Дорога в рай Глава 6

                6.

                Позвонили   из   конторы,    Боровиков   спросил: 
           -  Ты   куда   пропал,   Владимир   Павлович?
          -   Не   пропал,   дома,  обедаю.   С   утра   хотел   сходить   в   механические   мастерские,   но  не   получилось,   так   и   не   дошел   до   обеда,   -   ответил  Дугин.
         -   Мастерские   потерпят,   давай   в  контору,   порешать   надо,   происшествие   у   нас,   -  сказал   Боровиков  и  положил   трубку.
   Дугин   не   очень   то   удивился,   лесопункт  -  большое   хозяйство,     каждый   день   что-нибудь   да   произойдет.   Боровиков   лет   на   десять   моложе,   но   это   уже   другое   поколение   людей,    не   прошедших    войну.  Три   года,   как   он   у   руля,   производство   знает   от   и  до,   но,   когда   дело   касается   житейских   вопросов,   принимать   решения   ему   трудно.  Он    и  не   пытался    выпячиваться,   советоваться   не   стеснялся.    Свой   парень,   не   чужой   к   людям.
    В   кабинете   он   был   не   один,   на   стуле,   у   стола,   сидела   Любовь    Ивановна,    директор   школы,   женщина   молодая,   статная,   с  пучком   черных   волос  на   затылке.  Здесь    она   частый   гость,   строится   новая    школа,    хлопотное   дело,   вопросы    за   вопросами.    Любовь   Ивановну   уважали,   достойная   женщина,   на   своем   месте.    И   в   старой   школе   у   нее   порядок,   и   сейчас,   когда   новая   строится,   ничего   от   ее   взгляда  не   ускользнет,    за   любой   косо   прибитый   косяк   строителей   взгреет.  И   слова   поперек   ей   в  ответ   никто  не   скажет,   даже   мужики,  завидев   ее   черную   юбку,   такой   же   жакет   и  неизменную   белую   кофту,   в  струнку   вытягивались,   побаивались.   Молодец,   за   свое   дело   всей   душой   болеет,   никому   покоя   не   дает.   Сидела   на   привычном   ей   месте,   только   сегодня    другая   какая-то.    Всегда   прямая,   уверенная,  сейчас     выглядела   поникшей,  серой,   постаревшей.
   Дугину   захотелось   сразу   ее   поддержать.   Сразу   с   порога   заговорил:   -   Опять   Вы,   Любовь   Ивановна,   по   школе   расстраиваетесь.   Хорошо   все   будет,   успеем.   Вчера   был   на   нашей   стройке,   крыша   закрыта,  окна   вставлены,   часть  классов   оштукатурены,   в  других   тоже  работа   идет.  Подсохнут   стены,   покрасим   и   все.   Заезжайте.
   -  Не  в  этом   дело,   Владимир     Павлович,   -  остановил   его   Боровиков.
   -  Что   другого   может   быть?  Какие  другие   вопросы?   -   спросил   Дугин   Бурцеву.
   Любовь   Ивановна   хотела   ответить,   но  ее  глаза  наполнились  слезами,  подбородок    задрожал,   она   закусила   губу.
  За   нее   ответил   Василий:
   -  Егор   пропал.   Еще  в  воскресенье   утром   уехал   по   УЖД   в   лес,   сказал,  что    вечером   вернется,   если   не   успеет,   то  на  следующий   день.    Сегодня   уже   четверг,   его  все   нет.
   Егор,   муж   Бурцевой,   егерь   не  первый   год.   Но   в  такой   ситуации   беспокоиться   уже   следовало,  только   вида   нельзя   подавать.
  -  Что  же  тут   особенного,  Любовь   Ивановна?   Чего   так   волноваться?   Егерь  он   давнишний,   тайга   для   него   дом  второй.   Может   заплутал   чуть-чуть,   но   выберется,   не   лес  ему  хозяин,  он   ему.   Раньше   он   что   не  уходил   на  столько  дней? 
