Утро в мужской палате

               




                Утро в мужской палате

             Под клавишей : В тишине общежитской комнаты громко щёлкал стрелкой
                механический будильник, отсчитывая минуты её счастья.
                Половина шестого утра.  Наташа осторожно высвободилась
                из объятий Андрея.
                Пришло второе тысячелетие, а ничего не изменилось.
                Так же падает снег, так же горят фонари, так же чутко
                спит улица, готовая в любой момент принять озабоченных
                своей целью прохожих.
                Фойе поликлиники городской больницы напоминало вокзал
                железнодорожной станции перед отправлением транзитного
                поезда.   
                — Му, му …- промычал хозяин кабинета, указывая рукой
                с откушенным бутербродом на свободный стул напротив
                стола. Кто-то всегда обладает знанием будущего события.
               



     Она проснулась первой — так бывает, когда счастье ещё не научилось быть долгим.

     В тишине общежитской комнаты громко щёлкал стрелкой механический будильник. Половина шестого утра.  Наташа осторожно высвободилась из объятий Андрея.

     Бурная новогодняя ночь растворилась в матовом свечении первого дня Нового года. Раннее утро нового тысячелетия кружило в снежном вальсе миллиарды снежинок, то укладывая их на землю в мелодичном миноре, то в новом порыве властного мажора поднимая вверх. Улица укрылась свежим снегом. Серебристая чистота мягкого покрова отражала свет не выключенных фонарей.

     Босыми ногами она нырнула в его новогодний подарок — мягкие пушистые тапки с мордочками близнецов-котят. Бесшумно подошла к окну.
Чугунная гармоника батареи, застыв монолитностью мехов, отдавала аккорды тепла обнажённому девичьему телу. Наташа, стараясь не прикасаться к рёбрам горячей батареи, потянулась к форточке.
Открытый квадрат окна втянул нагретый воздух комнаты, превращая его в облачко пара. Сила холодного воздуха потеснила поток тепла и запустила шальные снежинки на подоконник. Наташа, зачарованная красотой зимней сказки, смотрела из окна на безлюдную улицу новой жизненной эпохи.

    «Пришло второе тысячелетие, а ничего не изменилось. Так же падает снег, так же горят фонари, так же чутко спит улица, готовая в любой момент принять озабоченных своей целью прохожих. Так же, как и в прошлом тысячелетии, громко стучит будильник», — думала она, не замечая прикосновения ажурных льдинок к  горячей груди.

     Андрей, ощутив отсутствие Наташи, открыл глаза. Осторожно приподнялся и через преграду деревянной спинки кровати увидел, словно вылепленную профессиональным скульптором, фигурку своей любимой.
Она, опираясь тонкими руками о подоконник, поднялась на цыпочки и смотрела в матовый экран окна. Полутон между ночью и утром прикоснулся к её телу, обрисовывая натянутые в напряжении подъёма точеные икры, прямой, как стрела, позвоночник. Угловатые острые плечи приподнимались бугорками ключиц.
Рыжая копна волос пышной кроной завершала юное, наполненное жизненным соком деревце любви.

— Эй, Бонифаций! Бони, ты не замёрзла стоять у открытой форточки? Не боишься Снежной королевы?
— Нет, не боюсь. Я ей не нужна. Ей нужен Кай, который валяется в моей постели.
— Ой, ёёёй… Я боюсь. Иди ко мне, моя храбрая Герда.
— Сейчас, сейчас. Я только сниму свои лыжи.
— А где же твоя горностаевая муфточка?
— Я её удачно «загнала», чтобы роскошно отпраздновать Новый год. А ты, мой нищий мальчик, чем ты можешь одарить свою отважную девочку? У тебя ничего нет.
— Да, меня ограбили страшные разбойники, они украли мои одежды. И я совсем голый, несчастный, лежу под меховым манто и никак не могу согреться.

— Сейчас, я немедленно бегу к тебе, — Наташа, пародируя замедленный бег, приближалась к волнующей и желанной сказочной встрече. Плоский живот, упругие приподнятые дуги грудей, гладкие в изгибе движения колени пробуждали в Андрее инстинкт охотника. Он, имитируя хищника, готового к прыжку, принял стойку гепарда, накинув на бёдра истончённую ткань байкового одеяла.
— Иди ко мне, трепещущая лань. Я съем тебя всю без остатка.

