Вилли. Вилли! Глава 18

Вилли. Вилли!


ЧАСТЬ III. СУМЕРКИ БОГОВ

ГЛАВА 18. ВЗРЫВ В «ДЕЙЛИ ТЕЛЕГРАФ»

Шум прибоя Ла-Манша глухо бился о меловые утесы под стенами английского замка Хайклифф, наполняя ночной воздух соленой влагой, запахом мокрых водорослей и старого каминного дыма.

В большой дубовой библиотеке замка горел лишь один торшер под шелковым абажуром, выхватывая из полумрака два глубоких кожаных кресла у самого огня. В одном из них, вытянув ноги в лакированных туфлях к решетке камина, полулежал Вильгельм II в простом темном вечернем костюме, без мундира и орденов. После позорного краха «либенбергского кружка» и ареста Филиппа Эйленбурга сорокавосьмилетний кайзер сбежал сюда, на южный берег Англии, словно подраненный зверь, ищущий тихую нору вдали от берлинских сплетен.

Напротив него, с неизменной вежливой улыбкой на загорелом, обветренном лице, сидел хозяин замка — отставной британский полковник Эдвард Монтегю-Стюарт-Уортли. От него пахло хорошим трубочным табаком, вереском и сухим старым порто.

— Знаете, Эдвард, — глухо произнес Вильгельм, медленно вращая в здоровой правой руке пузатый бокал с коньяком, в котором отражались багровые языки пламени, — в Берлине меня никто не понимает. Там все думают, что я только и мечтаю, как бы сжечь Лондон и утопить британский флот. Боже правый! Я ведь наполовину англичанин! Я держал мою бедную бабушку Викторию на руках, когда она умирала в Осборн-хаусе! Но ваши газеты травят меня, как бешеную собаку! Вы, англичане, порой бываете безумны, просто безумны, как мартовские зайцы!

Полковник Стюарт-Уортли слегка кашлянул в кулак, пряча смущение за привычной британской выдержкой. Ему льстила откровенность германского императора, но этот поток жалоб и упреков казался ему чересчур личным и опасным.

— В Англии свободная пресса, Ваше Величество, — осторожно заметил полковник. — Журналисты часто пишут глупости, особенно когда видят новые дредноуты на ваших верфях в Киле.

— Дредноуты строятся не против вас, мой друг! — горячо воскликнул кайзер, подаваясь вперед всем телом. В его глазах зажегся тот самый лихорадочный, нетерпеливый блеск человека, которому отчаянно хочется доказать свою правоту любой ценой. — Кто знает, что будет через десять лет на Тихом океане, когда проснется желтый гигант? Быть может, тогда Англия еще скажет спасибо за каждый германский корабль! И вообще... послушайте, Эдвард, я открою вам тайну, о которой молчат ваши политики. Помните девяносто девятый год, когда ваша армия истекала кровью в Южной Африке? Франция и Россия тогда тайно предложили мне объединиться и нанести Англии удар в спину!

Стюарт-Уортли невольно подался вперед, забыв про трубку.

— Неужели, Ваше Величество?

— Клянусь честью! — торжествующе выдохнул Вильгельм, опьяненный произведенным эффектом. — И что я сделал? Я не только с позором отверг их предложение, но немедленно отправил депешу в Виндзор моей бабушке, предупредив её об опасности! Мало того — я сам, запершись в Потсдаме с моими офицерами, составил для вашей армии подробный стратегический план разгрома буров и послал его королеве! И когда ваш лорд Робертс взял Преторию, я сравнил его маневры со своими расчетами — они совпали до последней батареи! Вот каков мой «враждебный» нрав, Эдвард! А в моей собственной стране большинство немцев настроено против Англии, так что я фактически нахожусь в меньшинстве среди собственного народа, защищая дружбу с вами!

Полковник молчал, ошеломленный этой исповедью. Он еще не знал, что спустя год, искренне желая помочь кайзеру и записав эти ночные монологи для лондонской газеты «Дейли Телеграф», он вложит в руки монарха самую разрушительную бомбу за все его царствование.

