Первые ректоры ЦГМИ

         В соответствии с Постановлением ЦК КП Казахстана и Совета Министров Казахской ССР от 26 октября 1964 года №729 в городе Целинограде был организован медицинский институт с началом учебных занятий с 15 ноября 1964 года. Занятия начались почти в срок - 12 декабря.
         Сегодня в музее медицинского университета в Астане Галерея ректоров насчитывает десять портретов. На двух из них — узнаваемые лица уважаемых людей, с которыми мне довелось встречаться и которых я с благодарностью вспоминаю до сих пор.
         Первым ректором сразу после принятия решения об организации института был назначен Станислав Дмитриевич Полетаев, кандидат медицинских наук, работавший заместителем директора по научной работе Казахского научно-исследовательского института туберкулеза в Алма-Ате. Из более раннего прошлого нового ректора сообщалось только, что он закончил Военно-морскую медицинскую академию в Ленинграде.
         Такое учреждение для подготовки врачей Военно-морского флота СССР действительно существовало в период 1940 -1956 годов. В 1956 году академию расформировали, а на её базе был создан военно-морской факультет Военно-медицинской академии.
         Нигде в доступных источниках не попадалось информации о воинском или военном прошлом С.Д. Полетаева. Не слышал об этом и в годы учебы в ЦГМИ, хотя в то время тема участников войны уже звучала. Мы знали, что в Великой Отечественной войне участвовали наши преподаватели: Андрунь П.К., Балакин Ф.С., Баландина В.И., Ващенкова А.П., Волох Ю.А., Пушкарев Л.Н., Филатов И.И., Хохлов Н.Ф. Были, думаю, и другие. Но ректор тогда не ассоциировался с войной.
         Хотя, возможно, я и не прав. Ведь помню, когда терапевты на пропедевтике или чуть позднее, аускультируя на занятии мои митральные шумы, обсуждали показанность  комиссуротомии, а также желательность ее проведения в Москве, в Центре академика Петровского, в чем, по их мнению, мог бы помочь только что уехавший в Москву Полетаев, якобы близко знакомый с Б.В. Петровским с военного времени. Я тогда, посоветовавшись с родными, знакомыми с проблемой митрального стеноза только по роману Николая Амосова «Сердце на ладони», от операции отказался. Почти безусловная необходимость замены разрушенных ревматизмом клапанов настигла меня только сейчас, через пятьдесят пять лет после первых сигналов…
         Не сомневаюсь, что Полетаев помог бы. Как он помог в самом начале моего пути в медицину, разрешив в связи с моим заболеванием особый порядок сдачи вступительных экзаменов. Но об этом как-нибудь в другой раз.
         И вот сейчас, пытаясь по возможности пополнить биографию нашего ректора, обратился к новому, современному источнику информации о войне и ее участниках - сайту «Память народа» и нашел! Нашел наградные документы курсанта 4-го курса ВММА Полетаева Станислава Дмитриевича, награжденного 18.03.1946 года медалью «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 годов». Согласно Положению о медали, в спектр награждаемых данной наградой входили и «лица, обеспечивавшие победу своей работой…», т.е. не являющиеся военнослужащими или работниками оборонных предприятий. Скорее всего, к ним относились курсанты академии.
         Акт о вручении медалей личному составу 4-го курса (всего 218 человек) подписан начальником ВММА генерал-майором медицинской службы Ивановым А.И. С конца ноября 1941 по 1945-46 годы академия находилась в эвакуации в Кирове (реэвакуация осуществлялась по частям - по курсам).
         На этом мои успехи в поисках новых фактов из прошлого нашего ректора закончились. Никакой новой информации, вплоть до 1964 года.
Судя по групповой фотографии на крыльце противотуберкулезного диспансера, запечатлевшей, как на ней помечено, открытие института, датированной 1964 годом, Полетаеву на тот момент было никак не меньше пятидесяти. В то же время, на другом фото, более позднем, от 1966 года, где они сидят за столом вместе с секретарем парткома Лиходием С.С. и профессором Удодом В.М., он выглядит, на мой взгляд, существенно моложе.
         Руководствоваться собственными впечатлениями, складывавшимися в результате эпизодического общения с ректором, да еще чаще на определенной дистанции, тоже не было бы правильным. Когда тебе едва исполнилось двадцать, любой мужчина за сорок кажется чуть ли не стариком.
         На первых курсах как-то не возникало поводов, да и желания, для встреч с ректором. Больше привлекала внимание студентов, спешащих мимо всегда открытой двери приемной, ее хозяйка Лера – красавица-секретарша с высокой, по моде того времени, прической. Через пару лет мы встретились с ней в одном стройотряде.
