Вилли. Вилли! Глава 19

Вилли. Вилли!


ЧАСТЬ III. СУМЕРКИ БОГОВ


ГЛАВА 19. ПРЫЖОК «ПАНТЕРЫ» И БАЛКАНСКИЙ КОТЕЛ

Лето 1911 года выдалось над Европой невыносимо душным, знойным и раскаленным добела — словно сама природа предчувствовала близкий пожар.

В начале июля, спасаясь от берлинской жары, пятидесятидвухлетний Вильгельм II привычно ушел на своей белоснежной яхте «Гогенцоллерн» в прохладные воды норвежских фьордов. Но на этот раз на палубе императорской яхты не звучали ни скрипка Куно фон Мольтке, ни скандинавские баллады Филиппа Эйленбурга. После великого скандала прежние друзья были изгнаны, а вокруг императора остались лишь сухие чиновники министерства иностранных дел да угрюмые адмиралы, пахнущие табачным перегаром и машинным маслом.

Именно здесь, в тихой бухте Балестранд, в один из ясных, ветреных вечеров конца июля кайзер пережил один из самых унизительных моментов своего царствования.

Все началось тремя неделями ранее, когда новый грузный, циничный статс-секретарь иностранных дел Альфред фон Кидерлен-Вехтер — дипломат с грубыми манерами прусского бурша и бычьей шеей — убедил колеблющегося императора «показать французам зубы» в Марокко. Без всякого предупреждения в атлантический порт Агадир вошла германская канонерская лодка «Пантера», наведя жерла своих пушек на берег. В Берлине рассчитывали, что Париж испугается и щедро откупится куском Французского Конго, а Лондон привычно останется в стороне.

Расчет рухнул с оглушительным треском.

В тот вечер в отделанном светлым дубом салоне «Гогенцоллерна» горели электрические люстры, за открытыми иллюминаторами плескалась ледяная вода фьорда, а на столе перед Вильгельмом II лежала только что расшифрованная срочная депеша из Лондона.

Кайзер читал её стоя, в расстегнутом темно-синем адмиральском сюртуке, сжимая край стола здоровой правой рукой. Лицо его наливалось тяжелой, багровой кровью, а кончики седеющих усов нервно подрагивали. Напротив него, вжавшись в кожаное кресло, сидел посланник МИДа при свите монарха барон фон Йениш, с ужасом наблюдая за нарастающей бурей.

— Он осмелился сказать это публично?! В лондонском Сити?! — глухо, с хрипом проговорил Вильгельм, швыряя телеграфный бланк на полированный стол так, что зазвенели хрустальные графины. — Этот выскочка, этот уэльский адвокат Ллойд Джордж! Прочтите мне эту фразу еще раз, Йениш! Я хочу убедиться, что не ослышался!

Барон нервно сглотнул, поднял лист дрожащими пальцами и тихо прочел слова, произнесенные накануне британским канцлером казначейства на банкете в Мэншн-хаусе:

— «Если нам навяжут ситуацию, в которой мир можно сохранить лишь ценой отказа от великого и благотворного положения, завоеванного Британией за столетия героизма, позволив обращаться с нами там, где жизненно затронуты наши интересы, так, словно мы не входим в число великих держав... то я со всей определенностью заявляю: мир такой ценой был бы унижением, невыносимым для такой великой страны, как наша!»

В салоне яхты повисла мертвая, звенящая тишина.

Вильгельм медленно опустился в кресло. Впервые за двадцать три года на троне он услышал из Лондона не дипломатические увертки и не родственные упреки дяди Берти, а прямой, холодный, металлический вызов на дуэль. Британия открыто становилась плечом к плечу с Францией и угрожала Германии войной из-за марокканского порта!

— Кидерлен втянул меня в эту авантюру! — взорвался кайзер, ударив кулаком по подлокотнику. — Этот толстый шваб клялся мне, что англичане не пошевелят и пальцем ради Марокко! А теперь британский флот в Портсмуте приведен в боевую готовность! Если мы не отступим, через неделю наши крейсеры пойдут на дно! Немедленно отбить шифровку в Берлин Бетман-Гольвегу: пусть договариваются с французами на любых условиях! Я не хочу войны из-за песков Африки!

Германия отступила. По всему миру — от парижских бульваров до берлинских пивных — прокатился ядовитый смех: «Пантера» грозно зарычала в Агадире, а затем поджала хвост и уползла обратно, получив от Франции жалкий клочок малярийных болот в Конго. Генералы в Берлине скрежетали зубами от позора, называя императора трусом, а Вильгельм II с того дня возненавидел Англию глухой, мстительной ненавистью униженного самолюбца.