Наташа прыгнула в кровать и замерла невинной жертвой. Он собирал губами капельки тающих снежинок с её груди, распаляясь огнём желанной встречи.
— Ты вся моя! И я твой… весь.
Наступающее утро разжигало огонь безумной страсти, бережно охраняя ранимость первых встреч и ощущений.

— Я, конечно, дура… Не знаю ничего. Ничего, ничего, ничего… Но моё тело живёт тобой. Мои руки, ноги, грудь… Они не могут «надышаться» тобой, они просто захлёбываются полнотой желания ощущать тебя, прикасаться к тебе. Раствориться и заполнить каждую клеточку тебя.  Я говорю тебе это и боюсь себя. Своего откровения и своих слов.
— …
— Ты молчишь. Ты осуждаешь меня? Я сделала то, что не должна была позволить себе сейчас?
— Молчи, пожалуйста, молчи. Мне хорошо. Мне так хорошо. Я храню, я стараюсь как можно дольше сохранить это ощущение. Я не знаю, какую цену назначить твоей щедрости. Это всё бесценно. Я доверяю тебе.
— Ага, ты мне доверяешь? Ты доверяешь мне всего себя?
— Всего, без остатка.
— А ты не обидишься?
— На что я должен обидеться?
— Ну, понимаешь, моя просьба не совсем обычная.
— Все прихоти и все твои желания — всё для тебя!
— Правда, ты позволишь мне… и точно не обидишься?
— Ты меня заинтриговала. Немедленно проси, а то я сейчас же закрываю «бюро добрых услуг».
— Андрюшечка, я хочу познакомиться с твоим мальчиком.
— Ууу… А как ты планируешь с ним познакомиться? Он совсем не умеет разговаривать.
— Ну, тогда я просто на него посмотрю, потрогаю.

Андрей повернулся на спину и откинул одеяло.

— Мальчик ждёт, иди, знакомься.
Наташа, медленно «вышагивая» указательным и средним пальцами, двинулась по широкой груди Андрея.

— Я иду по пустынной белой равнине мимо двух симметричных вулканических курганчиков. Спускаюсь к дорожке с редкой тропической растительностью. Обхожу кратер потухшего вулкана и направляюсь к оазису непроходимых джунглей. О! Я вижу дикого зверя. Он отдыхает после водопоя. Наверное, это бегемот. Нет, я ошиблась. Это слон! Настоящий африканский слон!

— Ха, ха, ха, — засмеялся Андрей, вздрагивая всем телом.
— Ой, смотрите, он зашевелился. Похоже, он просыпается. Его хоботок поднимается.
— Ну уж конечно… хоботок. Это же не слонёнок. А взрослый слон. Сейчас начнёт трубить на всю саванну.
— Ты знаешь, я, конечно, читала про мужское достояние…
— Не достояние, а достоинство, — возразил Андрей.
— Согласна, вижу. Но мне раньше казалось, прости, что оно некрасивое и страшненькое. А твой мальчик, оказывается, похож на грибок-боровичок.
— Я надеюсь, ты не собираешься его сорвать?
— Нет, я же не по грибы пошла, я буду его беречь. Андрюша, а что ты прячешь под грибком?
— Там тоже грибы, называются трюфели, — со смехом поддержал интимно-грибную тему Андрей. — Сумчатые подземные клубневидные грибы.
— Я обожаю трюфели, мой любимый сорт шоколадных конфет. Я сейчас их съем… Андрюшик, а на одном трюфеле какая-то горошина. Это вырастает новый клубень?
— Ну-ка, где это? — Андрей нащупал плотную горошину на левой стороне своего естества и, не выказывая смущения, предложил: — Будем играть в сказку «Принцесса на горошине». Сейчас проверим, настоящая ты принцесса или нет.
Он обнял Наташу, погружаясь в необъятные чувства вселенской радости, счастья и любви.
 
     Фойе поликлиники городской больницы напоминало вокзал железнодорожной станции перед отправлением транзитного поезда. Гудящий рой заинтересованных в здоровье пациентов по одной, понятной каждому из них логике перемещался, вызывая общую картину упорядоченного хаоса.

     Первые рабочие дни после новогоднего гуляния начались с посещений врачебных кабинетов гастроэнтерологов, терапевтов, кардиологов, травматологов и остальных специалистов немыслимых названий.
 