   -   Уходил   и  на   больше,  но  всегда  предупреждал,   и   как  говорил,   так   и  возвращался.  А   в   этот   раз   даже  котелок  с  собой   не   взял,   -   смогла   сказать   Любовь   Ивановна.
  -  Да  что  ему   котелок?   Котелок   не   показатель   для  такого   мужика,   как  он.  Сейчас   в   тайге   с  голода  не   умрешь,  лето,   а   он   к   тому  же  с  ружьем,    -   Боровиков   тоже   успокаивал  и  себя  и  Бурцеву.
  -  Искать   надо   начинать,  сегодня,   откладывать  не   будем.    За   Сергеем   посыльного   отправить  надо,   в   подмогу   ему   мужиков   пять  -  шесть.   В  депо  позвонить,   пусть   мотовоз   готовят,   -  сказал  Дугин.
   -  Будем   искать,    Любовь   Ивановна,  не  переживайте.   И   на   школу   добавим   штукатуров,   возьмем   женщин   из   тарного   цеха,   ускорим   работы.  Все   сделаем,   -  Боровикову   нравилось   действовать.
   Бурцева   ушла,    Василий   вызвал   посыльного:
   -  Давай,  гони   за   Гараниным,   срочно   его   сюда.   Только   бы   дома  был,  в   лес   не  ушел,   -  это  он  добавил   уже   для   себя   и  Дугина.          
        Сергей   Гаранин  местный   медвежатник.   Раньше   брал   по   два-три   медведя   в   сезон,  сейчас   не   то,   сейчас   он   на   инвалидности,   левая    рука   почти   высохла.   А   он   счастлив,   ни   следа   печали,     можно   не   работать.   Не   тунеядец,    пенсионер,   за   тунеядство   не   осудят,   можно   совсем   не   появляться  в   поселке,   жить   в   тайге    сколько   душа   пожелает.  Тайгу   любил,   она   для   него,   как   воздух,   только  в   ней   дышал   вольготно   во  всю  ширь.   Исходил   всю   округу   на  десятки   километров,   каждую   сломанную   ветку  помнил,   следы   читал    лучше,   чем   иной   книгу.   Он   и  с  Егором   Бурцевым   не  одну   ночевку   провел,   знает  его   пути   дорожки.   Два  года  назад   приключилось   с  ним   несчастье,   которое   только  потом   обернулось  счастьем.   Вышел   он  на   солончак,   сам   его   и  готовил,   каменную   соль   носил,   выкладывал   недалеко   от   Черной   речки.     Обычно   караулил   там   лосей,    в  этот   раз   увидел   медведя,   молодого,  еще   и  горба  нет,   года  четыре   ему.   Совсем   близко   подошел,    метров  тридцать   пять,   думал   увидит,  уйдет,  но  медведь  считал  наоборот,   он  здесь  хозяин,   человек   должен   уйти,  приготовился   к   атаке.   Сергей  понял,   сорвал  ружье,   выстрелил,    голова   хищника    качнулась   назад,   но   он   выстоял   и  через  мгновение   рванулся   вперед.   Тридцать   метров    для   медведя,   что   для   стрелы,  пролетел   в   секунды.   Сергей   успел  выстрелить   второй   раз,   того   как   будто   толкнуло   в  грудь,   попридержало,   но  опять   не   остановило.   Уже  через   мгновение   Сергей   увидел   перед    собой   глаза   зверя,   налитые   кровью   злобы    и   замах   лапы   для   удара.    Он    не   помнил   как,   и   не   понимал  как,   все,   как   вспышка,    неосознанного    разумом,   древнего   инстинкта.   Левая    рука   влетела   в   распахнутую   пасть    до    самого   плеча,    а  правая   синхронно   выхватила    из-за   голенища    охотничий   нож   и   вонзила    его   в  сердце  хищника.    Он   точно   знал,   что   не  он   это   сделал,   руки   сами   сделали.     Только   как   они,  сами?    Медведь   сразу   обмяк    и  осел.   Сергей   выдернул   руку   и   закричал,   Закричал   так,   что   содрогнулись   деревья   и   шарахнулись   в  стороны   птицы.    Закричал   сначала   от   боли   и    добавил   от   счастья.    Медведь   успел   раздробить   клыками   руку.   Но   сам  то   остался   жив!
