Про Пармёна и котят. 2026

Рассказ из книги «Про Пармёна и прочие обстоятельства»


Приключилась как-то в феврале с Пармёном Савеличем такая каверза – у него кот окотился! Все бы ничего, конечно, но Кот ведь!
Пармёну, конечно, было невдомёк, как это могло произойти. «Проснулся. Обычный вторник. На улице оттепель, а кот окотился», – так и записал в дневнике. Проводя углубленные раскопки в памяти Пармён понял, что кот выглядел совершенно обычно все последнее время. Вроде бы. Однако доверять себе на сто процентов, как и любой человек с фантазией, он не мог. 

Котята были похожи на ожившие меховые варежки с хвостами. Они пытались вставать, и, открывая беззвучные рты, искали тепла. Кот лупил на котят глазами, и первое время возмущенно шипел, когда те пытались присосаться к нему в поисках молока. Потом смиловался, и в целом стал нежен. Пармён пил сливовицу рюмочками и недоумевал – как, откуда и почему с котом такое случилось? Называть кота "кошкой" язык не поворачивался.
Так прошёл месяц. Сливовица кончилась. Котята подросли. Стали смелее расползаться по дому, интересничать у штор и жрать больше родителя. Котята Пармёну нравились - они были ладные, ушастые, смешные и совершенно одинаковые! Он мог часами наблюдать за ними, их неуклюжей беготней и игрищами, иногда забывая не то, что бы поесть, а даже выпить! Это шло вразрез его жизненному укладу. Через неделю решил Пармён Савелич котят продать.

Утеплил байковым одеяльцем кошачью переноску, которую приобрел вместе со своим котом много лет назад, и усадил туда пищащих котят. Засупонился хорошенько и сам. Закрыл дом, и пошел на площадь возле магазина, к остановке автобуса. Февраль дышал морозом, вытягивая из ноздрей и рта витиеватые клубы пара. На автобусе Пармён рассчитывал доехать до райцентра, затем поездом до областного, где сразу за вокзальной станцией каждый выходной проходила масштабная ярмарка. Туда и направлялся.

В автобусе Пармён быстро заснул. Слюдяное окошко не показывало ничего, кроме голубовато-серых узоров, в салоне он был один. Снился ему странный сон про домового, который никак не давал Пармёну спать, ежеминутно будив его своим храпом. Храпел он то стабильно и размеренно, то раскатисто с  усилениями, то переходя на рывки апноэ. Водитель в такие моменты смотрел в салон через зеркало, вздрагивая и причитая.

Доехали, с божьей помощью. От автобусной станции Пармён чинно перешёл дорогу и направился прямиком в рюмочную «У Клозетова». Питейная, с интерьером советской пельменной, представляла из себя некий подвальчик, с круглыми высокими столами и низким потолком. Там он поднял себе настроение, два раза подряд выпив анисовой водки. На закуску заказал пива и яичницу-глазунью с зелёным луком. Завтрак занял не более десяти минут, однако котята, почуяв запахи, стали пищать и пытаться найти выход из переноски. Пармён осадил их, цыкнув. Махом выпил кружку пива, помакал хлебушек в растекшуюся по тарелке желтковую слякоть, и засобирался на выход.
У Пармёна в рюмочной была заведена отдельная депозитная книжица, туда он и попросил хозяина написать нужные цифры. «Семь-тыщ-четыреста остаток, Пармён Савелич! гуляй - не хочу!» – сообщил Клозетов из-за стойки. Пармён угукнул, поблагодарил, и, взяв котят, вышел в февраль. Раскрасневшиеся щеки защипало на морозе, закурив, он отправился на вокзал, под сопроводительную воронью ругань. Поезд подъехал как штык-нож, по расписанию, дымясь и издавая звуки. В тёплом вагоне Пармёна и котят быстро сморило, и, смежив веки, они уснули.