     Андрей, дождавшись своей очереди, подошёл к окошку регистратуры.
— Что вы хотели, молодой человек? — бегло взглянув на Андрея, через оргстекло разделительной перегородки обратилась немолодая женщина в белом накрахмаленном халате.
Обратив внимание на перевязанную руку, она в режиме автоматной очереди выпалила: — Травматолог принимает во второй половине дня. Приём платный. Осталось два талона.
— Нет, мне нужен «мужской» врач, — смущаясь, ответил Андрей.
— Говорите громче, кто вам нужен?
— Мне нужен врач по мужским болезням.
— Венеролог, что ли?
— Не совсем, наверное… Понимаете, я точно не знаю, кто мне нужен…
— Слушайте, не морочьте мне голову, видите, какая очередь. Говорите внятно.
— Врач по мужским органам, — нервничая, громко ответил Андрей.
— Андролог? Уролог? Сексопатолог?
— Пусть будет уролог.
— Уролог ведёт приём в кабинете 204. Ваша фамилия, имя, отчество? Сколько полных лет? — регистратор быстрым движением вывела каракули установочной информации на бланке-карточке. — Идёте через кассу поликлиники — в конце коридора оплатите, затем на второй этаж, направо. С квитанцией об оплате и с этой карточкой в общую очередь.

     Узкий коридор второго этажа был заполнен людьми, ожидающими приёма. Коричневые дерматиновые кушетки поскрипывали под тяжестью устремлённых в кабинетное будущее пожилых женщин. Мужчины и молодые люди подпирали выкрашенные зелёной краской стены.

— Кто крайний в 204 кабинет? — дважды спросил Андрей. Вопрос  остался без ответа. Десяток пар равнодушных глаз проводили фигуру молодого человека за белую дверь с надписью «уролог».

     За ламинированной поверхностью медицинского стола сидел мужчина среднего возраста с погрешностью в десяток лет. Ему можно было с уверенностью дать и сорок, и пятьдесят. Светло-рыжие кустистые волосы топорщились вразнобой. Одутловатое красное лицо отражало явные признаки похмельного синдрома. Он поглощал бутерброд с толстым кругом докторской колбасы, запивая крепким чаем из большого фарфорового бокала.

     Его полусонный растрёпанный вид был настолько живописным, словно несколько минут назад он соскочил с кровати, успев запахнуть себя в халат и плеснуть из чайника кипяток.
То ли горячий чай разбавил спрятанный градус разгульного праздника в закоулках объёмного желудка, то ли сосредоточенная работа челюстей, расходуя энергию, выделила бисер пота на внушительном носу.

— Му, му… — промычал хозяин кабинета, указывая рукой с откушенным бутербродом на свободный стул напротив стола.
— Что с рукой? — проглатывая кусок незатейливой пищи, спросил уролог.
— Петарда взорвалась. В общаге фейерверк устраивали в Новый год.
— Понятно… В штаны залетела?
— Нет, не залетела, — усмехнулся Андрей.
— Понятно… «Плачем» от распутной жизни случайных половых связей.
— Нет, не плачем. Так… горошина какая-то образовалась.
— А… запущенный процесс развития. Очевидно, украшение приобрёл в виде шанкра. Ладно, проходи за ширму и приспусти штаны.

     Водопроводный кран зарокотал струёй воды, смывая колбасный аромат с коротких толстых пальцев эскулапа. Тонкие резиновые перчатки ловким движением рук заняли защитную позицию безопасного контакта.

— Так, подойди ближе. Не наплывай. Не наплывай, говорю тебе, — отодвинулся врач, присевший на кушетку для осмотра.
Пропальпировав только ему известные канальцы и пазухи, он достал из стоящей рядом тумбочки гирлянду оранжевых пластиковых макетов разного калибра — с размерами от перепелиного яйца до куриного. Деловито подобрал нужный образец, практически приближенный к максимальному объёму.
Примерил к левому и правому направлению.
— Ну что ж… размеры достойные. Общего воспалительного процесса не вижу. Локальное уплотнение размером с горошину наблюдаю. Ничего страшного. Одевай штаны. Сейчас выпишу направление, пройдёшь курс УВЧ — всё будет в норме. Да… ещё… половую жизнь временно приостанавливаем.
Промокнув салфеткой похмельную испарину, уролог выписал приговор, грубо вмешиваясь в чужую судьбу, резко изменяя направление жизни…
 
                * * *
 
     Кто-то всегда обладает знанием будущего события. Имеет возможность подготовить его, не раскрывая задуманного.
Андрей не знал, что великая радость так может захватить чувства и эмоции, что сердце становится огромным и готово выпрыгнуть из груди от переполнения неожиданным счастьем.