   Постепенно  пришел   в    себя,  перевязал   руку  ремнем,    освежевал  тушу   через   боль,   не  бросать   же   шкуру.   Увидел,   что  одна   пуля   скользнула   по   черепу,  а   вторая  прошла  навылет   сквозь   легкие.   Положил  свернутую    шкуру   в   рюкзак,   пошел   домой. 
  -   Никто   не   поверит,   -  думал   он.
  Он   и   сам  не   поверил,   когда   однажды   на  заимке   кто-то   рассказывал,   как   в   давние   времена,   казаки,   заселявшие   берега   Сосьвы,   ходили   на  медведя   с   одним  ножом.   Плотно   обматывали   одну   руку   толстым   кожаным  ремнем,  ставили   медведя   на   задние   лапы   и   совали   эту   руку   в  открытую   пасть,   а  убивали   ударом   ножа   в  сердце.   Не  поверил   он   тогда   в  эту   байку,   смеялся.   Он   не  поверил,   а   в  голове   осталось,   вот   и  спасла  его   эта   байка.    Рука  потом   распухла,   стала   нарывать,  он  разрезал   нарыв   бритвой,   вычистил   гной,  пролил  рану   самогоном.   Орал,   вытерпел,   перемотал   накрепко  бинтом.   Долго   болела,  потом   стала   сохнуть.   Дали   инвалидность.   Рад  был  Сергей,  что  все  обошлось.  Мечта  сбылась,   теперь   тайга   всегда  будет  его.   Мужик,  он   всегда  мужик,   если  это  не  только   штаны,   будет   мужиком   всегда,  пока   жив.   Окреп,   Сергей,  помолодел,   повеселел. 
     Повезло,   Сергей   оказался   дома,   бросил   дела,    пошел   сразу   за   посыльным,   по  дороге   встретил   Бурцеву,   спросил   ее:   -   Сказал   Егор   куда  пошел?
    -  Вроде   в  район   тракта,   я   лес   не  знаю,   поэтому   и   не  спрашиваю.   В   этот    раз   сказал,   что   ему     надо   участок    посмотреть,   там    вырубку   на   следующий    год   планируют,   больше   ничего  сказать  не  могу.
    -    Рассказывать?   Или  ты     уже   в   курсе?   -   спросил   Боровиков   Сергея,   как   только тот  вошел.
     -   Понятно   все,     и    прямо   скажу,   что,   если  он   ушел   на   тракт,    то   плохо    дело   товарищи   начальники.   Там   сейчас    медведица    с    семьей   кормится,   малинник,    смородина   в  низине,   вдоль   реки,   черника   на  подходе,   а  черничник   там,   сами   знаете,   без   краев.   Поэтому  семейка   эта   там   надолго,    два   медвежонка   и  пестун.   Сама   мамаша  -  зверь   матерый,   на   три   с  лишним   метра    сосны   метит,   задиры   такой   ширины,     трак    бульдозера   поместится.    У   такой   ни   перед   чем    страха    нет,    нечего   ей   бояться,    одним   ударом   сохатому   хребет   переломит.
   -  Ты   загодя  кресты    не   расставляй,   Егор   мужик   опытный,   не   первогодок   в   лесу,    на  рожон  не   попрет.    В   лесу   может   всякое   случиться,   в   яму   оступиться,   ногу   сломать,   заплутать    и   еще   что  угодно,   тебе   ли   не   знать,  -   Дугину    хотелось   оставить   надежду.
