Дорога в рай Глава 7

7
      Спали   на   полу,    Вовка   положил   два   матраса,   даже   простыни   выдал,    гостиница    на   четыре   звезды.    Закрыли    глаза   и   уже   утро,   хороший   сон   в  родном   воздухе.    Тело  горячее,    вышел   на   улицу,   во   дворе    трава   в   прозрачных   алмазах   росы.   Лег,   прокатился    влево-вправо,    остановился,    замер,   чистое    синее    небо   на  тысячи   километров,    если   все   забыть,   мне   пятнадцать   лет.
   Приятный    освежающий    холодок    на   спине   от  земли.    Длинная,   от   раннего     солнца,    тень   дома   пересекает   дорогу,   укрывает   фундамент   дома,    который    когда-то   жил   напротив.
   -   Интересно,    почему   при   обилии   еще   сохранившихся   домов   Вовка   выбрал   этот,  окнами   на    запад?    Чтобы   продлить    день?   Надо   спросить, -  подумал  я.
      Он,   как    раз    вышел,   Серега,  до   этого   лениво   смотревший  не   меня     чуть   приоткрытыми   глазами,    вскочил,    положил   лапы   ему   на   плечи,   радостно   махнул   лопатой   языка   по   его   лицу.   Вовка   в   ответ    обнял   его   за   шею.    Красивая,    влюбленная   пара.
    Подождал,   пока   они   насладятся   встречей    после  разлуки,    спросил:
    -  Не   ваш   это    дом,   вы   жили   у   дороги   на   Заречку,    как    ты   здесь   оказался?
    -  Тебе,   вот   какая   разница?    Дом   и  есть   дом,   захотел    в  него.
   -   Просто  посмотрел,   примерил    на   себя.    Я    бы   выбрал   с   окнами   на   восток,     чтобы   быстрее   заканчивалась   ночь.
    -   Моего   дома    сейчас    уже   и  нет.   После   родителей    в   нем   сестра   жила,    а   после   нее   я   туда   уже   не   захотел.   Со   своими   женами   жил   в   других   домах,   а    когда   в  поселке   никого   не   осталось    перешел   в   этот.   Иди   умывайся,    вон   умывальник,   а   вон   ведро   с  водой,   -   он   указал   рукой   на   скамейку   прислоненную   к  доскам   сеней.
    -  Не   спеши,   что   за  тайна?   Почему   все  таки   этот?
    Он   остановился,  зачерствел,    закрылся   на   ставни,   постоял,  потом   взглянул   прямо,   без    зигзагов:
  -   Забыл?    Валька   здесь   жила.
   Отрезал   разговор.   Не   было   вчерашней   мягкости.
    Может   хорошо,   что   есть   на   свете   иллюзии.   Как    много   людей   живет    мечтой    о   том,    кому   он   никогда   не  был   нужен  и   никогда  не   будет.    В   то   лето,   в  которое   ему   не   встретилась    Валька,   друг   его,   Серега,    лишил   ее   девственности.    Кстати,   и  себя   заодно,   поэтому   и  рассказал.   Сразу   рассказал,   на   следующий   день.   Не   мог    умолчать.    Стоял   в   кругу   ребят    очумелый,    пунцовый,   оладьи   ушей,   как   красные   чернильные   пятна,   они,   не   знаю   почему,   запомнились  больше,   чем    сам     рассказ.    -   Вчера   вечером   за    клубом…  -  вот   и   все,  что   отложилось.    Все   знали,   только   Вовку    почему-то   известие   обошло   стороной.     Все   тайное    становится   явным,    но   не   для   всех,    кому    нужно   это   явное    чаще   навсегда   остается   тайной.    Ну   и   хорошо.   Для   Вовки.   Пусть.
     Умылись,  сели   за   стол    позавтракать   тем,   что    осталось    от  недавнего   ужина.
   -   Вы   как,  мужики?    Я   себе   сотку   плесну,   для   аппетита,   -  спросил   Вовка.
   -   Давай   по   сто,   на   дорожку,   но  с  собой   не   берем.  Дело   делать   надо,   -   согласился   за  нас   Борис.