     Перед Новым годом на девятнадцать лет мать преподнесла подарок — большую плюшевую собаку. Что особенного? Взрослому, почти мужчине, подарить детский подарок при друзьях, сокашниках и согруппниках. Андрей сделал вид, что рад подарку, и, не глядя, бросил его на кресло.

— Сын, а что ты так с моим подарком обращаешься небрежно, смотри, «убежит» собака и счастье твоё унесёт.
— Мам, ну я, конечно, рад, но мне что… играть с ней, что ли, — наливая спиртное в рюмки гостям, смущённо ответил Андрей.
— А ты возьми собаку. Собака — она всегда верный друг. Вдруг поможет сбыться твоей мечте.
— Ну, взял и что?
— Посмотри внимательней.
Именинник повертел в руках собаку, ощупал, но так ничего и не заметил.
— Сынок, возьми-ка ты ножницы и сделай операцию. Вспомни, как ты раньше потрошил свои игрушки.

     Андрей легко вспорол отрезок ручного шва, сшитого нитками другого цвета, торопливо влез ладонью руки в мягкую поролоновую утробу игрушки и на миг застыл от прикосновения к рельефу, неповторимому по ощущениям — ключей зажигания. Красной зарницей вспыхнуло лицо Андрея, когда он увидел бело-синий символический пропеллер на никелированном брелоке.

— Мама! Это же БМВ! Это мне? Это мне подарок?!..
Поздно вечером, когда сходили на автостоянку — взглянуть на новенькую темно-синюю «трёшку» и вволю «оторваться» по случаю дорогого и желанного подарка, — Андрей впервые задумался о предвестии будущего.
— Ма, интересно получается, ты целую неделю знала, что у меня будет машина. А я даже не догадывался. И это событие, независимо от меня, всё равно бы произошло. Наверное, кто-то всегда знает: что, с кем и когда случится?
— Что здесь такого? Ты хотел — я смогла. Слушай, если влезать во всю эту механику: как так получилось, что у меня «нашлись» деньги, а в салоне в это время оказалась твоя мечта — в твоём желанном исполнении. Получился кубик «Рубика», и мне, сощурив глаза от одержимости, удалось для тебя его собрать.
 
          
                *  *  *

     Диспетчер аэропорта «Кольцово» известила ожидающих о прибытии рейса «Москва — Екатеринбург».
     Андрей, съёжившись от февральского холода, стремительно помчался из салона нового БМВ в сторону зала ожидания, на ходу бережно защищая букет бордовых роз от ледяного пронизывающего ветра. Но и там он не нашёл тёплой защиты от лютой стужи. Холодные сквозняки от неплотно закрытых дверей гуляли по фигурам встречающих, заставляя поднимать воротники и прижиматься к тёплой трубе отопления. Некоторые ожидающие московского рейса заботливо припасли для дорогих сердцу путешественников валенки и тёплую одежду.

     Уже не первый день Андрей боролся с повышенной температурой. Сегодняшняя ночь была особенно тяжёлой. Таблетки аспирина на короткий срок давали возможность провалиться в сон, выбрасывая обильный холодный пот. Он дважды менял набухшее от влаги нижнее бельё. Но тут же бился в ознобе, закутываясь в одеяло.

«Господи, я прошу тебя, помоги мне… Дай мне возможность встретить маму… Я должен встретить её сам», — обращался в темноту ночи Андрей.
Долгий зимний рассвет, словно услышав искреннюю мольбу любящего сына, отпустил натяжение ночных мучений. Андрей смерил температуру — 37,2 °С: вполне сносно, можно ехать.

     На табло высветился номер рейса и дата прилёта. Осталось несколько минут до встречи. Андрей дыханием согревал каждую розу. Ещё вчера был комфортный зимний минус. Власть ночи поменяла потоки воздуха, допустив северную вакханалию сумасбродной пурги…

     У него так же резко изменилась погода жизни, не спрашивая ни советов, ни пожеланий…

— Сынок, мой дорогой, здравствуй! Как я соскучилась. Какой здесь страшный холод. В Нью-Йорке минус два. В Москве тоже относительно тепло.
— У нас хорошая зимняя погода — минус тридцать четыре. Самое лучшее время для цветения роз.

