Вилли. Вилли! Глава 20

Вилли. Вилли!


ЧАСТЬ III. СУМЕРКИ БОГОВ


ГЛАВА 20. ПОСЛЕДНИЙ ВАЛЬС ТРЕХ ИМПЕРАТОРОВ

Майский Берлин 1913 года утопал в цветущих каштанах, белой сирени и ослепительном, почти лихорадочном блеске золота.

Казалось, вся старая монархическая Европа собралась в столице Германской империи, чтобы в последний раз полюбоваться собственным величием. Повод был сказочный: двадцатилетняя Виктория Луиза — единственная дочь кайзера, светлоглазая, живая, обожаемая баловница отца — выходила замуж за принца Эрнста Августа Брауншвейгского. Этим браком Вильгельм II ставил победную точку в давней семейной распре домов Гогенцоллернов и Ганноверов, а заодно хотел показать всему миру, что Берлин — это не мрачная казарма, а сияющий центр европейского согласия.

Вечером 24 мая в огромном Белом зале Берлинского городского дворца невозможно было поднять глаза от блеска тысяч электрических ламп и восковых свечей. Огромные зеркала в золоченых рамах отражали море парадных мундиров, алых и синих орденских лент, бриллиантовых тиар и струящихся шелковых шлейфов. В воздухе витал тяжелый, сладкий аромат тысяч белых роз, дорогого французского шампанского, жареных трюфелей и пудры.

В центре зала, у высокого мраморного портала, стояли трое мужчин, от одного росчерка пера которых зависела судьба сотен миллионов людей.

Пятидесятичетырехлетний Вильгельм II сиял, как начищенный императорский орел. Его седые усы были лихо закручены вверх, на нем был ослепительный белый парадный мундир гвардейских кирасир с золотой цепью ордена Черного Орла, а правая рука то и дело взлетала вверх в энергичном, победном жесте. Рядом с ним стояли два его двоюродных брата, похожие друг на друга так поразительно, словно природа по ошибке разделила одну душу на два престола: сорокапятилетний русский император Николай II в темно-зеленом мундире прусского гусарского полка и сорокасемилетний британский король Георг V в алом мундире британского фельдмаршала.

Оба кузена — «Ники» и «Джорджи» — носили одинаковые аккуратно подстриженные русые бородки, у обоих были одинаковые мягкие, чуть печальные серые глаза и сдержанная, застенчивая улыбка людей, которым тягостен шумный театральный блеск их шумного берлинского родственника.

— Посмотрите на них, господа! — громко воскликнул Вильгельм, обводя рукой сияющий зал и поворачиваясь к кузенам с широкой, радушной улыбкой. — Разве кто-нибудь в Лондоне или Петербурге, глядя на нас троих сегодня вечером, поверит этим газетным писакам, которые каждый день кричат о неминуемой европейской войне?! Мы же одна семья! В наших жилах течет кровь нашей великой бабушки Виктории! Пока мы стоим рядом и поднимаем бокалы за счастье моей дорогой дочери, ни одна пушка в Европе не посмеет выстрелить!

Король Георг V вежливо улыбнулся, пригубил шампанское из хрустального фужера и слегка кашлянул в кулак. В глубине его спокойных серых глаз мелькнула холодная, трезвая тень. Еще утром в германском адмиралтействе ему с гордостью показывали макеты новых сверхдредноутов, строившихся в Киле, а накануне его собственный морской министр Уинстон Черчилль прислал из Лондона секретную шифровку о том, что Германия готовит новый закон об увеличении армии на сто тридцать тысяч штыков.

— Твоя дочь очаровательна, Вилли, и это поистине чудесный праздник, — ровным, глуховатым голосом моряка ответил британский король. — В Англии все искренне желают молодым счастья. Но ты же знаешь, кузен: в наши дни судьбу мира решают не только семейные ужины, но и то, сколько новых килей закладывается на верфях.

Вильгельм на мгновение нахмурился — словно на солнце набежало легкое облачко, — но тут же тряхнул головой, отгоняя неприятную мысль. Сегодня он не желал слышать ни слова о кораблях и пушках.