    -   Я    помню   твою   сестру,    старше   тебя   была,    очки   носила   со   стеклами   в   палец   толщиной.   Как  сейчас   понимаю,   стеснялась,   потому   и   замкнутой   была,   людей   сторонилась.   Где   она   сейчас?   -  спросил   я   Вовку   после   стопки.
     -   Душа   там,   а   сама   там,   -   Вовка   сначала   показал   головой   наверх,  а   потом   в   сторону   кладбища.
   -   Так   рано?   Что   случилось?   Ей   не  так   много   лет.   И   давно? 
   -   Получается    давно.   Внучка   сожгла,   облила   бензином   и   подожгла.        -  Как  это?   -   одновременно   вздрогнули   мы   с   Борисом.
    Он   не   хотел   вспоминать:
   -   Потом,  как-нибудь   расскажу.    Идти   пора.
   -   Ну   нет,  не  пустячок   какой,    облила   бензином.   Известны   мне   эти  «потом»,   одно,   другое   и   забудется    это   «потом».   Успеем,   рассказывай   давай,    надо   мне,   -   не   согласился   Борька.
    -  Рассказывать   особо   не   о   чем.    Жизнь,   она   какая?    Все   у  всех    на   виду,   но  только  снаружи   видим.    Что   внутри?    Надо   ли   кому?    И  сестра  так   жила,   пройдешь  взглядом   со  стороны,   все   как   у  всех,  живет  и   живет.   Но    у  всех    все   не   как   у  всех.   Прав   ты,   Саша,   из   за  слепоты   своей,    была   замкнутой,   никогда   никому  о  себе   ничего.   Родителей   не   стало,   жила   одна,    приобнял   как-то   вербованный.   Ей  двадцать   лет,  никто   из  парней  взгляда   на  ней   не   приостановил.   А   этот   обнял!   Бог!    Не   раздумывая,   отдала   ему   все,   что   имела  -  дом,  уют,   горячую   от   ночных   грез   кровать.   Он   откладывать   не   стал,  к  ней   перебрался,   хорошо   ему    и   молодка   в   постели   и  в  столовую   ходить   не    надо.   Сестра   тоже   откладывать   не   стала,   забеременела   быстро.   Тот,   когда   увидел,  что   живот   округлился,   счастья,    встретить   ребенка   у   дверей  роддома,    дожидаться   не   стал.    Встал   поутру,   проводин    не  устроив,    сел    в   теплушку    и   растаял,   адрес   оставить  забыл.    Дочь   родилась    и   еще   шестнадцати   не   было,   как   залетела.   И   вот,   почти   полная   семья   из   трех   человек. 
           Потом   перестройка,   потом   Ельцин,    земляк   наш   дорогой,    сорвал  со   страны   оковы  тоталитаризма.   И   понеслось,   лесопункт   развалился,    разворовали   все,  даже   рельсы   на  узкоколейке   вырвали    и  продали,   что   уж   говорить   об   оборудовании.   Что   смогли   по   дешевке   сплавили,   а   остальное   на   металлолом.   Дочь   до   этого  в  тарном   работала,  теперь  от   цеха   даже   стен   не  осталось.   Жили   на   пенсию   сестры,   она   с   детства  на   инвалидности   по   зрению.   Во   всех  поселках   в   округе   выживали   на  пенсиях   родителей,   не   одной   собаки   на   десятки   верст   не  найти,   всех    съели.  Кладбище   вырастало   каждый   день,   в  основном   мужики,   самый   дешевый   продукт  -  спирт,   его   грузовиками   привозили   и   из   грузовиков   продавали,   толи   бандиты,   толи   предприимчивые   предприниматели.    По  нам   одно   и  то   же    Никто   не   понимал,   что   поселку   конец,   надо   уезжать,    решать,   как   жить   дальше.    Решать  не  умели,   привыкли,   что  все  решает   государство.   А   его  не   было,   только  мы   не   знали,   не  верили,    что   вот   так   можно,   всех   людей  бросить,   забыть.   Ждали.   Безысходность,   запах   спирта,   и   стылое   недоумение   в   глазах.   Пили   по-черному.     Не   все,  конечно,    коренные   держались  на   картошке   и    охоте,    но   охота   как-то   быстро   свернулась.   Толи   выбили   зверя,    толи   ушел  он,   чтобы   не   видеть   того,  что  у   людей   творится.    Но  коренных   мало  осталось,  разбрелись  по   свету,   так   как  и  вы,   к   слову.