     Екатерина всю дорогу рассказывала о своих впечатлениях, встречах, официальных и неформальных приёмах. Жаловалась, как жестока судьба, забросившая зерно её жизни в вечную мерзлоту одиночества, борьбы и стрессов, а не в сияющую блеском жизни Америку.

     Андрей с усилием прислушивался к словам матери, понимая, что всё труднее увязывает смысл рассказа: словно ватные тампоны вставлены в уши и приглушают её голос. Он понял, что должен отключить функцию звукового восприятия и сосредоточиться на дороге. Метель плотной стеной снега отражала включённые фары автомобиля, угрожая неизвестностью штормовой завесы…

— Андрюша, я так рада, что наконец-то дома. Спасибо тебе за заботу. За прекрасные розы, — Екатерина обняла сына и поцеловала. — Сынок, что с тобой? Ты горячий, как печка.
— Я не знаю, что мне делать. Уже несколько дней подряд у меня держится температура.

Екатерина мгновенно достала из аптечки градусник.

— Андрей, у тебя почти тридцать девять! Где ты так сильно простыл? Нужно срочно вызвать скорую помощь, — она кинулась к телефону. — Алло, скорая? Срочно приезжайте… Что случилось? Температура очень высокая… Нет, не у меня, у сына… Как невозможно? Не завелись машины? От холода? Тьфу ты, что за медицина у нас такая, — бросила трубку Екатерина.
— Мама, я хочу тебе сказать, что это не простуда. У меня воспаление.
— Правильно, такая температура — обязательный признак воспалительного процесса.
— Мама, мне неудобно говорить, но у меня воспаление по мужской части. Левая часть моего причинного места стала как камень, твёрдая. И больно, если притронуться.
— Дай я посмотрю.
— Ну что ты, мама, так не веришь, — стесняясь, ответил Андрей.
— Сын, я же твоя мама, я тебя родила и знаю тебя всего.
— Я понимаю. Но… нет.
— Хорошо, тогда я тебя спрошу. Ты обращался к врачу?
— Да, сразу после твоего отъезда.
— И что? Что он тебе сказал?
— Он сказал, что ничего страшного. После курса УВЧ всё пройдёт. Назначенный курс я прошёл, но мне после каждого сеанса становилось не легче, а, наоборот, хуже.
— И что? Ты почему к нему не обратился снова, когда почувствовал ухудшение?
— Я пытался. Но он какой-то «левый». То мне отвечали — он не пришёл, то, вот именно сейчас, он на больничном.
— Так! Мне всё понятно. Я сама берусь за это дело.

    Выдержать нелёгкий перелёт с одного континента на другой, восемнадцать часов общего полёта и… снова вернуться в день, не считаясь с логикой биологических ритмов и часовых поясов, оказалось трудным делом. Глаза Екатерины самопроизвольно закрывались, как будто безвозвратно ослабли «векодержатели».

— Сын, я сейчас часа два посплю и будем искать выход.

    …Прошло более пяти часов. Андрей сидел в мягком кресле, завернувшись в семейный, любимый, в красно-синюю клетку плед. Он смотрел на спокойное лицо матери, не выделяя восприятия отдельных черт лица. Образ мамы — един в самом лучшем исполнении.

«Разве может быть кто-либо более родным и бесценным человеком, чем мама, — думал Андрей. — Она прилетела, и стало спокойно».
— Андрей, который час?
— Половина второго, мама.
— Уже день. Что же ты меня не разбудил. Надо действовать, а не спать так долго.
— Ты так глубоко спала, что не хотелось тебя тревожить.
Екатерина бодро поднялась с дивана, на ходу поправляя халат, потянулась к телефонному аппарату.

— Алло! Зинуля, привет. Да, это я. Екатерина, кто ещё… Прилетела. Всё в порядке… У меня — в порядке, подробности расскажу при встрече. Выручай, пожалуйста. Нужен грамотный уролог… Не гинеколог, а уролог… Нужен! Слушай, где твоя врачебная этика? Почему нужно всё расспрашивать по телефону? Так… хорошо, записываю. Да! Сейчас же позвоню.