________________________________________

Но если на западе пожар удалось залить ценой унижения, то спустя год — осенью 1912 года — взорвался юг Европы.

На Балканах вспыхнула Первая Балканская война. Маленькие, злые, голодные до земель государства — Сербия, Болгария, Греция и Черногория — бросились рвать на части дряхлую Османскую империю. Всего за несколько недель турецкие армии, обученные немецкими инструкторами и вооруженные пушками Круппа, были наголову разгромлены под Куманово и Люле-Бургасом. А когда весной 1913 года победители передрались между собой во Второй Балканской войне, главной хозяйкой полуострова неожиданно для всех вышла маленькая, дерзкая Сербия — верная союзница русского царя Николая II, увеличившая свою территорию вдвое и открыто мечтавшая теперь оторвать от Австро-Венгрии славянские земли Боснии и Хорватии.

В начале июня 1913 года в Вене, в полутемном, пропахшем воском, старым бархатом и лекарственными каплями рабочем кабинете дворца Хофбург, сидели двое монархов, чьи империи стояли на краю пропасти.

В высоком вольтеровском кресле у погасшего камина, укрыв худые, негнущиеся колени клетчатым пледом, сидел восьмидесятидвухлетний император Австро-Венгрии Франц Иосиф. За шестьдесят пять лет на престоле этот старик похоронил расстрелянного в Мексике брата, покончившего с собой единственного сына Рудольфа и зарезанную анархистом на женевской набережной жену Элизабет. Лицо его было похоже на высохшую, пожелтевшую пергаментную маску с пушистыми белыми бакенбардами, а тусклые, слезящиеся глаза смотрели на мир с бездонной, старческой усталостью.

Напротив него, в простом сером дорожном сюртуке, сидел Вильгельм II, приехавший в Вену на несколько часов, чтобы поддержать единственного верного союзника Германии.

— Сербы окончательно потеряли страх, дорогой Вилли, — проскрипел Франц Иосиф тихим, дребезжащим голосом, с трудом ворочая тяжелым языком. — В Белграде генералы и студенты на улицах кричат, что после Турции настала очередь нашего старого двуглавого орла. Русский посланник Гартвиг подстрекает их каждый день! Если мы не сломаем сербам хребет сейчас, через два года моя империя развалится на куски, как гнилой орех!

Вильгельм внимательно посмотрел на дряхлого, разваливающегося старика, на чьих плечах держалась вся лоскутная монархия Габсбургов. Кайзер прекрасно понимал: если умрет Франц Иосиф и рухнет Австро-Венгрия, Германия останется в центре Европы совершенно одна — в кольце озлобленной Франции, могучей Британии и быстро вооружающейся России.

— Мы не оставим вас в беде, Ваше Величество, — твердо, с тяжелой, мрачной решимостью произнес Вильгельм, сжимая в кулак здоровую правую руку. — Мои генералы в Берлине говорят то же самое: Россия еще не закончила перевооружение своей армии, а у французов в парламенте грызня из-за трехлетнего срока службы. Если Вена решит навести порядок на Балканах, Германия встанет за вашей спиной со всей своей сталью.

Старый Франц Иосиф медленно кивнул, прикрыв слезящиеся глаза. В тишине огромного кабинета Хофбурга глухо, мерно тикали старинные бронзовые часы. В Белграде в эти самые дни тайная офицерская организация «Черная рука» уже чистила револьверы и готовила бомбы для наследника австрийского престола эрцгерцога Франца Фердинанда. До выстрелов в Сараево оставался ровно один год.

________________________________________

Между позором Агадира и балканским пожаром прошел всего год, но за этот год в Берлине окончательно переменился воздух. Если раньше в императорских дворцах еще спорили о дипломатических союзах и торговых договорах, то теперь в коридорах власти пахло только одним — свежей типографской краской мобилизационных предписаний и смазочным маслом новых крупповских гаубиц.

Холодным, ветреным воскресным утром 8 декабря 1912 года в Берлинском городском дворце царила необычная, настороженная тишина. Кайзер Вильгельм II втайне от рейхсканцлера Бетман-Гольвега вызвал к себе в рабочий кабинет верхушку военной машины империи: начальника Генерального штаба генерала Хельмута фон Мольтке-младшего, государственного секретаря морского ведомства гросс-адмирала Альфреда фон Тирпица, начальника морского штаба адмирала фон Хенгена и начальника военно-морского кабинета адмирала фон Мюллера.

В просторном кабинете с высокими окнами, выходящими на затянутую серым туманом Шпрее, гудел камин, пахло дорогими сигарами и сукном парадных мундиров. Пятидесятитрехлетний Вильгельм II не сидел за столом — он метался по ковру от окна к камину, бледный от бешенства, сжимая в правой руке свежую шифрованную телеграмму от германского посла в Лондоне князя Лихновского.