         В 1970 году Полетаев уехал в Москву. Он был уже доктором медицинских наук. В ЦГМИ, насколько мог почувствовать даже я – студент, это существенное событие было воспринято положительно и даже с воодушевлением. Перевод руководителя «наверх» подчеркивал значимость не только самого руководителя, но и всего руководимого им учреждения и коллектива.
         В относительно небольшом, да еще глубоко периферийном вузе доступность руководителя, а значит и возможность получить при необходимости поддержку, помощь, повышается. Видел и слышал, что в отношении Полетаева это было именно так. Взять хотя бы упомянутую выше ситуацию с моим сердечным пороком и возможной комиссуротомией…
         Или вот еще пример. Каждую осень в институте действовал штаб сельхозработ для организации участия студентов в уборочной компании в совхозах и на элеваторах. В тот раз штаб располагался в помещении комитета комсомола, на втором этаже главного корпуса, и возглавлял его доцент К.Г. Стружко с кафедры госпитальной хирургии. Я по каким-то комсомольским делам находился комитете, рядом со столом, за которым Константин Гаврилович звонил по телефону. Тон разговора не походил на привычный штабной: «Здравствуйте, Станислав Дмитч… Это Костя…». Я понял и сразу отошел. Константин Гаврилович благодарил Полетаева за какой-то диплом, за ускорение процесса… Оказывается, в ВАК долго тянули с оформлением диплома Константина Гавриловича о присвоении звания доцента, хотя решение было принято давно. Полетаев ускорил.
         Как-то один выпускник, из первых выпусков, рассказывал, что обращался к Полетаеву в связи с предстоящей защитой диссертации, когда тот был уже в Москве. На момент нашей встречи этот выпускник был, действительно, кандидатом медицинских наук, руководил небольшой ЦРБ в нашей губернии.
         Думаю, помогал Станислав Дмитриевич и другим своим бывшим соратникам. Правда, я так и не знаю, где и кем работал Полетаев в Москве первые годы после перевода.
         Но знаю точно, что с 1979 года он возглавил кафедру туберкулеза в Центральном институте усовершенствования врачей (ЦОЛИУВ). До него этой кафедрой на протяжении 40 лет (с 1940 года по 1979 год) руководил лауреат Ленинской и Государственной премий СССР, заслуженный деятель науки РСФСР, доктор медицинских наук, профессор Александр Ефимович Рабухин – один из основателей советской и российской фтизиатрической школы, автор многочисленных трудов и нескольких учебников по фтизиатрии.
         Конечно, занимавшийся все последние годы административной работой Полетаев, возглавлявший в ЦГМИ кафедру туберкулеза чисто номинально, доверив все функции заведующего верному соратнику – доценту Г.А. Вядро, не был ученым и клиницистом уровня профессора Рабухина.
         Кстати, Геннадий Александрович Вядро – любимец и студентов, и сотрудников, и больных вскоре защитил докторскую, и после отъезда С.Д. Полетаева в Москву более двадцати пяти лет руководил целиноградской кафедрой.
В 1979 году я приехал в Москву для учебы в клинической ординатуре. Клиника, куда меня направили, относилась к так называемому 3-му Главному управлению при Минздраве СССР, т.е. обслуживала работников атомной промышленности и некоторые другие структуры, связанные с основным министерством.
         Когда проходил курс профпатологии, рабочее место определили в небольшом кабинете на двоих, вместе с Кларой Петровной Г., старшим научным сотрудником, профпатологом, в свое время – соратницей Андрея Ивановича Воробьева, помощника и последователя И.А. Кассирского.
         В тот раз, еще не открыв дверь в импровизированную ординаторскую, услышал громкую, раздраженную, как показалось, речь хозяйки кабинета. Постояв минуту-другую, вошел. Раскрасневшаяся Клара Петровна стояла с телефонной трубкой у уха, с историей болезни в руке и что-то недовольно доказывала в трубку, несколько раз обратившись к собеседнику по имени: «Станислав Дмитриевич…», как мне послышалось. Разговор что-то не получался и Клара Петровна, не попрощавшись, резко положила трубку.
         Зная уже сложный характер коллеги, я молчал, заряжая бумагу в машинку – истории и выписные эпикризы печатали на пишущей машинке.