    -  Прав,  Палыч,   спорить   не   буду.   Да   и   чего   нам    разговоры   разговаривать,    идти   надо,   на   месте   увидим.   Какие-то   следы   он   все   равно   оставил.
    -   Верно.  Говори,   кого   с   собой   возьмешь.   Сколько   людей   надо? -   спросил   Боровиков. 
   -  Много   пока   ни  к  чему.   Чем   больше   народу,  тем  больше   неразберихи.   Давайте    Ивана   Глухих,  да  Толяна   Поливанова,    бывал  с   ними  в   лесу,  крепкие   мужики,   надежные,   не   из  пугливых.    Страх   в  тайге   зверь   на  сотню  метров   чувствует,   а   это  для   него,   как  отмашка   для    нападения.
    -   Я    тоже   пойду,   -   сказал   Дугин.
   Сергей   усмехнулся:
    -   Ты,  конечно,   Палыч    человек   надежный,   знаем,   только   не   охотник.   У  тебя   и  ружья-то   нет. 
   -   Ты   дашь   одно   из   своих.   Обузой   не   буду. 
   -  Согласен,   -  сказал  Боровиков.   -  Давайте.   По   мужикам   сейчас   дам   команду,   позвоню   на  их  работу,    скажу,    чтобы   быстро  собирались  и  на   станцию.   Мотовоза   нет,   ушел   на   делянки,   возьмете    дрезину,   как   раз   на  четверых. 
     Прав   был   Сергей,   не  охотник   Дугин,   и  это   редкость   для   живущих   в   поселке.    Так   получилось,   сначала,  после   войны,   брать   в    руки   никакого   оружия   не   мог,   а  потом,   когда  прожил    здесь   несколько   лет,   вроде   потянулся,  но   сам   же   Сергей   и   виноват.   Как-то,   в    начале   зимы   зашел   по-соседски   к  нему  в   сарай   и   содрогнулся   от   увиденного.    На   полу   лежала   огромная    баба    без   головы,      убитая   женщина,  с  большими    грудями   и,   раскинутыми   в   стороны,    ногами.  У   Дугина,   как   удар   кастетом   в  голову,    не  сразу   понял   в  чем   дело,  задохнулся,  побелел,   вышел   на   улицу,   глубоко   вдохнул   живого  морозного   воздуха.   Сергей   вышел   следом:   
  -   Вовремя    зашел,    только-только   освежевал   медведицу.   Печень   возьмешь?    И   вкусно   и,   говорят,   полезно.
    Дугин    ничего   не   ответил,   не  хотелось   говорить,    не   хорошо   на   душе.   Постоял,   махнул   рукой,  пошел   домой.    Мысли   об  охоте   оставил,    вдруг    ясно   понял,   что   охота  -  это   убивать.    Он   больше   не   хотел,   никого  не   хотел  убивать.    Но   сейчас    не   охота,   сейчас   стоять  в  стороне   не   его,   человек    пропал.   Егор  не   был   у  него   в  друзьях,  не  в  этом   дело,   нельзя  бросить  человека,   когда   беда.   И  не  чужой   он,    свой   поселовский,   здесь   все   свои,   все   друг   друга   знают.   Знают   сколько   рубашек   у  каждого   и,  если   надо,   всегда  отдадут  свою,   если  ее   у  кого-то   нет.   Может   и   не   так,    может   он   ошибается.    По  крайней   мере   в   райкоме   так   не   считали.
    После   Новочеркасска    выдали   ему    кастеты,   сказали:
     -  Контингент   у  вас   разношерстный,   непредсказуемый,   ненадежный,    если   что,    это   будет   вместо   оружия.   Раздать   коммунистам   и   запомни  -  это   совершенно   секретно.   Тайна. 