     Водка   и   безделье  -  прародители   всех   пороков,   на   этой   почве   они   множатся,   растут   и   крепнут.    На   всю   ширь   плакат:     «А  катись   все   к   ядреной   матери!   В   омут   головой!».    Все,  что  хочешь,  за   килограмм   муки   или   пшена.  Внучке   пятнадцать,   собой  стала   зарабатывать,  кто   сколько   даст   или   кто,  что   даст,   сначала   выбирала,  потом   пошли  пьяные   мужики.   Она   тоже   стала  пить,   «бытие   определяет   сознание»    в   школе  говорили  нам.   Не   одна   она   такая,   не   мало   их   подросло,   голодных.   И  не   только    подростки,   были   и  замужние   без   отказа.   Капитализм,   конкуренция,   норма.   Так   жили.   Страшно   вспомнить.   Боккаччо  -  ребенок.   Пир   во  время  чумы.    Содом.
    Знаете,   из   всех   тех   лет,   не   помню    ни   одного   солнечного   дня,   их   вроде   и   не  было.   Два   времени   года   осталось   в  памяти.   Осень    слякотная,  дождливая,   холодная   и   зима,   жесткая,   студеная,   стылые   дома.   Как-то  у   внучки   не   было   денег   на   водку   и   наливать  никто   не  наливает,    обесценилась.   А   надо,   ох,  как   надо!    Глаза   горят   безумием.    Пришла   к   бабушке.
    -   Дай   денег,   ты  пенсию   получила.
    -   Нет   у  меня.   Вчера   получила,   вчера   долги   отдала.   Нет,   опять  надо  искать  у   кого   занять.
     -  Не   дашь,   сожгу.   Оболью   бензином   и  подожгу.
     -  Говорю   тебе   нет.   Долги   отдала.
    Внучка   развернулась,   ушла.   Через   полчаса   пришла   снова,   в   руках   канистра   с  бензином.
     -  Дашь?   -  лицо   исковеркано   злобой. 
    -   Ну,   нет   у  меня.   Не   понимаешь?    Нет,   нечего   мне   дать.
    Кровинушка   открутила   пробку   и    стала    поливать,    сестра,   словно   камнем   стала.   Сидела   на   стуле,   не   шелохнулась,   не   верила.   А   та   достала    коробок,  чиркнула   спичкой    и    бросила.   Вспыхнул   факел.   Сестра   вскочила,   заметалась,   завыла,   горящими   руками   пыталась   сорвать   одежду.   Но   как?    На  счастье,   тут   вошла   дочь,   схватила  ведро   воды   на   кухне,   вылила,   потом   второе,   третье.    На   кухне   всегда    стоят   ведра,   повезло,   что   оказались   полными.   Два   месяца   сестра  пролежала   дома,    то    приходя  в   сознание,   то   уходя.   Криком   кричала,   но   врача    вызывать    запретила,    чтобы   внучку   не   дай   бог   не   посадили.    Потом   умерла.   Внучку   посадили.
   -   Жуть,  -   передернул   я   плечами.     -  А   ты   где   же   был?
   -   Где  был.   Здесь   и   был.   Тоже    пил,   не   просыхая.   Горе   одиночества   и   тоски  спиртом   заливал.   Я   такой,   как    и  все,   только   оказался    удачливей   многих.    Повезло   мне,   выжил.   Не   знаю   как.   До   сих  пор  удивляюсь.   Везунчик.  Вырезали   половину   желудка,    инвалидность   дали.    Пришел   в   себя,   оглянулся,   подумал  -   «рано   мне»,   тогда   так   подумал.
    -   Жалко   сестру   твою.   Девяностые.   История   действительно   жуткая,   подобных   тогда   было   тысячи.   Вспомнить  -  мороз   по   коже.   А   ты   меня   все  больше   удивляешь.   На   деньги   по  инвалидности   на   литфаке   учишься?   Боккаччо   читал!    -   спросил  Борис.