         Через какое-то время Клара Петровна не выдержала и поделилась, что обращалась на кафедру туберкулеза ЦИУ по поводу сложного больного, но не встретила понимания… И что такого не могло быть раньше, при Александре Ефимовиче… На мой уточняющий вопрос о телефонном собеседнике ответила, что это профессор Полетаев… Я промолчал.
         Позднее от кого-то слышал, что Станислав Дмитриевич Полетаев получил кафедру в Москве не без содействия Николая Ефимовича Кручины, заведовавшего в те годы отделом сельского хозяйства ЦК КПСС, а до этого руководивший обкомом партии в Целинограде. Так ли это, не знаю.
         После отъезда Полетаева в Москву, а это случилось, как уже говорил, в 1970 году, ректором ЦГМИ был назначен Николай Михайлович Хоменко – проректор по научной работе и доцент кафедры госпитальной хирургии.
         Наукой я серьезно не занимался, госпитальную хирургию пока не проходили, но нового ректора, как считал, знал хорошо. И вот почему.
         В год моего окончания школы в ЦГМИ впервые были организованы подготовительные курсы для поступающих – месячные, по-моему. Зная мои намерения, директор нашей школы Григорий Михайлович Астафьев записал на эти курсы (записывали в районо) и меня. Занимались мы в институтских аудиториях, занятия вели преподаватели институтских кафедр. Мы, сельские, проживали в общежитии, развернутом в спортзале учебного корпуса по улице Мира, 53. Сразу по окончании курсов – вступительные экзамены. Написал сочинение, нормально, четверка. А буквально за день до следующего экзамена, уж не помню, какого, меня настигла очередная ревматическая атака, которая обычно бывала ближе к осени. Тем утром я не смог встать, так как воспалились коленные суставы, поднялась температура… Вызывали «скорую». В общем, поступил, Валерик… Увезли домой, в деревню.
         Через день-другой старший брат, который работал в Целинограде, пришел в наш спортзал, чтобы забрать мои оставшиеся вещи да сдать постельное белье. Принимая институтское имущество, комендант, имя которой я много лет помнил, а сейчас, увы, забыл, посоветовала брату, поскольку приемная пора еще не закончилась, обратиться к ректору за разрешением перенести мне сдачу оставшихся экзаменов (оставалось три экзамена) на более поздний срок. Ректора брат не нашел, но секретарь посоветовала обратиться к ответственному секретарю приемной комиссии Николаю Михайловичу Хоменко. Приемная комиссия располагалась здесь же, в главном корпусе. И брат вскоре был в кабинете Н.М. Хоменко, прячущемся сразу за дверью, ведущей на кафедру микробиологии.
         Николай Михайлович внимательно выслушал посетителя, запросил мое дело абитуриента (приемная комиссия была через стенку от него), просмотрел его и сказал, что ему нужно посоветоваться с ректором. Даже не спросил справки о болезни! И уже на следующий день брат получил разрешение, подписанное Н.М. Хоменко, с расписанием экзаменов – в три последних дня приемной кампании. Помню с трудом эти дни, поскольку самочувствие было не очень. Помню душный, тряский ПАЗик, на котором ехал в Целиноград за пару дней до экзамена.
         Очевидно, видели мое состояние и экзаменаторы, которых я уже немного знал по подготовительным курсам. Физику сдавал В.П. Мартакову – заведующему кафедрой и Шайдуле Рамазановичу (а вот фамилию забыл, хотя на первом курсе он был деканом нашего курса), биологию – завкафедрой Л.Г. Скитевой и Марьям Тюлеубаевне (потом она вела занятия в моей группе), химию – Руфине Станиславовне Ивановой. Не помню оценки – четверки и пятерки. Для проходного балла хватило.
Моя благодарность к Н.М. Хоменко, к ректору, к экзаменаторам распространялась на весь институт, на всю учебу в нем. Может, поэтому так хочется писать, вспоминать, благодарить людей, время, судьбу?!
         Признаюсь, Хоменко нравился мне даже внешне: стройный, с высоко поднятой головой, с открытым взглядом, черные щегольские усики, дополненные позже бородкой, которую вполне можно назвать эспаньолкой…
         Однажды по пути в институт, а мой путь пролегал по проспекту Победы от перекрестка с улицей Монина, возле железнодорожной поликлиники увидел выходившего из институтской «Волги» ректора: в медицинском халате, прикрываемом накинутым на плечи черным пальто с серым каракулевым воротником. Это пальто я запомнил надолго. Более того, когда увидел такое точно пальто в степногорском универмаге, когда поехал туда для прохождения интернатуры, сразу купил его. И не пожалел.