     Моторист    на   дрезине   сказал,   что   он   как   раз   и   увозил   Бурцева    в   воскресенье   утром,   тот   обещал   позвонить   вечером   с   девятого   километра,   но   не   позвонил.    Дрезину   остановил    там  же,  у   тропы,   по   которой    ушел   егерь.
     К    тракту   вышли    в  сером    полумраке   вечернего   солнца.   Земля   теплая,  но  пришли   в  летней   одежде,   нарубили   лапника   для   подстилки.   Мошкара   зверская,   развели   костер,   налили    воды   в   котелок,    заварили   чай.   Ночь   чистая,   звездная,   тихая,   деревья   не   шелохнутся,    нереальность   забытого   людьми  мира.   Тепло,   тепло  от   костра,   тепло   от  примолкших   мужиков.   На   войне,  ночью   у   такого   костра,  все   думают    об   одном,   о  доме.    Дугин   помнил  эти   ночи,   о   том,   как   хотелось    туда,   в  этот   дом,   к  матери   и   отцу,    к   столу    с   керосиновой    лампой,    рядом   братья   и   сестры.
   Гаранин   разлил   чай   по  кружкам,    все   достали   припасы,   положили   в   круг.   Поливанов   самый    молодой,    год   назад   вернулся   после   того,   как   отслужил   на   флоте.   Гордился   тем,   что    ходил   пять   лет,   не   то,  что   эти,    сухопутники,   по   три   года   и  свалили.   Он   и   сейчас   в   тельняшке,    и  рвется  из  нее   молодая  сила.
   -   Сидим   молча,   хоть   бы   рассказал   кто   что-нибудь.  Вот   я   думаю,  что  за  странный   у   нас   поселок?    Все   на   виду,    все   знаем   друг   друга,   но  ни   о  ком   ничего   не   знаем.   Мирно,   дружно   местные   живут,   ни  раздоров,   ни   склок   каких,   а   что   за   спиной,   в  прошлом   что?   У  кого  не  спросишь,   никто   не   расскажет.   Поселок   молчунов.   К   нам   получается   отбирали   только   тех,   кто   подписку   давал   о  неразглашении.
    -  Прав,   ты,  конечно,   Анатолий,   молчат,   не  умеют   наши   мужики   словами   сорить,   душу    наизнанку   не   выворачивают.   Я   тоже   не  сильно  много   знаю,   но   поверь   мне,    никто    из   тех,   с  кем  мы   живем,   веселым   зайчиком   по   дороге   жизни   не   проскакал.    Наверное   просто   не   хотят    детей   своих   прошлым   своим    обжигать.   Свою   ношу  не   хотят   на  их  плечи   перекладывать.   Сейчас   все   хорошо,   пусть   живут   и   думают,  что   и   всегда   будет   все   хорошо,   и  всегда   было   хорошо.   На   судьбу   жаловаться,   все   равно,   что  на  дождь.   Я  так   думаю,   может   ошибаюсь,    для    себя   так   объясняю.    К  слову,   тебе   мать   твоя   о   себе    много   рассказала?  - спросил   в  ответ  Дугин.
    -   Что  сам   помню   из   детства,   больше   ничего.
    -   Тоже,  видимо,  бережет,   ты  для   нее  навсегда   мальчишка.
    -   Но,   вот,  с   тобой,   Владимир   Павлович,   все    понятно.  Воевал,   наводчиком  был.   А   ты,  Сергей,   тоже    воевал? 
   -   Не  пришлось,   не   воевал.    Железную   дорогу    на   Колыме   строил.    
   -   Сидел?
   -  Сидел.
    -   За   дело?
     -  В   пятьдесят   шестом   реабилитировали.   Не   сегодняшняя   это   история.   Было   и  было.   Значит   судьбе  так   надо   было.   Нет   у   меня  ни  на   кого   ни  зла,  ни  ненависти.    Просто   жил   в  то  время.    Ты   у  Ивана   спроси,   думается    мне,   что   тоже   из   наших,   навряд  ли  воевал.