На следующей станции подсели двое. Сиволапый мужичок в унтах и круглая румяная баба в павлопасадском платке. Сиволапый стал пить чего-то вонючее, и как-то сразу потек, будто оттаивая, а баба стала жевать сало с хлебом, ароматизируя пространство вокруг себя. Разбудили, конечно, Пармёна, хотя говорили шепотом. Пармён проснулся, однако глаз не открывал, не желая участвовать в их разговоре.
– Ну так я и говорю, надысь пошла, – говорила она, – а молока нету! Охереть? Как так-то? Магазин, говорю ей, как называется? Продавщица мне: «Молоко», и фартучек трогает свой. Я ей: – «Охереть! Ну дай-ка молока-то мне». А она говорит – «Нету!». Охереть? Ты чего тогда открылась, граждане интересуются...
– А хлеб? – проскрипел сиволапый.
– Что хлеб? – переспросила баба.
В ответ сиволапый стал сморкать в варежку пьяные сопли.
– Да хлеб-то я не ем, – ответила баба сама себе, – У меня жопа как глобус, видишь, – она привстала, смеясь, и крутанулась боком, сбив у Пармёна шапку с головы, – Видишь? Охереть?
– Овощи есть надо.
– Да я в тот день пирожков наделала с рисом и яйцом, – перебила его баба, –  А мой и говорит: «Я рис не ем!». Охереть? Пятьдесят четыре года ел, а теперь, говорит «Не ем!». Почему же, спрашиваю, ты, вдруг, рис не ешь? А он мне: – У меня от риса давление, говорит, и склероз! Охереть?   
– У меня вот однокашник Борис, дежурил. Сидел, кнопки и выключатели нажимал в каптерке. Никак понять не мог – нажимает, а не происходит ничего. Разобрал одну: проводки разноцветные торчат, припой, олово-свинец. Полез отверткой – коротнуло! На въездных воротах мотор погорел, лампы побило в цеху, занялась авария с искрами. Бориса электричеством жахнуло – волосы как штукатурка побелели, и на носу жилка какая-то лопнула, и посинел нос навсегда!
– Борис твой, на херу повис! Он Электрик? Кто ж в ризетку лезет с отверткой, коли не понимает в электричестве ничо? Охереть! Я своему говорю – с голоду ты подохнешь, на своем зеленом луке и редисе! А он в туалете закрылся и сидит! Я ему свет выключила, а он заплакал.
– А у Юрьиваныча дочка младш;я.. знаешь Юрьиваныча? Вот дочка его в дом негра привела. Замуж, значица, собралась. Говорит – «Папа! Люблю его, затейника!». Юрьиваныч посидел-посидел на пуфике в прихожей два дня, и говорит: «Ты, Алевтина, конечно, молодец! Из всех негров себе самого красивого выбрала!» И отдал замуж дочку. Потому что дружба народов.
– А внуки какие же будут у них? Ох, мой внучара! Охереть! Баушка, говорит, машинку мне купи! И тычет пальцем в председательскую Волгу! Охереть? А ему уже двадцать шесть, борода как у вахабита – рта не видать!

Поезд въехал на высокий мост. Как по команде оба замолчали, и уставились в подмороженные окна. Как только мост закончился, баба продолжила, как ни в чем небывало:  – А еще у соседки моей мыши! Все из дома вынесли. Даже соду и зубной порошок, а вермишели развесной полкило – съели прямо при ней, один пакетик остался и чек. Охереть?
Молча всё это слушал Пармён, мерно скрипя зубами под стук колес, но не вытерпел всёж…
– А у меня… кот родил! – громко сказал он хриплым голосом, и потягиваясь руками врастопырку, звезданул, невзначай, кулачищем мужику по правой скуле. Баба схватилась за сердце и шепотом сказала: – «Охереть!». Дальше ехали молча.

Через полчаса Пармён Савелич уже будил себя коньяком, готовясь к выходу да подбадривая котят.
Поезд стал замедляться, усилился людской гомон в проходе, где-то заблеяла коза и заблажил ребёнок, завёрнутый в одеяло, как шаурма. Замелькали чемоданы, поднятые над головой, галкой загалдела проводница, объявляя конечную станцию. Толпа услужливо подняла Пармёна на руки и, бесцеремонно покалывая локтями, отнесла из тамбура до самого выхода со станции. Там, собственно, уже и начиналась торговля.
Народ шел на рынок, как на праздник. Бабы накрашены и громки, мужички суровы и молчаливы, в большинстве своем с пятничного похмелья. Ближе ко входу прохаживался взад-вперед дебелый мужик в ватнике без воротника. Весь он был из загадок и тайн: вокруг его необъятной талии был натянут шерстяной пояс, с надписью краской: «Собака шерсть», на шее висела картонка: «Медвежье сало, Рога». И вопреки всякой логике, мужик на всю площадь голосил неистово: "Мё-о-од!".
За мужиком прятались старушки. Они стояли и трясли серыми шерстяными носками, молча предлагая их купить. У четверых из них ассортимент был совершенно одинаковый. У пятой же, поверх носков, трепетали нитки с нанизанными сушёными грибами… 
Пармён барским шагом, ворот нараспашку, подошёл к воротам рынка. Бабки активизировались и затрясли носками усиленно. Пройдя мимо них и посторонившись выходящего мужика, с мертвой лошадиной головой на плече, Пармен Савелич вошёл на рынок.