Екатерина подошла к сыну. Поцеловала его в лоб.

— Андрюшечка, милый мой сыночек, как ты себя чувствуешь? У тебя же настоящий жар! Сейчас я всё устрою, потерпи чуть-чуть. Ты же знаешь, твоя мама как локомотив на запасном пути. В любое время готова «шпарить» в любом направлении.
Екатерина несколько раз набирала записанный номер телефона.
— Уже плюс, — возвращая трубку телефона на базу питания, каждый раз говорила она. — Если «занято», значит, кто-то есть. Сейчас мы пробьём их телефонное пространство. Главное, вклиниться.
— Ну вот, пробили, — вслушиваясь в длинные гудки, уверенно заявила настойчивая мать.
 
     Андрей сквозь плотную пелену собственной температурной защиты улавливал только громкие интонации матери — профессионального голоса директора коммерческой школы. Ласковые моменты убедительной речи матери менялись взрывным криком непонимания, отчаяния и угроз. Наконец переговаривающие стороны нашли компромисс.
— Сыночек, мальчик мой, проснись. Давай поедем с тобой в больницу. Тебя примет сам профессор, заведующий кафедрой урологии, он остался дожидаться нас.

                *  *  *

— Екатерина Васильевна, зайдите, пожалуйста, — пожилой профессор Милявский распахнул дверь своего кабинета-приёмной, приглашая одержимую победой женщину пройти на разговор. — Присаживайтесь, пожалуйста. Я осмотрел вашего сына. Он находится в смежной комнате. Хочу вам сказать, что случай серьёзный. Левое яичко, скажу вам популярным языком, одеревенело. Я не понимаю, как можно было дотянуть до такого состояния.

— Профессор, я узнала об этом только сегодня.
— Да, но процесс, можно уверенно предположить, длится приблизительно три месяца.
— Что же делать? Что же сейчас мне делать? Это такая тема… мальчики стесняются о ней говорить с матерью.
— Вам сейчас делать ничего не нужно. Буду делать я. Более того, я уже распорядился немедленно готовить парня к операции. В противном случае мы запустим воспалительный процесс по кровообращению. Вы даёте согласие на операцию?
— Владимир Семёнович, если это спасёт моего мальчика, я его даю.
— В таком случае вы свободны. Можете ехать домой.

     Екатерина вышла из кабинета в коридорную пустоту больницы. Села на кушетку напротив кабинета, открыла сумочку, порылась в ней. Достала пачку дамских сигарет, зажигалку…

     Из-за коридорного поворота на полном ходу вылетела каталка для лежачих больных.
— Вы что, женщина, — громко крикнула молоденькая медсестра, — здесь курить категорически запрещено!

     Не дожидаясь ответной реакции, она распахнула двери комнаты, соседней с кабинетом заведующего кафедрой, и ловким профессиональным манёвром въехала в её пространство. Следом за ней, переваливаясь на коротких кривоватых ногах, вывернула из-за угла по признакам внешнего вида характерная пожилая медсестра. Из-под белого колпака неуправляемо торчали седые густые волосы, чёрная щёточка усов требовала к гармоничному завершению образа стальной кинжал в жёлтых прокуренных зубах. Она несла алюминиевую стойку капельницы, позвякивая стеклом перевёрнутых сосудов с прозрачным раствором.

«Странно, — подумала Екатерина. — Как она дотягивается до бутылок? Ей, наверняка, приходится вставать на стул, чтобы их водрузить в пластиковые держатели».

— Эй, милачка, я сама дымлю, как паровоз, но ты спрячь-ка свой дымаход пока подальше, — с грузинским акцентом протрубила колоритная медицинская особа.
— Извините, автоматически получилось, — убирая сигареты в сумочку, согласилась Екатерина.

     Она заворожённым взглядом впилась в белую гладь безликой двустворчатой двери, куда дополнительно на полной скорости влетела сестра-хозяйка с больничным бельём. Передёрнутым затвором автомата щёлкнула металлическая щеколда с внутренней стороны двери.
Створки распахнулись, выпуская снаряжённый к действию медицинский экипаж. Сердце Екатерины сжалось и замерло, словно улитка спряталась в свой защитный витой панцирь.
Она увидела Андрея, её единственного сына. Он беспомощно лежал, переодетый в больничную распашонку, прикрытый простынёй. Белый чепчик визуально заострил его прямой нос. С левой стороны возвышалась капельница, уходя прозрачной трубкой под простыню.
     Екатерина встала, провожая укомплектованную процессию за поворот коридора.