   -   Говорил   уже,   клубная   библиотека   у   меня,  часть   здесь,  часть  в  чулане.   Нет  телевизора,  радио  не   все   ловит.   Читаю.   Вот   вы,   оба,  со  своими   институтами,   спорить   могу,     не   дочитали   до    конца   «Войну   и  мир».
      Мы   переглянулись,   спорить   не   стали.   
   -  Не   сомневался,   -  довольно   сказал   Вовка.    -   И  хватит    нам   разговоров,  мужики,   вставать   пора.   Идти   надо.
     Пошли.   Вернулись   на   край   поселка,   к  развилке,  туда,  где   вчера   оставили   крест   и  инструменты.    Здесь  отросток   дороги   уходит   вправо,   там,  в  пяти   километрах   такой   же   лесопункт.  Был   когда-то.   Слепок   нашего,    люди   там   жили   другие     и  фамилии  у   них   были   другие,    а  судьбы   схожие.   Теперь    насыпь   бывшей    железной   дороги   засыпана   щебенкой,   областные   олигархи   прикупили   там   охотничьи   угодья,   дорогу   насыпали,   а   не   ездят.  Долго.  На   вертолетах   быстрей.   За  насыпью,    на  бугре,   кладбище   нашего  поселка.   У   каждого   из  нас   там   есть   родные,   решили   сначала   сходить   к   ним.   Могилу   отца   нашел   не   сразу,   был  не  так   уж   давно,   но   все   равно   поплутал.   Когда    его   хоронили,   кладбище   было   небольшим   пятачком    на   открытой   поляне,   сейчас   сотни   могил   и   сосны   вскинулись   к  небу.  А   ограда   все    та   же,   окрашенная   синей   краской,   стоит.   И   все   тот  же   синий    деревянный   обелиск,   только   красная   звезда   на   нем   поблекла.   Фотография    в   обелиске,   ей   десятилетия,   а   она   словно   вчера    взята   из   нашего   альбома,   отец   на   ней   моложе,    чем   я.   Таким  его   и   помню,   таким   остался   для   меня   навсегда.    Получилось,   как    в  его   любимой   песне:
   -  Каким   ты   был,   таким   ты   и  остался,   казак   лихой,  орел   степной…
    Справа   от   отца,   его   старший   брат   Николай,   а   слева   сын   брата,  Юрка.   А   ведь   он   мой   ровесник,   Юрка.   Так   рано,   Юрка.  Годы   идут   и   вокруг   все   больше    пустоты,   обнажается   одиночество,   оно   выгрызает    душу   тоской     по  всем    тем,   с  кем   пробежал   по   детству   и   юности.    Так   много   их,   таких   родных,   сейчас   лежит   в   разных   оградах.    Боль   в    сердце   по   каждому.   Помню   всех.
    Когда  вернулся,   Вовка   с  Борисом   уже   ждали.   Я  взял    лом   и,  молча,   вогнал   его   в   глину.    Она   здесь   везде,   глина,   перемешенная   с   камнями,   там,   где   нет   болот.   Миллионы   лет   назад   это   были   горы,   даже   они   не   бессмертны.   Кто   о  чем   думал,   не   знаю,    может   все   о   мгновении   времени,   потому   сначала    работали   молча,   меняя   друг   друга   то  с   ломом,  то   с  лопатой. 
 - Перекур, - обьявил Борис. Дружно уселись на теплую землю.
  Вовка   больше   других   соскучился   по   разговорам,   ему   простительно,  редки   у   него   собеседники.
   -   Школу   нашу   помните?  -  заговорил   он   первым.
   -  Какую?   Новую,   или   старую?
   -  Обе,  я   не   здания   имею   в  виду.
   -  Конечно,   помню,   -  сказал   Борис.  Всех  ребят,   всех   учителей.