— Прочтите, господа! — глухо, срываясь на хриплый фальцет, выкрикнул император, швыряя телеграфный лист на карту Европы, расстеленную на большом дубовом столе. — Вот вам цена всех наших реверансов перед британским королем! Вчера лорд Холдейн, британский военный министр, прямо заявил нашему послу: если Австро-Венгрия нападет на Сербию, а Россия вступится за сербов, Англия ни при каких обстоятельствах не останется в стороне! Они без колебаний встанут на сторону Франции и России, чтобы не допустить разгрома французов! Английские торгаши сговорились с русским медведем за нашей спиной!

Генералы молчали. Тяжелая, гробовая тишина повисла над картой. Первым заговорил начальник Генерального штаба Хельмут фон Мольтке-младший. Его рыхлое, немолодое лицо с опущенными книзу усами и тяжелыми мешками под глазами казалось высеченным из серого песчаника.

— Ваше Величество, я докладывал об этом еще два года назад, — мрачно, с глухой безнадежностью в голосе произнес генерал, упираясь тяжелыми кулаками в край стола. — Британия никогда не позволит нам занять Ла-Манш. Война между Германией и Тройственным согласием неизбежна. И если уж говорить начистоту... чем раньше она начнется, тем лучше для нас!

В кабинете стало так тихо, что было слышно, как с сухим треском осыпаются угли в камине.

— Обоснуйте, генерал, — ледяным тоном потребовал Вильгельм, останавливаясь у стола и впиваясь в Мольтке горящим, лихорадочным взглядом.

— Математика проста, Ваше Величество, — тяжело вздохнул начальник Генштаба. — Сейчас Россия еще не оправилась от японской войны, её железные дороги в Польше не достроены, а реорганизация армии завершится только к семнадцатому году. Франция задыхается от нехватки призывников и только собирается вводить трехлетний срок службы. Сегодня наш «План Шлиффена» сработает, как швейцарские часы: мы опрокинем Францию через Бельгию за сорок дней и успеем перебросить корпуса на восток до того, как русский паровой каток доползет до Восточной Пруссии. Через три года этого шанса у нас уже не будет!

Вильгельм торжествующе вскинул подбородок и повернулся к гросс-адмиралу Тирпицу.

— Вы слышите, Тирпиц?! Армия готова нанести удар! А что скажет наш великий флот?

Рыжебородый адмирал Тирпиц нахмурился и медленно провел большой, сильной рукой по своей раздвоенной бороде. В его водянисто-голубых глазах за стеклами пенсне мелькнула досада.

— Флот готов сражаться и умереть за Ваше Величество хоть завтра, — сухо, с жесткой морской прямотой ответил гросс-адмирал. — Но если мы начнем войну в этом году, британский Гранд-Флит закроет нас в Северном море, как крыс в бочке. Наши новейшие сверхдредноуты еще стоят на стапелях в Киле и Вильгельмсхафене, а расширение Кильского канала, без которого наши большие линейные корабли не могут быстро переходить из Балтики в Северное море, закончится только летом тысяча девятьсот четырнадцатого года! Мне нужны еще полтора года, Ваше Величество! Восемнадцать месяцев — и мы встретим англичан во всеоружии!

Мольтке скривил губы в горькой, язвительной усмешке.

— Полтора года для флота — это полтора года форы для русских пушек и французских крепостей, адмирал.

Вильгельм II обвел взглядом своих военачальников. В груди императора кипела пьянящая, мрачная гордость. Он снова чувствовал себя великим полководцем, вершителем судеб континента, чье слово решает, когда именно вспыхнет мировой пожар.

— Хорошо, господа, — твердо, с металлической звонкостью в голосе произнес кайзер, накрывая правой ладонью центр Европы на карте. — Мы дадим адмиралу Тирпицу эти полтора года. Пусть достраивают Кильский канал и спускают на воду дредноуты. А тем временем армия подготовит новый, невиданный по размаху военный закон, а наша пресса начнет готовить немецкий народ к великой, неизбежной борьбе славянства против германского духа. Летом четырнадцатого года мы будем готовы ко всему.

Когда через час генералы и адмиралы вышли из кабинета, оставив на столе сигарный пепел и испещренную синим карандашом карту, судьба Европы была решена. Война еще не началась, пушки еще молчали, а люди на улицах Берлина, Парижа и Петербурга все так же пили утренний кофе и покупали билеты в театр — не зная, что в тайном кабинете Берлинского дворца только что поставили будильник на лето 1914 года.