— Вы ещё здесь, Екатерина Васильевна? Идите домой, не волнуйтесь. Завтра с утра можете прийти — он будет в палате, — погружённый в будущий процесс операции, обратился доктор.
— Владимир Семёнович, пожалуйста, позвольте мне остаться. Я не смогу быть дома… Я буду здесь или… где вы скажете.
— Но операция не будет быстрой. Пока его подготовят, почистят, продезинфицируют…
— Я буду ждать столько, сколько будет нужно, — Екатерина чуть повысила тон голоса, утверждая непоколебимость принятого решения.
— Ну хорошо. Учитывая ваши особенные связи, пройдите в ординаторскую. Там есть чай, удобный диван.
                *  *  *
 
— Девочка. Давай просыпайся, красавица. Пойдём, покурим.
Екатерина открыла глаза и мгновенно поднялась с дивана. Перед ней стояла усатая медсестра с папиросой в руках.

— Давай, доставай свою зажигалку. Организм требует никотиновой кислоты.
Екатерина послушно достала из сумочки зажигалку, крутанула большим пальцем по насечке металлического колёсика, высекая кремневой искрой газовый огонёк.
— Э… красавица, стой. Я вижу, ты ещё спишь. Курить будем на лестнице. Иди за мной!
     Пустой больничный коридор хранил ночное молчание. Гулкие шаги двух женщин удалились к лестничному маршу пожарного выхода.

— Я, Нино Пицхелаури. Из Сухуми.
— Екатерина, — представилась Смирнова. Быстрым движением поправила волосы и достала сигареты.
— Я из Сухуми, — прикуривая сигарету от зажигалки Екатерины, повторила медсестра. — Восемнадцать лет назад приехала. За мужчиной поехала, военным. Вдовец — полковник. Голову, понимаешь, совсем от любви потеряла. А сейчас и любовь свою потеряла.
— Ушёл? Бросил?
— Да… ушёл. Туда ушёл… — показывая выразительный жест указательным пальцем руки вверх к потолку, продолжала Нино. — Обижена я, понимаешь, забрал… ОН меня не спросил. А всё по глупости — по мужской. Не сказал мне, мой Павлик, не поделился. Один свою боль носил, стеснялся, — разжигая яркое свечение на конце сигареты, затянулась дымом Нино.
— А что случилось?
— Рак простаты… Не спасла я его, поздно было. Я из гинекологического отделения в урологическое перешла: поняла, спасать наших мальчиков надо!
— О Господи, Нино, что с моим Андрюшей? — заволновалась Екатерина.
— Пока всё в порядке. Легче на сто граммов стал. Удалили ему орган.
— Ужас, — испуганно вскрикнула Екатерина. — Всё удалили?
— Эй, что кричишь! Удалили одно — с опухолью.
— Уф, слава Богу. Напугали вы меня.
— Культуры у нас нет, понимаешь. Разве это культурно, когда скрываем то, что создано прекрасным.
— Нино, извините, можно я пойду? Где мой мальчик?
— Сейчас пойдёшь. Его в 264 палату должны привезти. Я вот что сказать хочу, дочка. Ты борись, если даже руки будут опускаться. Силу желания жить мать должна закладывать. Нужно, чтобы ребёнок любил этот свет, небо любил. Любил всё, что связано с жизнью.

— Я поняла, я всё поняла. Извините, Нино, я пойду… к сыну.

     Екатерина, охваченная материнским чувством опасности за ребёнка, ведомая своим сердцем, отыскала дверь нужной палаты. Остановилась. Прислушалась. Собственное сердце током крови глушило восприятие звуков. Ей стало страшно от возникшей мысли — вдруг только её единственное сердце бьётся в этой больничной тишине.

     Оно било в горло, вздымая грудь. Оно рвалось вперёд, безошибочно направляя к кровати у окна.
   
    Екатерина Васильевна присела на край койки. Через тонкую кромку матраца ощущалась металлическая рама панцирной сетки. Она знала, что дальше присесть нельзя: проволочная вязь застонет, завздыхает памятью тысячи больных. Заскрипит железная ржа, роняя на больничный пол рыжие паутинки старости. Екатерина сидела, усмиряя бешеный ритм сердца, боясь повернуть голову на сына.
Её рассеянный взгляд охватил весь оконный проём палаты.

