сработает автоматика периметра, — возразил советник, впервые за вечер повысив голос. — Ты же читал сводку разведки. У них поврежден главный узел связи в горах. Если они потеряют контроль над шахтами северного крыла, протокол ответного удара запустится без участия человека. Там не с кем будет торговаться.
В дальнем углу комнаты тихо зуммерил аппарат закрытой связи. Оба вздрогнули, хотя звук был едва слышным — за последние месяцы любая вибрация на столе заставляла сердце пропускать удар.
Глава государства подошел к аппарату, но трубку снимать не стал. Зеленый индикатор мигал ровно, без тревожного красного отблеска. Значит, это не периметр. Это дежурный по штабу с очередной сводкой о радиационном фоне или количестве беженцев на переправах.
Он посмотрел на листок в своей руке, затем перевел взгляд на советника.
— Твой брат был в пятой роте? — неожиданно спросил он.
Советник сжал челюсти так, что на скулах желваками вздулись мышцы, но ответил ровно:
— В четвертой. Они шли в авангарде.
— Значит, он даже не успел понять, что произошло, — глава государства опустил листок на край стола, прямо рядом с обсидиановой пепельницей. — А те, кто сейчас сидит в шахтах, понимают всё. Они знают, что их семьи уже вывезены в бетонные мешки без окон. Они знают, что наверху больше нет ни городов, ни весны, ни будущего, ради которого стоило бы нажимать на кнопку. Единственное, что удерживает их пальцы от поворота ключей — это иллюзия, что наверху еще остались те, кто способен договориться.
Он взял со стола тяжелую серебряную ручку, покрутил ее в пальцах, словно проверяя вес, но колпачок снимать не стал.
— Соедини меня с Женевой, — сказал он, глядя мимо советника в пустоту коридора за приоткрытой дверью. — Не по официальному каналу. По резервной линии Красного Креста. Скажи, что мы согласны на первый этап. Но пункт о статусе западных территорий я вычеркну. Пусть знают, что мы торгуемся не от страха, а потому что нам еще есть чем платить.
Советник кивнул, впервые за долгие часы позволив себе короткий, судорожный вздох, и шагнул к пульту связи. А за окном, сквозь пепельную морось, на востоке едва заметно начал сереть горизонт — наступало утро, которое никто из них не рассчитывал увидеть.

           Продолжение следует