Кавардак стоял вокруг порядочный! Происходило одновременно столько всего, что Пармён, боясь утратить переноску вместе с котятами, прижал ее к груди. Между ног у него тут же прошмыгнул не то карлик, не то чей-то усатый ребёнок в папахе. Где-то между рядов играла музыка из радиолы, громыхали фляги, тащились мешки, развязывались узлы и брызгало на черный асфальт цветными тряпками. Пармён шел к ряду с живностью, кивая и здороваясь со всеми подряд. Жались друг к дружке котята пучеглазые. Вокруг всё верещало, мелькали лица, их говор спорил с акцентами, путались и сливались в единое месиво слова:
– Антиквариат с имперских антресолей!
– …у Петровны муж, Антип, сбежал к молодухе, намедни. Так та его лупит...
– Аллергия у меня на ваши леггинсы, задница вся красная!
– …вымя нехай смазывает вазелином "Норка", удой – он от настроенья у коровы...
– Испо-о-однее! С кружевами! Носки мужски-и-я.
– Дома-а-шняя птица всякая! Яички из под ней!
– Шоколадку хочу, ма-а-ам!
– Сорок второй, Зина, на войлоке! И неси длинный рукав!
– Чебуречки из печки! Пирожок, внутри творожок…
– Лук-лучо-о-ок!
– Чаю с лимоном налей, Баб-Нюр…
– Пять тыщ разменяйте, девочки...

Дойдя до нужных рядов с домашними животными, Пармён зашел за прилавок, и занял пустующее место. Выпил Пшеничной с продавцом пуховой козы. Стал разворачивать котовозку. И вот в самую середину гомона, визга и скрипа, в этот поток звуков вклинился и Пармён, с диким хмельным воплем: – Коты и к-о-ошки, ни одной мандавошки! От кота-гермафродита, Европейской породы, мать его ети-та!!!

И как будто затихло все. Смолкли петухи и кони, перестал реветь титан с чаем, зашелестело тихонько скрипящее колесо телеги, как под водой. Пармён вдохнул полные легкие февраля и снова заорал, что было мочи: – Коты и к-о-ошки, ни одной мандавошки! От кота-гермафродита, (тут даже петуха дал на "И") Европейской породы, мать ети-та!
 
Первого котенка забрала какая-то молодая парочка, явно проездом из столицы. Они шептались, нежно держась за руки и выплескивая свою любовь в мир. Пармён сказал: «Сто пятьдесят евро», они расплатились двумя бумажками и ушли, забрав самого теплого котейку. Повторив заклинание дважды, Пармён Савелич продал еще одного котенка, за сто двадцать долларов и тридцать евро сверху. Третьего купил откуда-то взявшийся краевед Осипов. Он был не то, чтобы сильно пьяный, но вращал глазами и икал: «Викус-ик, из машбюро! Подарю ей котенка... и буду угощать её-ик!… ик... икрой красной!» – и дальше еще что-то невнятное стал говорить, своим уползающим с головы ртом. Пармён отдал котенка краеведу Осипову за тысячу рублей, выпив с ним из большой бутылки, которой Осипов размахивал, как гранатой. Он взял котенка, положил его в меховую варежку и сюсюкаясь с ней растворился в толпе. Откуда взялся здесь? Куда ушел?...
Четвертый и пятый котенок ушли как-то сами по себе. Одного из них купил нетрезвый иностранец за двести евро, все повторяя: «Хермафродайт! Хермафродайт!». Пармён отвлекся на раздумья о тесноте мира, его внезапности и нитях, которыми весь этот мир пронизан, словно огромный клубок. О том, что в сплетениях этих, одно к другому сходятся и расходятся все эти бабы в платках, тулупы, свитера и шапки, и все те, кто одет в эти теплые вещи. Только пересчитывая деньги, Пармён Савелич понял, что котенок остался всего один. Он достал его из переноски и заложил за пазуху, в тепло. Котенок не сопротивлялся, а совсем наоборот, стал углубляться, и устраиваясь поудобней. Пармён посмотрел на наручные свои часы, вновь обретенные не так давно, и стал прикидывать обратный маршрут.
Последнего котенка купил продавец пуховой козы. Сказал, что внучка давно просила породистого… Пармён не стал спорить и разубеждать, потому что замерз и очень хотелось домой.

На обратном пути к станции, купил банку аджики и сухарей бородинских вразвес.
Закусывая ими выпили еще по чуть-чуть с вагонным барыгой, и тот подарил ему массажер из алтайской березы.
Вышел Пармён из поезда, закурил. Мерзлые пальцы едва удерживали папироску и подрагивали непослушно. Прикинул выручку: «Тысяча евро будьте нате. Каждый год одно и тоже! Маркетинг…» – сказал Пармён писателю-памятнику Льву Толстому, и направился в подвальчик к Клозетову, обедать.