«Как причудлива и непостижима природа», — подумала Екатерина, разглядывая ледяной узор на стеклянных фрамугах. Ей, историку античного периода, всегда была непонятна физика превращений воды в тончайшие иголки нарядных снежинок.
Она встала, подошла к окну, царапнула ногтем среднего пальца руки ажурное сплетение тонкого ледяного панциря. Художественное творение природы осталось нетронутым. Ей захотелось взглянуть за матовую снежную ткань на рассвет зимнего дня. Она прикоснулась кончиком пальца к замёрзшему окну, выбрав тонкий участок мозаичного поля.
Жизненный ток тепла оплавил кристаллическую связь морозного плетения.
Екатерина поднесла к губам влажный холодный палец.

«Холодно… Как сегодня холодно… Господи, ему, наверное, очень холодно лежать под тонким одеялом!» От этой мысли она потеряла интерес к созданному овалу на холсте оконного проёма.

    Она приподняла край одеяла и прикоснулась к стопам его ног:
«Боже мой, они совсем ледяные». С тревогой нагнулась к его лицу. Низко-низко. Он дышал так тихо, что Екатерина еле чувствовала его дыхание.

— Андрюша, сыночек, это я, твоя мама! Я здесь, ты слышишь меня? — шептала Екатерина, боясь разбудить соседей по палате. — Я сейчас, сын… согрею тебе ноги. Ты будешь жить! — Она прикладывала ступни ног к своим тёплым щекам, дышала на них, разминала пальцами рук. «Сын, я прошу тебя, дай тепло своим ногам. Ты должен жить!» — приговаривала Екатерина, с усилием растирая холодные конечности.
 
    Она всё громче и громче произносила своё заклинание, с неистовым остервенением растирая его ноги. Наконец она почувствовала: слабый поток тепла от его ступней прикоснулся к её ладоням и, отражаясь как от рефлектора, ушёл обратно, растекаясь по ногам.

Ей стало легче, сердце успокоилось. Она сняла с себя пуховый платок и плотно обернула тёплые ступни ног.

    За окном совсем рассвело. Екатерина оглядела палату. Четыре кровати попарно расставлены у стен больничной комнаты.
Между кроватями стояли «видавшие виды» обшарпанные тумбочки. На каждой в беспорядке лежали толстые газеты и журналы. Общий стол у окна заставлен полиэтиленовыми пакетами.
Стаканы, кружки, ложки, кипятильник, рассыпанные по столу сушки, конфетные обёртки составляли больничный натюрморт. Екатерина улыбнулась — «утро в мужской палате».
     Она видела, как лицо Андрея посвежело, слегка зарумянилось. От этого ей стало легко и свободно. Она взялась за уборку. Заглянула в пакеты. В каждом что-нибудь находилось. Яблоки лежали вместе с порезанным батоном хлеба. Полиэтиленовый пакет был набит бумажным мусором и яичной скорлупой. На коробке рафинированного сахара лежали использованные пакетики чёрного чая в ореоле влажного жёлто-бурого пятна.

«Эх вы, мои мужчинки, никак вам не обойтись без женщин», — подумала Екатерина и, собирая ладонью крошки хлеба со стола, замурлыкала мотив любимой песенки.

     Дверь палаты резко распахнулась. На пороге появилась Нино Пицхелаури.
— Вижу, милая, разгребаешь авгиевы конюшни.
— Да, решила прибрать мужскую обитель.
— Вчера вечером я предупреждала молодёжь: не уберёте весь свой хлам в тумбочки — зарежу! — усиливая акцент, иерихонской трубой прогремела Нино.
Екатерина рассмеялась:
— Я, как погляжу, вместо кинжала только одни градусники.
— Градусники не оружие. Вот клизма — убедительная сила, как волшебная палочка: любое желание — пожалуйста.

— Мальчики, подъём! Новенькому градусник, всем остальным обещанное наказание — клизма! — Нино быстро засеменила от кровати к кровати, производя индивидуальную побудку. — А ты давай, Катерина, к доктору в кабинет — шагом марш!


        Полная версия в повести «Поездка за жизнью».
     Если вам интересна судьба героев, поставьте + в разделе рецензия, продолжу)