— Оставь эти скучные подсчеты политикам, Джорджи! — весело бросил кайзер, поворачиваясь к русскому царю и по-свойски касаясь его плеча правой рукой. — А ты, Ники? Ты совсем притих сегодня. Надеюсь, ты доволен тем, как мы встретили тебя в Берлине? Помнишь, как восемь лет назад в Бьёрке мы с тобой мечтали о мире во всем мире?

Николай II мягко, с тихой, немного усталой улыбкой посмотрел на кузена. За эти годы русский царь заметно осунулся, в его русой бородке появились серебряные нити, а в глазах застыла та особая, покорная судьбе грусть, которая всегда удивляла европейских дипломатов.

— В Берлине чудесно, Вилли, — тихо ответил Николай. — И мне очень тепло рядом с тобой и Джорджи. Но когда я смотрю на ваши великолепные полки на параде, мне иногда становится страшно от одной мысли: какая чудовищная сила накоплена сегодня в Европе... и что будет, если хоть одна искра случайно упадет в этот пороховой погреб.

Оркестр на хорах грянул торжественный полонез. Зал зашелестел шелками, сотни пар закружились в ослепительном вальсе под высокими сводами. Вильгельм II с победной улыбкой подхватил под руку свою сияющую дочь в белом подвенечном платье и повел первый тур, купаясь в восторженных взглядах толпы.

А у высокой мраморной колонны, в стороне от танцующих, стояли двое людей в темных мундирах и сюртуках, которые не пили шампанского и не улыбались.

Первым был высокий, сутулый человек с длинным, лошадиным лицом, впалыми щеками и глубокими, печальными глазами философа — пятый рейхсканцлер Германской империи Теобальд фон Бетман-Гольвег. Рядом с ним, заложив руки за спину, стоял невысокий, грузный, лысеющий генерал с тяжелыми мешками под глазами и опущенными книзу рыжеватыми усами — начальник Генерального штаба Хельмут фон Мольтке-младший, племянник великого фельдмаршала, сломленный непосильной тяжестью собственной громкой фамилии.

Оба молча смотрели, как кайзер кружится в вальсе, размахивая здоровой рукой и громко смеясь.

— Посмотрите на него, господин канцлер, — глухо, с тяжелой тоской в голосе произнес начальник Генерального штаба, не поворачивая головы. — Его Величество верит, что этот вальс будет длиться вечно. А у меня на столе лежит донесение из Вены: австрийцы уже перебрасывают корпуса к сербской границе, а русские строят стратегические железные дороги в Польше. Если мы не ударим первыми в ближайшие два года, к тысяча девятьсот семнадцатому году Россия и Франция раздавят нас на два фронта.

Бетман-Гольвег тяжело вздохнул и провел длинными, худыми пальцами по усталому лбу.

— Я знаю, генерал, — тихо ответил канцлер. — Но начинать большую войну против России, Франции и Англии одновременно... Это прыжок в темную бездну. Никто не знает, что останется от Европы и от самой короны Гогенцоллернов, когда рассеется дым.

— Прыжок неизбежен, Ваше Превосходительство, — мрачно отрезал Мольтке, глядя на сверкающую люстру под потолком. — Машина уже заведена. Остановить её не сможет даже сам император.

________________________________________

Сладкая иллюзия майского вальса в Берлине растаяла вместе с первым осенним снегом 1913 года.

В ноябре этого года всю Германию потряс скандал, разразившийся в крошечном, затерянном среди виноградников Эльзаса гарнизонном городке Цаберн. Двадцатилетний прусский лейтенант барон Гюнтер фон Форстнер, обучая новобранцев из местных эльзасцев, обозвал их «ваккесами» — презрительной кличкой, которой пруссаки клеймили профранцузски настроенных жителей отторгнутой провинции, и пообещал заплатить десять марок из своего кармана каждому солдату, кто заколет эльзасского хулигана штыком.

Когда городские мальчишки начали освистывать молодого офицера на улице, полковник фон Ройтер, командир гарнизона, не моргнув глазом вывел на площадь пехоту с заряженными винтовками, объявил в мирном городе осадное положение, арестовал судей и прокурора, а сам лейтенант Форстнер полоснул саблей по голове хромого местного сапожника, не успевшего вовремя сойти с тротуара.

Рейхстаг в Берлине взорвался. Впервые за всю историю империи депутаты подавляющим большинством голосов вынесли вотум недоверия правительству канцлера Бетман-Гольвега. Вся Европа с ужасом смотрела на Германию: в этой стране больше не действовали ни законы, ни парламент — над всем царил только прусский сапог и офицерский палаш.

