Я рядом

Она проснулась от того, что в комнате было слишком светло. За окном серый питерский день, но даже он казался невыносимо ярким. Голова гудела, во рту пересохло. На тумбочке — пустая бутылка воды, мятая пачка сигарет и телефон с десятком пропущенных. Она не помнила, как легла. Помнила только, что вчера было плохо, а потом стало всё равно.

Звали её Аня. Двадцать лет. Второй курс. И уже третий год — сначала «только по выходным», потом «только когда тяжело», а теперь — каждый день.

В школе у Ани были проблемы. Не то чтобы её травили открыто — скорее, её просто не замечали, а когда замечали, то как-то нехорошо. В пятом классе у неё украли рюкзак и выбросили в школьный двор. В шестом — распустили слух, что она «странная». В седьмом — перестали с ней здороваться. Но потом всё как-то само собой улеглось. Обидчики вдруг отстали, слухи стихли, а те, кто ещё вчера кривился при её появлении, начали здороваться. Аня не понимала почему, но была рада. Ей казалось, что она просто переросла этот возраст, что школа сама собой стала добрее.

Так продолжалось до девятого класса. А потом — резко — всё вернулось. Снова шепотки за спиной, снова косые взгляды. Только теперь это было жёстче. В десятом классе её начали подкалывать, доводить до слёз, а однажды кто-то подложил ей в сумку записку с гадостями. Мать пыталась вмешиваться — ходила к классному руководителю, к завучу, писала заявления. Отец, у которого это была вторая семья, считал, что дети сами разберутся. Мать плакала, и ничего не менялось. Аня перестала рассказывать — не было смысла. Она замкнулась. А потом познакомилась с ребятами, которые не задавали вопросов. С ними было проще. Сначала «травка», потом «колёса», потом — игла.

Она не заметила, как оказалась в этой яме.

В Питер Аня уехала, чтобы начать заново. Поступила, сняла комнату в коммуналке на Обводном. Но зависимость приехала вместе с ней.

В последнее время всё чаще случалось что-то странное. Сначала дилер — тот самый, у которого она брала обычно, — вдруг посмотрел на неё и сказал:

— Всё, больше тебе не продаю.

Она не поверила:

— В смысле? Деньги есть.

— Не в деньгах дело. — Он отвёл глаза. — Меня попросили. Хорошие люди. Так что иди.

— Какие люди? — закричала она. — Ты что, с ума сошёл?

Он не ответил. Просто закрыл дверь. Аня стояла на лестнице, тряслась от злости и ломки, и не понимала, что происходит. Дилеры не отказываются от денег. Так не бывает. Но с этого дня у неё начались настоящие проблемы: приходилось искать новых, переплачивать, рисковать.

Потом была соседка — тётя Валя, женщина лет шестидесяти, которая обычно не выходила из своей комнаты. Вдруг она начала стучать к Ане по утрам.

— Ты живая там? — спрашивала она через дверь. — А то я волнуюсь.

Аня сначала огрызалась. Потом привыкла. А однажды, когда ей было совсем плохо — сутки не выходила, лежала на полу, — тётя Валя вызвала скорую. Врачи приехали, посмотрели, сказали: «Ещё немного — и всё». Аня пришла в себя уже вечером. Тётя Валя сидела рядом с кружкой чая.

— Ты бы берегла себя, — сказала она тихо.

Аня отвернулась.

А ещё был телеграм-канал. Она наткнулась на него случайно — в ленте, ночью, когда не спалось. Канал без имени, без фото, с короткими постами: истории людей, которые бросили. Без морали, без «ты должна», без религиозных цитат. Просто: «Сегодня три года. Было страшно. Я не верила. Пишу для тех, кто не верит». Аня читала месяц. Не подписывалась. Но возвращалась. Иногда ловила себя на том, что ждёт новый пост, как письма.

Потом была встреча с Леной. Школьной подругой — той самой, с которой они когда-то сидели на подоконнике. Столкнулись в метро. Лена ахнула, потащила её в кафе.

— А помнишь, — вдруг сказала Лена, — как в девятом классе тебя эти придурки доставали? А потом резко прекратилось.

Аня кивнула.

— Я тогда не понимала. А потом узнала. Мне Саша рассказал.

Аня замерла:

— Какой Саша?

— Ну, Саша. Ты что, не помнишь? Он с нами в девятом учился. Тихий такой, потом ушёл. Он мне сам сказал: «Если её кто-то будет трогать, скажи мне». И я говорила. И знаешь, это он всё уладил. Он с теми ребятами поговорил.

У Ани внутри что-то оборвалось.

— А ещё, — Лена задумалась, — он потом просил меня познакомить тебя с одной девчонкой. Ну, когда ты уже в Питер переехала. Говорил: «Просто позови Аню гулять, а там как получится». Я и позвала. Помнишь, мы втроём сидели в баре? С Мариной?

Аня помнила. Марина — спокойная, с уставшими глазами. Она тогда сказала: «Я три года не употребляю. Если захочешь — просто спроси меня о чём угодно». Аня тогда отмахнулась. Но слова остались.

— Так это он? — прошептала Аня.

— Ну да. Странно, правда? Он с тобой почти не общался, а всё время про тебя спрашивал.

Аня не помнила, как попрощалась с Леной. Дома она села на пол и начала складывать. Дилер, которого «попросили». Соседка, вдруг ставшая заботливой. Марина, которая появилась «случайно». Канал, который она нашла «сама». Всё это было слишком много для совпадений.

Она начала искать Сашу. Обзвонила знакомых, залезла в соцсети. Ответ пришёл через два дня: «Саша умер. Неделю назад. Убили. Наркодилеры. Похороны завтра. Он, кстати, месяц назад в Питер переехал».

Аня сидела на полу и не могла дышать. Месяц. Он был здесь месяц. Рядом. И всё это время…

На похоронах было мало людей. Серый день, моросящий дождь. Аня стояла в стороне. И вдруг увидела мужчину в чёрном пальто у гроба. Немолодого, с знакомым лицом. Он обернулся.

— Папа?

— Аня?

— Папа, ты как здесь?

— Вот… Сына хороню…

Она не заплакала. Не смогла. Просто стояла под дождём и смотрела на отчество на памятнике.

Позже, разбирая его вещи вместе с отцом, она нашла блокнот. Там был её адрес. Расписание. Имена дилеров. Черновики сообщений, которые он так и не отправил.

Аня закрыла блокнот. За окном шёл дождь. И впервые за долгое время она почувствовала, что хочет жить.