Врачевание детством

На фотоснимках (слева направо): 1) С родителями – Валентином и Раисой. 1950. 2) Дедушка Матвей Никитич. 1946. 3) Дядя Коля. 1949. 4) Бабушка Анна Панфиловна. 1946.

     Впереди с невинными взорами
     Моё детское сердце идёт...
     Блок
               

ПЕРВЫЙ ВЫХОД В МИР

     Запомнился бабушкин рассказ. По обыкновению, меня, младенца двух примерно лет, она оставляла играть возле дома. Однажды вышла проверить, как я, и меня не обнаружила. Обошла дом, прошла к дому ксенза и органиста… Нет как нет! Что делать? И тут увидела, как меня какая-то женщина ведёт за руку к дому.
     – Ваш мальчик? – спросила она.
     – Наш, наш! – радостно подтвердила бабушка.
     Оказалось, что я улизнул на колхозный рынок, который был рядом – через дорогу, наискосок от костёла.
     – Вижу, малыш разгуливает возле телег, – поведала женщина, – пригляделась: один – без присмотра! «Как тебя зовут?» – «Юра». «Ты чей?» – «Бабушкин». «А где бабушка живёт?» – «Там!» – указал пальцем на костёл. «Ну, пойдём к бабушке»
     Когда женщина ушла, бабушка привязала меня к яблоне, под которой я и сидел на одеяле до прихода за мной родителей. Не спросил, как я на это ограничение свободы отреагировал. Видимо, спокойно. Иначе рассказ имел бы другой конец.
    

СЛУЧАЙ НА МОСТУ

     В семейном предании сохранился «страшный» из моего младенчества эпизод.  О нём поведала мне бабушка, рассказывала о нём и мама.
     Дедушка Матвей Никитич шёл со мной по Садовой улице. Мы спускались к реке. Мне было от силы года три. Подошли к мосту, а его, оказалось, ремонтируют. Народ, правда, по нему на другой берег переходил. Но только было там одно опасное место. Чтобы его миновать, надо было пройти метра полтора по доске. Дедушка потом сокрушался: «Как я на такое решился?!»
     Левой рукой он держал за ручку английский саквояж с принадлежностями парикмахера (хорошо его помню!), а под мышкой – буханку чёрного хлеба. Правой же рукой он обхватил меня и двинулся по доске. На последнем шаге дедушка пошатнулся, поднял для удержания равновесия левую руку – и буханка полетела в воду.
     – Если б выронил Юрика, – рассказывал он, – бросился бы за ним! Слава Богу, каким-то чудом, чуть ли не падая, этот шаг одолел.
     Поставив меня на землю, он в изнеможении присел на какое-то бревно. Холодный пот его прошиб. А я, ничего не понявший младенец, говорю:
     – Дедушка, пойдём ловить буханку!
     Когда пришли домой, бабушка, заметив, что муж не в себе, спросила:
     – Мотя, что с тобой?
     Дедушка всё ей рассказал. Мог бы, конечно, и утаить происшествие на мосту, но тогда и не было бы этого семейного предания.

И ТОТ ЖЕ МОСТ!

     Перед смертью мама мне рассказала об ещё одном «страшном» случае. В 1952 году отец задумал всей семьёй уехать из Резекне*. Мама на это не соглашалась. Но он всё равно поехал оформляться на работу в Пензу. Через три месяца приехал за мной и мамой.  Мама ехать с ним отказалась наотрез. И вот каким образом отец её принудил согласиться. Это случилось на том же мосту.
     Мы втроём возвращались из гостей по Садовой улице. На ней мы и жили – в доме №39, близ аптеки.  В 2000-х годах этот дом снесли, чтобы устроить на его месте автомобильную стоянку. Не повезло мне с памятными в Резекне домами! Дом в костёльном дворе (№88А), где жили дедушка, бабушка и дядя Коля, где прошло моё  детство, в новейшее время тоже был снесён. Ну, это, как говорится, к слову. Продолжаю. Отец, подогретый горячительными напитками, вновь уговаривал маму с ним уехать. Остановились на мосту. Мама возражала, и тогда отец, схватив меня и вытянув руки над водой, закричал:
     – Если не согласишься, брошу!
     Мама испугалась до смерти – и согласилась. Жестоко, если не сказать безумно поступил отец. А я, блаженное дитё, этот роковой (изменивший судьбу нас троих!) поступок и не запомнил**
      
ПЕРВЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ

     Как и с чего началась моя сознательная жизнь? Одно время меня водили в детский сад на Чкаловской улице, которую бабушка и дедушка называли Букмужской (нынче это название восстановлено – улица Букмуйжас). Именно там и открылась мне жизнь. А открыла её – катастрофа! Запомнилось, как я со второго этажа кубарем качусь по деревянной лестнице. Ангел-хранитель уберёг: падение мне не повредило. Но с него я стал уже осмысленно постигать окружающий меня мир.
     Нас, детей, выводили гулять на лужайку, огороженную глухим забором. В досках были отверстия от выпавших сучков. И смотреть в эти отверстия было моим любимым занятием. Перед любопытствующим взором открывалась сказочная картина: цветущий луг с пасущимися на нём белыми козами. Память об этом смотрении жива доселе, а наблюдаемое за забором, как вызывало тогда, так и поныне вызывает чувство благоговейного удивления и тихой радости.   

УЛМАНИСОВСКИЙ ВЕЛОСИПЕД***

     Мне было лет шесть, когда дядя Николай Матвеевич купил подержанный, ещё довоенного образца велосипед. Долго доводил его до кондиции. А я на его работу с любопытством смотрел. Чтобы любопытство моё не было праздным, он объяснил размеры гаечных ключей, и я, по его просьбе, подавал ему тот или иной ключ. Приобщал меня к технике!
     Перевернув велосипед «вверх ногами», он снял колёса и освободил их от покрышек и шин. Затем, вернув колёса на место, демонстрировал их биение.
     – Смотри, – говорил он, раскручивая «обручи», – какая «восьмёрка»!    
     Мелок, который дядюшка держал сбоку от крутящегося колеса, оставлял на ободе след, указывая места биения. Спицы подтягивались или ослаблялись – и «восьмёрка» была ликвидирована.
     – А втулка не наша! – пояснил он. – Видишь, буквы нерусские: шведская!
     Я понимал, что буквы нерусские, потому что уже мог читать по слогам русские тексты, учился писать, и уже в письмах бабушки к моей матери делал свои корявые приписки. Например: «ми видили лису цалую»
     Во втулки колёс и педалей было закапано масло, а всё «железо» – тщательно протёрто ветошью, пахнущей бензином. Его острый аромат помню до сих пор! После сборки велосипеда дядюшка накачал шины ручным насосом, и «конь был объезжен»: прищепив на правой ноге широкую брючину, дядя Коля совершил круг по костёльному двору, посреди которого высился наш деревянный дом. Затем он привязал к раме маленькую подушку (пуфик), я боком на неё уселся, и мы тронулись в «дальний» путь. Восторг меня распирал! А когда мы, выезжая из города, на долгом спуске помчались вниз, в ушах засвистело и захватило дух. Как такое не запомнить! Первый пробег был до леса у Янополья...
     Мы любили ездить на реку за город, в район Смушкова, а то и к Гришканам. Но несколько раз приезжали и к озеру Разно! Всегда брали с собой удочки. Рыбачили. Сейчас, вспоминая эти походы, с лёгким содроганием в душе удивляюсь дядюшкиному бесстрашию, если не сказать безрассудству: ведь рисковал угробить и себя, и племянника! Не остановило и «предупреждение свыше»: как-то раз я в пути забылся и уж не помню, как умудрился сунуть ногу в переднее колесо. Мы кувырнулись, улетев в кювет. Хорошо – ехали не под гору и на малой скорости. К счастью, лишь отделались испугом. Мы больше были озабочены велосипедом: можно ли на нём ехать дальше?
     Через некоторое время, когда к нам присоединилась на дамском велосипеде дядюшкина подруга Тамара, дальние пробеги прекратились. С нею мы далеко не уезжали – лишь к реке за Льнозаводом. Она тогда ещё не была выпрямлена мелиораторами. По её берегам росли густые кусты черёмухи, обрамляющие у петляющего русла уютные лужки, сокрытые от нескромных глаз. Дядюшка с Тамарой останавливались на одном из них, а я бродил с удочкой окрест. И рыбёшку в основном добывал я.
     – Вам бы всё полёживать! – пенял им. – А я, смотрите, сколько наловил!
     Блондинка Тамара была очень привлекательна, я по-детски ею любовался, и даже время от времени испытывал невинное желание погладить её бархатные плечи. Однажды мы с дядюшкой пришли к ней в гости. Она жила в небольшом доме, неподалёку от Никольской моленной. Угощала нас чаем с клубничным вареньем. На стене меня заинтересовала гитара. И я был потрясён гармоничным её звучанием, когда Тамара стала перебирать струны. Дядюшка попросил её что-нибудь спеть, но она отказалась. Думается, без меня она бы и спела…
     Когда учился в школе, родители каждый год отправляли меня в Резекне на всё лето. Я любил сюда приезжать (мечтал с весны!), потому что жилось здесь вольно, и главное – никто не ущемлял моих странствий на велосипеде. Они начались лет с 12-ти. Поначалу же из-за малого роста катался «под раму», и дальше двора не уезжал. Потом гонял по двору, сидя на привязанной к раме вместо седла подушке. Затем – уже сидя в седле, уматывал далеко. Чаще всего – вниз или вверх по реке и к озёрам. Совершил даже подвиг – объехал Разно!
     У меня была складная бамбуковая удочка, и я с нею объездил, можно сказать, все окрестные водоёмы. Целлофановых пакетов тогда ещё не было. Пойманную рыбу я насаживал на кукан, а перед отъездом домой заворачивал её в мокрую тряпку и прятал в кирзовую сумку, которую привязывал к багажнику. Бабушка, Анна Панфиловна, за пойманную рыбу меня нахваливала: «Ай, да Юрик»! Вот молодец!». Из озёрных рыб отличала разненскую. «Видишь, – указывала она, когда её промывала, уже потрошённую, – и вода чистая, и тиной не пахнет».
     Так вот и рыбачил.  И странствовал… Одиночество меня не угнетало: я любил его. Бывало, закину удочку, а сам, лёжа на спине, слежу за облаками. Ни о чём, конечно, не думая. Созерцал и блаженствовал! Уже стариком я написал стихи, посвящённые дядюшкиному велосипеду:

Упрямился и не давался он,
А мне силёнок не хватало детских.
С какой натугой набирал разгон
Мой конь стальной со втулкой шведской!

Но дальше – легче, и срастались мы…
Казалось, вовсе не нужны педали.
Как лихо с ним взлетали на холмы!
Какие взорам открывались дали!

Теперь не то: ни далей, ни холмов
Ему не одолеть, а мне – тем боле.
Всё медленнее ход наш, больше боли,
Надсадней скрип… И нет утешных слов.

     Концовка стихотворения получилась грустной… И с этим ничего не поделаешь: такова правда жизни, идущей на закат. Но согревают душу воспоминания о резекненском детстве. Благословенные времена! Думаю, в моей жизни лучшие.

ПРИМЕЧАНИЯ

*Латгальский городок (Латвия)
**В Пензе мы прожили чуть больше года. В 1953 году родители переехали в Москву (отец поступил в институт), а меня отправили в Резекне, где я жил до поступления в школу (1955).
***То есть 2-й половины 1930-х гг. – времён президента Латвии Улманиса

Воспоминания опубликованы в газете "Резекненские вести" от 13.11.2026 (Латвия)