Но когда в начале декабря канцлер Теобальд фон Бетман-Гольвег приехал в охотничий замок Донауэшинген просить кайзера наказать зарвавшегося полковника, он наткнулся на глухую, каменную стену.

Вильгельм II стоял у высокого стрельчатого окна в темно-зеленом егерском сюртуке, заложив правую руку за спину, и с ледяным упрямством смотрел на заснеженные ели Шварцвальда.

— Я не отдам на растерзание крикунам из рейхстага ни полковника фон Ройтера, ни этого мальчишку Форстнера, — глухо, сквозь стиснутые зубы произнес император, не оборачиваясь к канцлеру. — Если я сегодня позволю парламенту судить прусского офицера за защиту чести мундира, завтра эти социалисты придут сюда срывать эполеты с моих собственных плеч. Военный суд оправдает их обоих. А господа депутаты пусть кричат сколько угодно — у меня есть полки, которые заставят их замолчать.

Бетман-Гольвег опустил голову и тяжело вздохнул. Он понял, что борьба проиграна: отныне император окончательно перешел в лагерь генералов.

________________________________________

А весной 1914 года в охотничьем замке Роминтен, среди мрачных, мокрых сосновых лесов Восточной Пруссии, Вильгельм II впервые открыто сорвал маску миротворца перед главой соседнего государства.

В гости к кайзеру приехал тридцативосьмилетний король Бельгии Альберт I — высокий, худощавый человек в очках с золотой оправой, с тихим голосом и проницательным взглядом ученого-инженера. Бельгия была крошечным, нейтральным королевством, зажатым между Францией и Германией, и Альберт приехал в Роминтен с единственной надеждой — убедиться, что в случае большой европейской бури Берлин уважит нейтралитет его страны.

Вечером после охоты в огромном зале, увешанном оленьими рогами и шкурами кабанов, гудел камин, пахло жареной дичью, влажной кожей сапог и крепким рейнским вином. Вильгельм был в возбужденном, мрачно-торжествующем настроении. Отослав адъютантов и оставшись с бельгийским королем с глазу на глаз у огня, кайзер резко повернулся к гостю и положил тяжелую правую руку ему на плечо.

— Послушай меня внимательно, Альберт, — тихо, но с пугающей, лихорадочной твердостью заговорил Вильгельм, глядя на бельгийского короля в упор холодными голубыми глазами. — Старые сказки о вечном мире закончились. Война с Францией неизбежна и близка. Париж и Петербург тянут время, накапливают пушки и готовятся задушить Германию в железном кольце. Мой начальник Генерального штаба генерал фон Мольтке уверен, что промедление смерти подобно. Когда прогремит первый выстрел, наша армия хлынет на запад, как горная лавина, и сметет французские полки за шесть недель!

Король Альберт побледнел за стеклами своих очков. Он медленно отступил на шаг, освобождаясь от тяжелой руки императора, и ровным, спокойным, но твердым голосом ответил:

— Ваше Величество забывает, что дорога во Францию с севера лежит через территорию Бельгии. А нейтралитет моей страны гарантирован подписями великих держав — в том числе и подписью короля Пруссии.

Вильгельм криво, жестоко усмехнулся. В отблесках каминного пламени лицо пятидесятипятилетнего кайзера казалось вылитым из темной бронзы.

— В час, когда решается судьба империй, Альберт, старые договоры превращаются в клочки бумаги, — отрезал он. — Тебе лучше заранее решить, с кем ты хочешь быть — с победоносной германской армией или под её гусеницами.

Когда на следующее утро поезд увозил потрясенного короля Альберта в Брюссель, он тут же отдал приказ привести все бельгийские крепости на реке Маас в полную боевую готовность. Бельгийский монарх понял главное: в Берлине больше не осталось никого, кто мог бы остановить военную машину.

А над Европой уже занималось ослепительное, знойное лето 1914 года. До рокового воскресенья 28 июня, когда в боснийском городе Сараево юный студент Гаврило Принцип выхватит браунинг у Латинского моста и нажмет на спусковой крючок, оставались считаные недели. Боги германского Олимпа сами сложили свой погребальный костер — оставалось лишь поднести спичку.