         Железнодорожная больница была одной из клинических баз кафедры госпитальной хирургии. Железнодорожники первыми в городе оборудовали эндоскопический кабинет. Хоменко, по-моему, интересовался эндоскопией, попадались печатные работы с его именем по эндоскопической хирургии. А в Пензенском ГИДУВе одной из ведущих кафедр была кафедра хирургии и эндоскопии. Возможно, в тот раз Николай Михайлович приезжал в «железку» на занятия со студентами.
         Впервые я встретился с ним близко в 1971 году, на 3-м или 4-м курсе. Мы были приглашены к ректору вместе с Володей Шварцем, который был на курс младше меня, но зато по возрасту на несколько лет старше. Он поступил в институт после службы в армии. В кабинете присутствовал  также С.С. Лиходий и еще кто-то. Станислав Сергеевич был секретарем парткома. Вопрос был неожиданный. Даже не вопрос, а предложение – нам предложили возглавить институтский комсомол. Не помню, были ли мы членами институтского комсомольского бюро. Но предлагали на полном серьезе, да еще в медицинском варианте – по 0,5 ставки. Т.е. собирались зарплату платить. Мы чуть не согласились, но взяли время подумать. Дома близкие отговорили. Обоих. Руководство, в том числе и ректор, нас поняли, по-моему. Потом все же нашлось решение – возглавить комсомол согласился, если не ошибаюсь, ассистент с кафедры нормальной анатомии Анатолий Федорович Руденко. Его и избрали. Мы с Володей стали, по-моему, заместителями секретаря.
         И еще одна запомнившаяся встреча, уже на шестом курсе, в последнем семестре. На поток пришел фотограф по фамилии Нагельберг, Александр Маркович. Он состоял фотокорреспондентом при областной немецкой газете «Фройндшафт», печатался и в других изданиях. Фотограф был классный. Он предложил свои услуги.
         Мы, своеобразный оргкомитет, никем не избранный и не утвержденный, были пару раз у него дома, в микрорайоне «А», рассматривали его работы. Занимался он, сейчас можно в этом признаться, и не совсем законным делом – фото девушек в стиле «ню». Несколько таких фотографий мы у него увидели.
         Вскоре он начал понемножку фотографировать нас, для будущего альбома.
И вдруг, не помню, откуда, поступает информация, что альбом для курса будет делать не Нагельберг, а институтский фотограф. Мы – к тому, к другому… Информация подтверждается.
         В конце концов, пробились к ректору. Николай Михайлович подтвердил, что так и будет. Нагельберг отклонен, так как местный фотограф назвал меньшую цену (это за наши-то деньги!). Кроме того, репутация предлагаемой нами кандидатуры не очень устраивает руководство…
         Мы поняли, что речь идет о тех смелых работах фотографа, несколько из которых видели в его квартире. 
         Ректор есть ректор. Его решение - последнее. Но многие из выпускников, в том числе и я, отказались делать альбомы.
         В 1977 году Хоменко получил предложение Минздрава СССР возглавить институт усовершенствования врачей в Пензе, который, правда, вначале нужно было организовать. С тех пор профессиональный жизненный путь Николая Михайловича Хоменко неразрывно связан с Пензенским институтом усовершенствования врачей, в организации которого он принял самое действенное участие и которым успешно руководил на протяжении 27 лет.
         Как и в случае с Полетаевым, к личности Николая Михайловича довелось возвратиться через десяток лет, когда я после ледокола был назначен начальником медико-санитарной части в Полярных Зорях, на Кольской АЭС. На очередных курсах повышения квалификации в Москве встретился с коллегой – начальником такой же ведомственной медсанчасти в Пензе (Пенза-19 или Заречный). Естественно, не мог не заговорить о Хоменко. Владимир Михайлович Меренков – мой новый коллега, до перехода в атомное ведомство заведовал горздравотделом в Пензе и Николая Михайловича знал очень хорошо. Вместе, как заверял Меренков, в бане мылись. Он очень хорошо отзывался о нашем ректоре. Было приятно слушать и признаваться, что Хоменко был нашим ректором.
         Еще через какое-то время, в начале 2000-х, о Хоменко возник разговор с моим однокурсником Сергеем Христенко, который тогда, как и я, работал в системе обязательного медицинского страхования. Мы оказались в разных страховых компаниях. Как-то Сергей приехал в Нижний и рассказал, что недавно был в Пензе и даже заходил к Николаю Михайловичу. Повспоминали…
         Николай Михайлович Хоменко умер 30 марта 2023 года на 88-м году жизни. Об этом я узнал из интернета.