________________________________________

Через одиннадцать месяцев, в ясный, ветреный октябрьский полдень 1908 года, на модном курорте Нордерней на берегу Северного моря пахло соленым бризом, жареными креветками и дорогим французским шоколадом.

На широкой деревянной веранде отеля, укрытой от ветра стеклянной перегородкой, в высокой плетеной пляжной корзине полулежал рейхсканцлер Бернхард фон Бюлов. На нем был безупречный белый фланелевый костюм, на коленях мурлыкал пушистый пудель, а рядом, в шезлонге с томиком итальянских стихов, сидела его супруга — княгиня Мария, утонченная дама с печальными темными глазами.

— Посмотри, какое чудесное солнце, Бернхард, — тихо произнесла она по-итальянски, жмурясь от ярких бликов на воде. — Настоящий бархатный сезон. Слава Богу, что в Берлине сейчас тихо и наш августейший друг занят охотой на оленей.

Бюлов самодовольно усмехнулся, прихлебывая горячий шоколад из фарфоровой чашки. Пережив великий скандал с Эйленбургом и выйдя сухим из воды, канцлер пребывал в состоянии ленивого, барского блаженства. Ему казалось, что он окончательно приручил импульсивного императора и теперь может править империей играючи, не вставая из пляжного кресла.

В этот миг на веранду тихо вышел личный секретарь канцлера, держа в руках толстый, опечатанный сургучом пакет из императорской походной канцелярии в Роминтене.

— Прошу прощения, Ваша Светлость, — негромко доложил чиновник, склоняясь в поклоне. — Срочный курьер от Его Величества. Кайзер прислал корректуру своего интервью для лондонской газеты «Дейли Телеграф» и просит вас лично просмотреть текст на предмет дипломатической безупречности.

Бюлов недовольно поморщился. Читать длинные, напыщенные монологи Вильгельма, написанные мелким, убористым шрифтом на плохой типографской бумаге, в такой прекрасный солнечный день было выше его сил.

— Опять он решил поучать англичан хорошим манерам, — лениво усмехнулся канцлер, даже не прикоснувшись к пакету и не сломав сургучную печать. — Ничего страшного, мой милый. Перешлите этот конверт в Берлин, в Министерство иностранных дел, господину фон Шену. Напишите от моего имени: «Проверить с особой тщательностью и при необходимости смягчить формулировки». Они там получают жалованье за то, чтобы причесывать императорские речи. А мне не мешайте наслаждаться морем.

Секретарь молча поклонился и унес роковой пакет. Бюлов снова откинулся на подушки пляжной корзины, подставляя лицо осеннему солнцу. Он даже не подозревал, что в Берлине запуганные чиновники МИДа, увидев на пакете пометку «От рейхсканцлера», решат, что сам Бюлов уже прочитал и одобрил каждое слово монарха — и отправят этот динамит прямо в лондонскую типографию без единой поправки.

________________________________________

Расплата настигла их через две недели — холодным, сырым утром 29 октября 1908 года в охотничьем замке Роминтен, затерянном в глухих еловых лесах Восточной Пруссии.

За высокими окнами охотничьего зала моросил ледяной дождь, стекая мутными струями по стеклам. В огромном каменном очаге трещали смолистые сосновые дрова, но в комнате стоял зябкий, пронизывающий холод, пахло мокрой собачьей шерстью, ружейным маслом и остывшим кофе.

Вильгельм II стоял у дубового стола в зеленом егерском сюртуке, сжимая в правой руке развернутый лист берлинской утренней газеты «Крейц-цайтунг» — главного рупора прусских консерваторов и самых преданных трону юнкеров. Бумага мелко дрожала в его пальцах, издавая сухой, шуршащий звук.

Рядом, бледный как стена, стоял новый начальник гражданского кабинета Рудольф фон Валентини, а у самой двери, скрестив руки на груди и мрачно глядя в пол, замер кронпринц Вильгельм.

— Прочтите мне это вслух еще раз, Валентини, — глухо, чужим, севшим голосом прохрипел император, не отрывая глаз от газетной полосы. Лицо его было цвета старого пергамента, на виске судорожно билась синяя жилка. — Я, должно быть, плохо вижу без очков. Что пишут мои верные прусские дворяне?

