Поэт Александр Францев

Поэт Александр Францев родился в посёлке под Архангельском. Жил в Петербурге, в Республике Коми, в Архангельской области. Работал кочегаром в котельной, сторожем, грузчиком, разнорабочим на стройке. Публиковался в журналах «Новый мир», «Интерпоэзия», «Звезда», «Сибирские огни», «Плавучий мост» и др. Живёт в Архангельске. По другим данным — в Эстонии. Но для меня это не так важно.

Родился он в 1981 году на острове Кего, что в дельте Северной Двины, в посёлке под Архангельском. Место это не баловало: депрессивный северный край, где жизнь с самого начала поворачивалась к человеку изнанкой. И, читая стихи Александра Францева, я всякий раз слышу этот негромкий, упрямый голос земли, которая не умеет лгать. Голос человека, прошедшего через артели грузчиков, котельные, вахты и сторожевые будки, но сохранившего в себе то, что обычно гибнет первым, — способность видеть и говорить.

Меня всегда завораживало, как из этой грубой, почти безнадёжной материи прорастает поэзия. Францев работал кочегаром, разнорабочим, сторожем. Он не наблюдал жизнь со стороны, не коллекционировал впечатления для снобистского этнографического очерка — он в ней варился, пропахал её насквозь, как пашут старым трактором поле, которое давно не ждёт урожая. И в его стихах нет ни жалобы, ни позы. Есть странная, почти пушкинская трезвость: «Пока не требуют поэта в прокуратуру на допрос, статью не шьют за тунеядство... он, что попало говорит и мнит, что сам себе хозяин». Это сказано с той усмешкой, в которой больше боли, чем в любом крике.

В этих стихах есть доверие к простому сюжету и вера в то, что за бытовой деталью просвечивает нечто большее. Вот и здесь: «Поселковая эта котельная на последних опилках жива, где зарплата грошовая, сдельная, и в руках-то бывала едва». Разве не слышатся в этих строках нота упущенного счастья и ощущение драматизма, знакомого каждому, кто жил на окраине большой страны? Только здесь эта нота не придумана, не выстроена литературно — она выстрадана в ночных дежурствах, в разговорах «за жизнь» с таким же Борисычем, в холоде и безнадёге, которые Францев умеет назвать так, что они перестают быть только его бедой.

Я перечитываю его «Человека на чужбине» — и вижу, как за перекошенным окном, за грязным тюлем, «целый мир устроен как попало». В этих стихах нет пафоса обличения, нет желания поставить диагноз эпохе. Есть тихое, упрямое свидетельство: человек просыпается, вылезает из-под одеяла, идёт куда-то, и это уже само по себе — сопротивление. Поэт не учит родину любить — он просто живёт в ней, как живут в промёрзшем доме, где на последние деньги покупают дешёвое вино и спускаются на берег, «где поступь времени слышна». И в этом жесте — не слабость, а странная, почти религиозная верность жизни, которая не предаёт даже тогда, когда всё разваливается.

Мне кажется, секрет поэта в том, что он не отделяет себя от своих героев — грузчиков, кочегаров, сторожей, людей с «птичьими правами». Он не смотрит на них сверху вниз, не жалеет их. Он говорит с ними на одном языке — языке «грубой нитки», которой «прихвачена ненадёжная ткань бытия». И эта ткань под его пером не рвётся, а держит — потому что поэт, даже когда «пялится во тьму» и «что-то врёт от имени Кого-то, нет названия Кому», всё равно делает главное: он свидетельствует.

Вот уже который год я возвращаюсь к этим стихам, и всякий раз они звучат по-новому — то как горькая исповедь, то как тихая молитва, то как разговор в прокуренной котельной, где «всё, того и гляди, развалится, но на чём-то стоит до сих пор». Автор не обещает, что будет легче. Он обещает только одно: что голос его не оборвётся, что он будет говорить — из Архангельска, из Коряжмы, из Каргополя, откуда угодно, — потому что иначе нельзя. И в этом упрямом «иначе нельзя» больше правды о поэте, чем в иных толстых монографиях.

Александр — наш современник. 1981 года рождения, на десять лет младше меня, но как будто прожил и видел намного больше, чем я. Мне кажется, это одно из самых значительных качеств большого поэта. А Саша действительно большой и скромный поэт: он не выпячивает свой дар, не кричит, а пишет и говорит так, что его голос слышен — по крайней мере, я точно его слышу. Мне понравилась статья в «Ropsodii», фрагмент которой я приведу ниже:

***

Александр Францев наделён даром сквозь малое видеть главное — и порой пугающее, от чего человек по слабости своей имеет обыкновение отворачиваться. Францев пишет, избегая поэтических красот, о самом обыденном, простом, всегда имея в виду большее — историю, литературу, страну, эпоху. В самой готовности видеть это большее, измерять полноценность человеческой жизни подключённостью к большим смыслам есть определённая сила духа. Но этим же ракурсом создаётся драматическая ситуация, в которой человек не соответствует своим собственным представлениям о человеческом. У Францева достаточно мужества, чтобы не избегать этих тем; как итог — его поэзия необычайно и мучительно рефлексивна. Поэт описывает жизнь «в заботах суетного света», его герой берёт «по акции пельменей», но судит эту жизнь с другой позиции, с которой возможно «гудеть на комариной фене, на птичьем идише свистеть». И компромисс, который он видит, никогда никого не устраивает.

Я так не умею писать, поэтому добавлю от себя несколько слов о поэте, которого узнал довольно давно: услышал, поверил и полюбил его творчество. Ну а выводы делайте сами. Стихи его можно найти в сети; я же выложу всего одно — не самое лучшее в его творчестве, но очень пронзительное, ковырнувшее во мне больное и тревожное.

***

Противотуберкулезный диспансер

Все на круги своя. Который год,
как зверь, зимуешь в наболевшем месте.
Тут ничего уже не заживет.
С кем втихаря соображали вместе –
уже ногами вынесен вперед,
и следующий очереди ждет,
пружинами скрипя на том же месте.
Он вспоминает улицу, детдом,
и грязное мусолит одеяло;
свой первый срок за кражу, а потом
и за грабеж; а там пиши пропало
из пересыльных тюрем, наугад,
по всем шалманам – некому ответить.
А жизнь прошла, и ничего назад
в ней не вернешь; и что там дальше светит?
В подъезде помереть? – уж лучше тут:
с овсянкой на воде, не без пригляда.
По крайней мере сдохнуть не дадут
до времени, а дальше и не надо.
Одной ногой и так уже не здесь,
в курилке постоять, поближе к людям.
Но говорят, что времени в обрез,
и гасят свет – а утром не разбудим.
Как чувствовал – судьбу не обмануть…
Спасибо, что еще не под забором.
Уж как-нибудь проводит, кто-нибудь,
в последний путь – больничным коридором.

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал