Дом напротив. Глава 10

Матвей поднимался по лестнице наверх, освещая путь фонарём. Луч бил в темноту, выхватывая ступени, стены, перила. Дом снова был пустой, заброшенный, полуразрушенный: стены с облезшей штукатуркой, прогнившие полы, мусор и грязь, обрывки газет. Ничего похожего на увиденное ранее: ни квартир, ни Лики, ни тёплого света. Только холод. Только скрип половиц под ногами и эхо собственного дыхания.

Тем не менее он упрямо шёл вперёд, им двигала решимость — тупая, упрямая, отчаянная решимость провести этот чёртов ритуал и уйти с чистой совестью, понадеявшись, что он сработает и всё закончится. Если, конечно, всё, что было ранее, не плод его воображения, не сон, не галлюцинация, не трещина в психике, через которую сочится безумие.

Поднявшись на пятый этаж, он зашёл в квартиру номер восемь. Ткань в проёме колыхалась от сквозняка. Пройдя в комнату, он с опаской, медленно подошёл к зеркалу. Луч фонаря скользнул по стеклу, по трещинам, по засохшей саже. Взял с пола валявшуюся тряпку — грязную, затхлую — и отчистил остатки сажи со стекла. Тёр долго, упрямо, пока пальцы не заболели, пока на тряпке не остались чёрные разводы.

Затем посмотрел на своё отражение и чуть поправил всклокоченные волосы. Машинально, автоматически. Как будто это имело значение. Как будто внешний вид мог что-то исправить. Он заметил, что тени под его глазами стали глубже, бледность усилилась, взгляд был мутный, расфокусированный, словно он не спал несколько ночей.

Матвей достал из рюкзака баллончик с ярко-красной краской, посмотрел в телефоне снимок, присланный Светозаром, и начертил на зеркале нужные знаки, стараясь не ошибиться, стараясь, чтобы рука не дрожала, чтобы каждый изгиб совпадал. Краска ложилась на стекло слегка неровно, стекала, но держалась.

Затем расставил свечи вокруг зеркала на полу, на расстоянии вытянутой руки друг от друга, и зажёг их одну за другой. Спички чиркали, пламя вспыхивало, тени метнулись по стенам, ожили, задвигались. Комната наполнилась тёплым, дрожащим, живым, дышащим светом. Символы на стенах словно запульсировали, замерцали. Или показалось.

Он вновь посмотрел на отражение, на своё лицо в треснувшем стекле, и увидел за своей спиной Лику.

Девушка стояла чуть поодаль, у стены, в том же синем платье, и чуть улыбалась — тихо, грустно.

Он резко обернулся. Сердце подпрыгнуло.

— Ты пришла?

— Я должна помочь. Проследить, чтобы ритуал прошёл как нужно, — ответила она, подходя ближе, ступая бесшумно, словно не касаясь пола. — Я вижу, ты выяснил, кто нас удерживает в доме?

Он кивнул.

— Это Морок, бог иллюзий. Кто-то выпустил его и не загнал обратно. Я нашёл ритуал изгнания и надеюсь, он сработает.

— Какой ты молодец, — Лика улыбнулась тепло, искренне. И в её глазах мелькнуло что-то, похожее на надежду, — хрупкое, тонкое, как ниточка.

— Лика, в чём дело? Куда всё исчезло? Почему я не вижу жильцов, квартир, света? — спросил он.

— Понимаешь, Матвей... ты не можешь видеть нас постоянно. Ты наполовину принадлежишь внешнему миру.

Голос её был полон тихой, глубокой печали, как колодец без дна.

— Наполовину принадлежу? — повторил он, ощущая холодный, ползучий страх. — Что это значит?

Она пожала плечами и опустила глаза.

— Пока ты можешь покинуть дом, ты будешь видеть жильцов и меня лишь иногда, но не постоянно. Такие здесь законы. И это хорошо. Ты достаточно силён, чтобы сопротивляться его влиянию, чтобы не забывать, чтобы помнить, кто ты, где ты, что реально.

— Что значит *пока*? Лика, я тоже стану пленником? — Матвей замер, глядя на неё, не моргая, не дыша.

— Не бойся. Ты особенный, Матвей, — сказала она мягко, подошла ближе. — С тобой всё иначе. Ты сильный, ты справишься, не поддашься. Я это чувствую.

Он несколько секунд смотрел на девушку, пытаясь вникнуть в её слова.

— Ладно. Помоги тогда. Нужно развязать эти узлы, их слишком много, вдвоём будет быстрее, — сказал Матвей, глядя на замотанные верёвки.

Лика развела руками и печально посмотрела на него, на верёвки, на зеркало.

— Прости. Я не могу. Никто из живущих здесь не может прикасаться ни к чему в этой комнате. Таковы правила. Его правила.

— Правила, — повторил он тихо. — Ладно. Я понял. Ну расскажи мне тогда ещё что-нибудь о законах этого проклятого дома, пока я развязываю узлы.

Он сел на холодный, грязный пол и взял первую верёвку. Работа предстояла непростая: узлы были затянуты насмерть, а верёвки спутаны между собой в коконы, в клубки, в гнёзда — гнилые, мокрые, скользкие.

Лика встала у стены, обняла себя руками и смотрела на него с тревогой, с благодарностью, с чем-то ещё, с чем-то, у чего нет имени.

— А ты задавай вопросы. Я буду отвечать, — сказала девушка.

У Матвея тут же назрел первый.

— Почему у меня не получились снимки? А единственный, который вышел, — это снимок Валентины Сергеевны, и то он потом исчез, как другие. Как будто его стёрли, как будто его не было.

Лика серьёзно посмотрела на него.

— Потому что Валентина Сергеевна здесь совсем недавно, она ещё имеет связь с прошлым, с внешним миром, с тем, что было до. Еще тоскует... Поэтому твой телефон смог её запечатлеть на какое-то время. Остальные... слишком долго здесь. Они уже не принадлежат тому миру. Техника их не зафиксирует, как бы ты ни старался. Они — часть дома. Часть его. Часть Морока.

Матвей ощущал, как немеют пальцы: узел плохо поддавался, верёвка выскальзывала из рук.

— Понятно... — пробормотал он, потянул ещё раз, ещё. Узел чуть поддался, чуть, на миллиметр. — Но почему я могу тебя и других видеть? Что во мне такого особенного, как ты говоришь?

— Возможно, это дар, Матвей. Не знаю. Может, судьба и наша единственная надежда. Ты единственный, кто может переходить границы двух реальностей, видеть оба мира, помнить оба, быть в обоих.

Матвей уже справился с двумя узлами, поднял голову, размял пальцы. Объяснение казалось странным, мягко говоря, диким, невозможным. Но он сидел на грязном полу заброшенного дома в свете двенадцати свечей, разговаривал с девушкой, которая не могла коснуться верёвок, и не мог не верить ей.

Он начал ощущать, как холод пробирается под куртку, ползёт по спине, по рёбрам, и пожалел, что не надел тёплый свитер. Толстовка не спасала, пальцы окоченели, дыхание вырывалось облачками пара.

— И что будет, когда этот Морок уйдёт обратно? Вы все освободитесь, покинете дом, вернётесь? — спросил он, потянув за верёвку. Узел затрещал, но не поддался.

Девушка тяжело вздохнула, отвернулась и посмотрела в стену, сквозь стену, куда-то далеко — туда, где был другой мир, другая жизнь, другая она.

— Я не знаю точно. Но мечтаю об этом, о том, чтобы мы все вернулись домой, к родным.

— Что ж, будем значит на это надеяться, — ответил он, развязывая следующий узел, третий, четвёртый. Пальцы болели и саднили, верёвка резала кожу.

— А остальные? Живущие тут? Они не пытаются выйти? — спросил он, пытаясь согреть руки дыханием. — Им это не кажется странным? Что они не могут покинуть дом? Что время идёт иначе? Что по радио новости трёхмесячной давности?

Лика горько усмехнулась — тихо, беззлобно, с бесконечной усталостью.

— Они выходят. Точнее, думают, что выходят. Помнят об этом, рассказывают друг другу: «Я ходила в магазин», «Я гуляла в парке», «Я видела дочь». Но на самом деле это обман, как сон, как грёза. Морок даёт им это — иллюзию свободы, иллюзию жизни. Но они верят в это. Для них жизнь не замкнута здесь. Они не замечают, как исчезают, как он пьёт их души по капле, по чуть-чуть, каждый день, каждую ночь, пока не останется ничего. Пустая оболочка. А потом — и она рассыпается.

Матвей представил себе это и ужаснулся до тошноты, до дрожи.

— И много уже так... исчезло? — прошептал он.

— На моей памяти — девять, — мрачно ответила Лика. — Их места заменяют другие, приходят новые. И никто о них не вспоминает, никто не замечает, что был ещё кто-то.

— Ужас, — прошептал Матвей, с трудом пытаясь распутать шестой узел, особенно тугой, особенно неподдающийся, ощущая при этом внезапную, сильнейшую усталость. Голова кружилась, веки слипались.

Лика с тревогой смотрела на него.

— Знаешь, Матвей... я думаю, за один раз ты не сумеешь их все развязать. Их слишком много, и ты слишком слаб. Тебе нужно отдохнуть, поесть, поспать, вернуться.

— Но я должен. Понимаю, что это не быстро. Я думаю, что справлюсь, Лика. Я должен закончить...

— Ты не понимаешь, Матвей... — начала девушка, и голос её дрогнул, наполнился чем-то — страхом? предупреждением? мольбой?

Но вдруг она замолчала, не договорив.

Он обернулся и увидел лишь обшарпанную стену: Лика исчезла, словно её и не было.

Зато в комнату зашёл Кирилл — донельзя обеспокоенный, с телефоном в руке.

Увидев Матвея на полу, среди верёвок и свечей, он замер.

— Матвей, что ты делаешь? — спросил он напряжённо, тихим, осторожным голосом.

— Узлы распутываю, — сказал Матвей обречённо, ковыряя новый узел замёрзшими пальцами, не поднимая головы, не глядя на друга, не имея сил глядеть.

— Давай, друг, ты это отложишь и пойдёшь сейчас домой. Ладно? Пожалуйста.

Кирилл шагнул к нему, мягко, осторожно взял из его рук верёвку, разжав его окоченевшие пальцы, и отбросил её на пол. Верёвка упала бесшумно, как мёртвая змея.

Матвей посмотрел на свои руки — грязные, заледеневшие, с красными следами от верёвки, с ссадинами на костяшках, — потом на друга, на его лицо, на его глаза, на страх в них.

— Я должен закончить ритуал, Кирилл. Я не могу бросить это. Не сейчас, не на полпути.

Кирилл с тревогой вглядывался в его лицо долго, внимательно.

— Матвей, тебя не было дома два дня. Я звонил, ты не брал трубку. Я заходил к тебе, стучал. Тишина. Только кот орёт там один. Два дня, Матвей. *Два*, — тихо сказал он. Каждое слово падало как камень, как удар.

— Что? — поражённо воскликнул Матвей, поднимаясь на ноги и обнаруживая, что они затекли, онемели, не слушаются. Он чуть не упал, но Кирилл подхватил его за локоть, удерживая. — Меня не было не больше часа, максимум полтора. Я зашёл, начал развязывать, поговорил с Ликой, потом ты пришёл.

— Нет, друг. Ты ушёл позавчера. Так сказали мне твои соседи: женщина с четвёртого видела, как ты выходил вечером, позавчера вечером. Только не говори мне, что всё это время ты просидел здесь, в этой комнате, распутывая гнилые верёвки, в холоде, в темноте, без еды, без воды, без сна.

Во взгляде Кирилла читался страх, и сочувствие, и бессилие — всё вместе, сплавленное, неразделимое. Он держал его за локоть, словно боясь, что тот исчезнет окончательно, растворится, как все в этом доме.

— Я... Нет. Ты что? Я не знаю... — растерянно пробормотал Матвей, ощущая дикий, ледяной, парализующий страх. Не перед домом, не перед Мороком, а перед собой, перед тем, что он не помнит. — Меня правда так долго не было?

— Идём домой, — сказал Кирилл, мягко подтолкнув его к выходу.

Матвей не стал сопротивляться, не мог, не имел сил, решив вернуться позже — завтра, послезавтра, когда угодно. Новость о том, что он провёл здесь уже два дня, совсем выбила его из колеи, выбила почву из-под ног.

---

Они вышли на улицу. С неба падал мокрый снег — крупный, тяжёлый, липкий. Матвей поёжился, плотнее застегнул куртку. Кирилл не сводил с него глаз, следя за каждым жестом, за каждым шагом.

— Я не псих, Кирилл, — тихо сказал Матвей, глядя на свои ботинки, на снег, который таял, не долетая до земли. — Я понимаю, как это выглядит. Я бы на твоём месте тоже так решил и отправил меня на лечение. Но просто поверь, прошу тебя. Не делай ошибочных выводов. Дай мне время, пожалуйста, немного времени.

— Матвей, ты два дня провёл в холодном доме, без сна, без еды, в темноте, распутывая гнилые верёвки, разговаривая сам с собой. Чему я должен поверить, друг? — спросил Кирилл с горечью, с отчаянием.

— Тому, что всё не так, как выглядит, — вздохнул Матвей.

Кирилл покачал головой медленно, тяжело.

Они дошли до дома. Матвей отпер дверь и испытал сильный укол совести — острый, горячий, как нож. Барсик с громким, требовательным, обиженным мяуканием бросился к его ногам, тёрся, цеплялся когтями за штанину.

— Прости, пожалуйста, Барсик. Прости, — принялся сокрушаться Матвей, спешно насыпал ему корма в пустую миску, налил воды. Кот принялся жадно есть, недовольно ворча и мотая хвостом.

— Ты ещё маме позвони. Она мне сорвала телефон, волновалась, что ты не отвечал на звонки, — вздохнул Кирилл, устало садясь в кресло и что-то набирая на телефоне.

— Да, хорошо, — прошептал Матвей, настороженно глядя на друга, на телефон в его руках. — В психушку звонишь?

Кирилл поднял на него глаза — он был очень серьёзен.

— Нет, Матвей. Пока я просто заказываю пиццу, учитывая, что ты два дня ничего не ел, судя по всему, и выглядишь как бледная тень, как ходячий труп.

— Я... А, ладно. Спасибо. — Матвей и правда ощущал, как сводит желудок от голода — тупо, ноюще.

Затем он набрал номер мамы. Она ответила сразу после первого гудка. Голос её был взволнован до крайности, до дрожи, до срыва.

— Где ты, сынок? Что случилось? Почему ты не отвечал? Я звоню, звоню два дня. Я уже...

— Я... Мам, прости. Телефон сломался, а я был занят на работе. Но всё хорошо. Я жив, здоров, всё нормально.

— Матвей, не пугай так больше, не пропадай, хорошо? Я уже собиралась ехать к тебе, с работы отпрашиваться.

— Мама, пожалуйста, не нужно приезжать. — Он устало прикрыл глаза, потёр виски. Голова гудела тихо, монотонно. — Я правда в порядке. Просто замотался.

— Если ещё раз так исчезнешь — я приеду, Матвей, — сказала она строго. Голос дрожал, но был твёрдым, несгибаемым. — Займу у соседей на билет и приеду.

— Я понял, хорошо. Обещаю. Больше не повторится. Прости, что заставил нервничать. Люблю тебя.

— Я тебя тоже. Береги себя. Ешь нормально, спи нормально и звони каждый день. Обещаешь?

— Обещаю.

Он положил трубку и выдохнул. Курьер привёз пиццу. Матвей быстро вскипятил чайник, расставил тарелки, налил чай, сел, взял кусок, откусил, жевал, не чувствуя вкуса, просто механически, просто чтобы желудок перестал сводить.

Кирилл не ел, а лишь смотрел на Матвея неотрывно, напряжённо, как следователь на допросе, как врач на пациента.

От этого взгляда Матвею хотелось провалиться, исчезнуть, стать невидимым.

— Может, хватит уже? — не выдержал он, дожёвывая пиццу и ставя чашку на стол. — Кирилл, я не сумасшедший.

— Я теперь не знаю, как тебя оставлять одного, — сказал Кирилл тихо, устало, с болью. — Я тут нашёл одну недорогую квартиру. Далеко, почти в области. Зато недорого. Тихо. Без заброшек, без окон на пустырь. Я заплачу за первый месяц, а там посмотрим...

— Кирилл, спасибо, не надо, — прервал его Матвей. — Я останусь здесь.

Кирилл тяжело вздохнул, потёр лицо ладонями, затем бросил взгляд на зашторенное окно.

— Я боюсь, что если ты останешься здесь, друг, то это добром не кончится.

— Слушай, я... я больше не пойду в этот дом, — тихо сказал он серьёзно, глядя Кириллу в глаза, не отводя взгляд. — Не волнуйся, правда.

Кирилл помотал головой медленно, горько.

— И как я могу в это верить? Ты всё больше одержим этим местом, оно словно затягивает тебя, как трясина, как воронка. Ты теряешь счёт времени. Матвей, ты два дня просидел на грязном полу, в холоде, разговаривая с пустотой.

— Клянусь, Кирилл. Это последний раз, последний, — соврал Матвей, отводя взгляд.

— Ты говоришь как наркоман со стажем, — невесело хмыкнул тот и внимательно посмотрел на него долго, тяжело. — Ладно, поступай как знаешь. Но я буду звонить каждый день, каждый, утром и вечером. И если ты снова исчезнешь и я найду тебя в той заброшке — учти: либо ты переезжаешь нафиг отсюда, либо я сдаю тебя врачам. Сам, своими руками, отвожу и не оглядываюсь.

Судя по взгляду Кирилла, тот не шутил и не преувеличивал. Матвей видел это, видел решимость.

— Значит, вот так просто закроешь меня в психушке, да? — сказал он с горечью.

— Не просто, поверь, — сказал Кирилл с глубокой, настоящей болью. — Далеко не просто. Но если не останется ничего другого, если это поможет спасти тебя, мне придётся. Я не могу смотреть, как ты тонешь, Матвей.

— Я понял, Кирилл. Не бойся. Я не сунусь больше туда. Можешь звонить, проверять утром, вечером, когда хочешь.

Матвей отпил горячий чай, наконец окончательно согревшись. Глаза слипались нещадно, тяжело, невыносимо, как будто веки были свинцовыми, как будто кто-то давил на них изнутри.

— Я, наверное, прилягу. Судя по всему, я давно не спал, — тихо сказал он, подойдя к дивану.

— Матвей, я полагаюсь на твой разум. Не открывай эти чёртовы шторы, не ходи больше туда. Ты же видишь, что этот дом делает с тобой. Он забирает время, забирает силы. — Голос друга долетал до него будто откуда-то издалека, словно из другого мира: тихий, далёкий, угасающий.

— Ты абсолютно прав, Кирилл. Я не пойду туда. Никогда больше, клянусь, — сказал он чуть сбивчиво. Язык заплетался, слова путались, мысли плыли. Матвей рухнул на диван и провалился в сон.