Валентини судорожно сглотнул и тихим, дрожащим голосом прочел подчеркнутый красным карандашом абзац:

— «Если бы подобные безрассудные, унизительные для достоинства великой державы заявления сделал любой министр, он был бы немедленно отдан под суд. Но когда сама корона публично заявляет, что находится в меньшинстве среди собственного народа, и хвастается тем, что помогала врагам наших братьев-буров... рейхстаг обязан потребовать от правительства твердых конституционных гарантий, которые навсегда защитят империю от личных импульсов монарха».

В зале повисла мертвая, звенящая тишина. Было слышно только, как шипит сырое полено в очаге да стучит по стеклам холодный прусский дождь.

Вильгельм медленно опустил газету. В его голубых глазах, еще вчера сверкавших привычной самоуверенностью, вдруг проступил голый, беспомощный ужас. Вся страна — от красных социалистов до седых генералов и прусских помещиков — впервые за двадцать лет заговорила о нем как о психически неуравновешенном человеке, которому нужно связать руки!

— Где Бюлов?! — вдруг сорвался на хриплый, надломленный крик кайзер, оборачиваясь к дверям. — Он же читал это интервью! Я посылал ему гранки! Почему он не остановил публикацию?!

— Князь фон Бюлов прислал телеграмму из Берлина полчаса назад, Ваше Величество, — тихо, опуская глаза, ответил Валентини. — Он пишет, что из-за перегруженности делами на курорте не успел лично прочесть текст и передоверил это чиновникам министерства. Канцлер глубоко потрясен и... готов подать в отставку, если Ваше Величество сочтет это нужным.

Вильгельм горько, истерически рассмеялся — коротким, лающим смехом человека, которого предали в самый страшный час. Он опустился в тяжелое дубовое кресло, закрыл лицо здоровой правой рукой и вдруг, к ужасу присутствующих, плечи германского императора сотряслись от глухого, сдавленного стона.

— Предали... все предали... — прошептал он сквозь пальцы. — Сначала Филипп, теперь Бернхард... Они все вытирают об меня ноги, как о старую тряпку. Зачем мне эта проклятая корона, если в собственной стране меня считают безумцем?!

Кронпринц Вильгельм у двери неловко переступил с ноги на ногу, отводя взгляд в сторону. Впервые в жизни наследник престола видел своего грозного, громогласного отца не в блеске кирасы и орденов, а жалким, сломленным, загнанным в угол стариком, готовым в любую секунду бросить трон и бежать куда глаза глядят.

________________________________________

В первые недели ноября 1908 года Берлин кипел, как потревоженный улей. В дымных залах рейхстага на Кёнигсплац два дня подряд гремели речи, от которых содрогались самые устои Германской империи. Депутаты всех партий — от яростных социал-демократов до благочестивых прусских консерваторов — требовали одного: укоротить язык императору.

Вечером 11 ноября в пустой, затянутой тяжелым малиновым бархатом канцлерской комнате за спиной президиума рейхстага стоял Бернхард фон Бюлов. На нем был безупречный темный сюртук с орденской розеткой в петлице, но его холеное лицо было покрыто мелкой испариной. Рядом, прихлебывая холодный чай из стакана, сидел заместитель статс-секретаря иностранных дел Альфред фон Кидерлен-Вехтер — грузный, циничный дипломат с бычьей шеей и насмешливыми глазами.

— Ну что, Ваша Светлость, — хрипло усмехнулся Кидерлен-Вехтер, стряхивая сигарный пепел на блюдце, — зал ждет жертвы. Либо вы сегодня прикроете собой кайзера и утонете вместе с ним под свист трибун, либо вы бросите Его Величество за борт и спасете кресло рейхсканцлера.

Бюлов тяжело вздохнул, поправил перед зеркалом седеющие усы и надел ту самую скорбную, благородную маску государственного мужа, которой восхищался весь Берлин.