  -  Я   тоже,   я  любил   ходить   в   школу,   мне   кажется,   все   любили.   Даже   разгильдяи – второгодники   чаще   бывали   в   школе,   чем   болтались   по   лесам.   Зимой  конечно.  Хотя,  по  сегодняшним   меркам   наши   хулиганы,   разве   хулиганы?   Пай  -  мальчики,   шалуны.    Тепло   было   в   школе,   ни  у  кого  ни  каких   врагов    ни  среди   пацанов,   ни  среди   учителей,   только   друзья   вокруг.   Так   бывает   только   в   таких   школах,   в   затерянных   в   тайге    поселках.   Но,  вот,   помните?   Школу   любили,   а   зимой,    когда   за    сорок    и    утром    троекратно    звучал   гудок   из   мастерских,    извещающий    о  том,  что   в   школу   можно   не   ходить,    все   радовались.   Понимаю,    что   не   совсем   в   ту   тему    ушел,    которую   ты   имел   в   виду.   Ты  уж  прости,    что   чуть   в   сторону   ушел,   но   так   ярко   вдруг   всплыло.    Столбы   дыма,   прямые   до    неба   в    багровом   восходе,  сквозь   стекла   улицы  не  видно,    на   них   толстая   корка   льда.  А   терпения    ждать,   пока   он   растает   от   натопленной   печи   нет,    языком   прогреешь   во   льду    пятачок  и   в  него   смотришь,   что   там   творится,  на   улице.   Перед   окном   рябина,    бедные   воробьи    серыми   шарами   сидят   на   ней,  не   шелохнутся,    тепло   потерять   боятся.   Когда   столбы   дыма   спадали,    и    мороз  рассвета   ослабевал,   одевались   и  на   улицу.   Лопаты   в   руки,   копать   пещеры    в   сугробах.    Проберешься   в   огороде    к   месту,   где   намело   побольше   и   за   дело.   От    работы   становишься   мокрым,    рубашку   хоть   выжимай.   Разумно   бежать   домой   переодеться,    только   где   он   разум,   в  детстве?     Ложишься   спиной   на   снег   и   смотришь   в   небо.    Тогда    я  не   понимал,   не   замечал   красоты   природы.   Какая   красота?    Природа   вокруг   просто   есть  и  есть,   она   такая,   какая   есть.   А   небо!    Небо   всегда   завораживало   этой   своей   бездонной   синей    красотой.  Появлялось   щемящее   томление,    прикосновение   к  чему-то   непостижимо   прекрасному.   Всем  своим   существом,   ни   телом,   а   чем-то   неведомым   внутри   него,   хотелось   взлететь   туда,   в   эту   бесконечность   и   посмотреть,   что   там   за   ней.    Казалось,   что  оно   не   уходит   за  горизонт,   а   закругляется   подо   мной,   и  я   на   снегу,   как  в    колыбели,   как   в  руках   неба,   а   оно   все   также   бездонно   и   бесконечно.   Так   хотелось   крыльев!    Как  было  бы   здорово,   если   бы   вдруг   они   выросли   за   спиной    и  унесли   к   солнцу   и    дальше,   мимо    него,   туда,   где   находится   место,    центр   этой   зовущей   к   себе   грусти.    Никогда,  после   детства,  с   такой   осязаемой   ясностью   не   чувствовал   себя   родной,   неотделимой   частью   этого   безумно   прекрасного   мира.   Только   тогда,   на   белом    снегу,    пахнущем   метелью,  я   не   был   в   нем   песчинкой.
   Я   закончил  свой   длинный   монолог,   Борис   продолжил: 
   -   Помним   эти   дни.    Кто   не   помнит?    Все   копали   и   все   лежали   на   снегу,  и   смотрели   в  небо,  и   хотели   туда.   Все   чаще   мне  кажется,   что   когда-то    он   и   был   там,    наш  дом.   Сейчас,   тогда   об  этом   не   думал.   Тогда    лежишь,   смотришь,   пока   спина   не   начнет   сковываться   холодом,   и   тут   уж   бегом   домой.
    У   нас   была   большая   русская   печь,    отец   умел   все,  и   дом   построил,  и   печь   сам   сложил.   Продрогнешь   на  улице   до   сосулек,   висят   на   шапке   и  воротнике   пальто,   прибежишь,   сбросишь   все   у   порога   и  туда,   наверх.   Там   темно,  а  рядом   братья  и  сестра,   и   мама   ставит  перед  нами   тарелку   с  горячими   пирожками…  Когда   это   было!   Сейчас   бы   туда.   Не  вернуть.
     Он   протянул  мне  лопату.