— Я не могу принести в жертву империю ради личной чувствительности монарха, дорогой Альфред, — тихо, с пафосом произнес канцлер, хотя в его лисьих глазах горел холодный, звериный расчет. — Если я не успокою депутатов сегодня, завтра они откажутся голосовать за военный бюджет.

Через пять минут Бернхард фон Бюлов взошел на дубовую трибуну рейхстага. В огромном зале мгновенно наступила гробовая тишина. И в этой тишине человек, который восемь лет клялся кайзеру в вечной, собачьей верности и называл его «солнцем Германии», нанес своему благодетелю удар ножом в спину.

Говоря ровным, скорбным голосом, Бюлов не стал защищать императора. Он признал, что интервью в «Дейли Телеграф» нанесло Германии огромный ущерб, не опроверг ни единого упрека депутатов в адрес легкомыслия монарха и закончил речь словами, которые прозвучали как публичная порка короны:

— Убеждение в том, что публикация этих бесед не принесла желаемого императором результата, заставит Его Величество впредь даже в частных разговорах соблюдать ту строгую сдержанность, которая необходима как в интересах единой политики, так и ради авторитета короны! Если бы это оказалось не так, ни я, ни любой мой преемник не смогли бы нести ответственность за управление страной!

Зал взорвался оглушительными аплодисментами. Бюлов спас свою шкуру. Он снова вышел сухим из воды — но в ту же секунду подписал себе смертный политический приговор.

________________________________________

Сам Вильгельм II в эти страшные ноябрьские дни прятался от всего мира далеко на юге Германии — в горах Шварцвальда, в охотничьем замке Донауэшинген у своего старинного друга князя Макса Эгона цу Фюрстенберга.

Император находился на грани полного нервного истощения. Он почти не спал, отказывался от еды, часами сидел у камина, уставившись в огонь пустыми, покрасневшими глазами, и всерьез твердил перепуганным адъютантам, что отречется от престола в пользу кронпринца и уедет жить частным человеком на остров Корфу. Чтобы хоть как-то развеять мрачную тоску высочайшего гостя, хозяин замка, добродушный и шумный князь Фюрстенберг, вечером 14 ноября устроил в большом бальном зале закрытый дивертисмент — легкий, домашний спектакль для самых близких друзей.

В зале горели сотни свечей, пахло горячим воском, еловыми ветками, шампанским и дорогими духами. Вильгельм сидел в первом ряду в глубоком бархатном кресле, бледный, осунувшийся, в черном вечернем фраке, рассеянно крутя в здоровой правой руке золотой портсигар. Рядом с ним с тревогой поглядывал на монарха начальник военного кабинета генерал Дитрих фон Хюльзен-Хезелер — суровый, прямой прусский солдат. А на импровизированной сцене в глубине зала готовился главный гвоздь программы, придуманный родным братом генерала, последним уцелевшим весельчаком «острова избранных» — генеральным интендантом королевских театров графом Георгом фон Хюльзеном-Хезелером.

Под веселую, игривую польку маленького оркестра тяжелый бархатный занавес раздвинулся — и по залу прокатился взрыв оглушительного, истерического хохота.

На сцену, грациозно семеня на носочках и кокетливо поправляя венок из искусственных роз на лысеющей голове, выпорхнул пятидесятилетний граф Георг фон Хюльзен-Хезелер. Грузный, плечистый, в короткой розовой балетной пачке из воздушного тюля, обтягивающем белом трико и атласных пуантах, главный театральный сановник империи изображал легкомысленную балерину. Он кружился в нелепых пируэтах, посылал воздушные поцелуи кайзеру и закатывал глаза с такой комичной жеманностью, что даже мрачный Вильгельм не выдержал и впервые за две недели расхохотался громким, хриплым, срывающимся смехом.

Пять минут зал задыхался от хохота. Граф Георг, распаренный от жары, вина и тугого корсета, затянутого под балетную пачку, сделал последний головокружительный пируэт, присел в глубоком, издевательском реверансе перед креслом императора, расплылся в счастливой улыбке — и вдруг замер.

Улыбка на его напудренном лице мгновенно превратилась в жуткую, перекошенную гримасу. Его глаза закатились, пухлые руки судорожно схватились за грудь, разрывая тонкий розовый тюль. Не издав ни единого звука, граф фон Хюльзен-Хезелер рухнул навзничь прямо на сцену, с грохотом опрокинув нотный пюпитр.

Оркестр оборвал мелодию на полутакте. В зале воцарилась мертвая, леденящая тишина.

— Врача! Немедленно врача! — дико закричал князь Фюрстенберг, бросаясь к сцене.

Лейб-медик императора взбежал по ступенькам, опустился на колени перед распростертым на паркете телом в розовой балетной пачке и разорвал тугой корсет. Но было уже поздно: сердце последнего шута императорского двора разорвалось от разрыва аорты прямо во время танца.

Вильгельм II стоял у своего кресла, белый как мел, не в силах отвести глаз от этого жуткого, гротескного зрелища. Перед ним на полу лежал мертвый человек в женской пачке и пуантах — живой символ всей его эпохи, всего этого фальшивого, маскарадного блеска, который рассыпался в прах на глазах у ошеломленных придворных. В ту же ночь у кайзера случился тяжелейший нервный срыв: он рыдал, бился в истерике в своей спальне и твердил, что над ним висит проклятие.

________________________________________

Но Вильгельм выжил — и выжил уже совсем другим человеком.

Когда в начале 1909 года он вернулся в Берлин, от прежнего сентиментального, жадного до дружбы и похвалы мечтателя не осталось и следа. Взгляд его стал холодным, тяжелым и мстительным. Он больше никому не верил. И первым в списке тех, кому предстояло заплатить за ноябрьский позор, стоял «верный Бернхард».

Развязка наступила жарким июльским днем 1909 года на палубе императорской яхты «Гогенцоллерн» в Кильской бухте.

Бюлов прибыл на борт с докладом о провале налоговой реформы в рейхстаге, все еще рассчитывая на свое знаменитое обаяние. В прохладном, отделанном белым кленом салоне яхты, куда сквозь открытые иллюминаторы доносился крик чаек и плеск балтийской волны, канцлер развернул перед императором бумаги и заговорил своим привычным, медовым голосом:

— Ваше Величество, консерваторы в рейхстаге проявили преступное упрямство, но я уверен, что к осени мне удастся переиграть их и сохранить...

— Не нужно ничего переигрывать к осени, дорогой Бернхард, — тихо, с ледяной, змеиной мягкостью перебил его Вильгельм II.

Канцлер осекся. Он поднял глаза и встретился со взглядом императора. В голубых глазах монарха не было ни гнева, ни истерики — лишь глухая, непроницаемая пустота, от которой у опытного царедворца похолодело внутри.

— Вы слишком устали, князь, — продолжил Вильгельм, медленно постукивая костяшками пальцев правой руки по полированной крышке стола. — Я помню, как в ноябре с трибуны рейхстага вы жаловались на непосильное бремя ответственности за мои поступки. Я не вправе больше обременять столь выдающегося государственного мужа. Ваше прошение об отставке, о котором вы упоминали еще осенью, сегодня мною подписано. Моим новым канцлером станет господин фон Бетман-Гольвег. Он не блещет салонным остроумием, зато умеет держать язык за зубами.

Бюлов побледнел. На секунду его лисья маска сползла, обнажив растерянность стареющего, выброшенного за борт игрока. Он хотел что-то сказать, возразить, напомнить о девяти годах службы — но наткнулся на каменный, чужой профиль императора, уже отвернувшегося к иллюминатору.

— Благодарю Ваше Величество за годы доверия, — глухо, через силу выговорил Бюлов, склоняясь в последнем поклоне.

Когда за бывшим канцлером закрылась дверь, Вильгельм II остался один. Впервые за двадцать один год на троне рядом с ним не было ни одного сильного политика, ни одного близкого друга, ни одного человека, который осмелился бы сказать ему «нет». Вокруг расстилалась пустыня покорных чиновников и суровых генералов — и по этой пустыне империя уверенным шагом шла навстречу своей гибели.