Эздел комбата бокова

Глава четвертая. Своя башня.

Ему снилось, что утренняя команда «Подъем» прозвучала слишком рано.
Мустафа рванулся вверх. В лицо мгновенно полетела сырая земля, смешанная с сухой щепой и пороховой гарью. В ушах стоял сплошной, плотный звон, а воздух в секунду забило удушливым запахом серы и сгоревшего тола.
Шло начало марта 2022 года.
Сырая запорожская земля вокруг передового командно-наблюдательного пункта дрожала от непрекращающихся ударов артиллерии, превративших степные позиции на рубеже Работино в месиво из грязи и талого снега. Батальон 291-го гвардейского мотострелкового полка закрепился на господствующих высотах, намертво перекрыв важный дорожный узел. Накануне противник подтянул тяжелые гаубицы и теперь методично, квадрат за квадратом, выжигал холмы, пытаясь срезать наш рубеж, подавить огневые точки и полностью отрезать передовые роты от связи со штабом полка.
Очередной крупнокалиберный снаряд прилетел прямо в бруствер — плотный защитный вал из земли и мешков, прикрывавший вход в командирский блиндаж.
Мустафа лежал на засыпанном глиной полу. Левое плечо прожгло такой дикой, парализующей болью, словно туда вогнали раскаленный добела лом — тяжелый осколок пробил бушлат и ушел глубоко в ткани.
За девятнадцать лет, прошедших с той ночи в казарме МВОКУ, он сильно изменился. На висках раздавшегося в плечах мужчины проступила ранняя седина, у губ легли жесткие складки, а на грязной разгрузке тускло поблескивали планки ордена Мужества и медали «За отвагу». Солдатский кодекс «Эздел» стал его офицерским хребтом.
— Командир! Комбат ранен! — ординарец прорвался сквозь пороховую гарь, на ходу срывая зубами колпачок с тюбика противошокового. Он действовал быстро, по инструкции: ранен командир, хлещет кровь, первая задача — перевязать и тащить на точку эвакуации, пока не начался повторный прилет. УАЗ на выезде из посадки уже завел двигатель.
Боец подхватил Мустафу под правую руку, пытаясь приподнять его с засыпанного землей пола. Для него сейчас весь мир сузился до этой раны на плече комбата. Ему казалось, что штаб батальона отработает и без одного человека, а подполковника нужно спасать срочно.
Но Мустафа видел весь ход боя целиком. И он знал то, чего ординарец в силу своей маленькой задачи в этот момент физически не мог понимать.
Он пересилил жуткую, обжигающую боль в плече и упрямо, наотрез оттолкнул руку бойца здоровой ладонью.
— Оставь меня. Наложи жгут прямо поверх бушлата. Быстро, — хрипло, но удивительно весомо распорядился Мустафа.
— Мустафа Курашевич, у вас артерия может быть задета, везти надо срочно! — настойчиво повторил боец, снова потянувшись к его плечу. Он честно выполнял свою задачу спасателя.
Мустафа жестко остановил его руку своей правой, здоровой ладонью. Его пальцы сжались как стальные тиски. Он посмотрел на парня в упор — спокойно, без тени паники, и его слова прозвучали очень тихо, но со свинцовой тяжестью:
— Послушай меня внимательно. Твоя задача — меня заштопать, и ты её выполняешь. Моя задача — удержать этот рубеж. Если мой голос сейчас уйдет из эфира, левый фланг решит, что командования больше нет. Взводы останутся без артиллерийской поддержки, резервисты дрогнут, и нас всех здесь накроют за пять минут. Я обязан это закончить. Тяни жгут.
Ординарец замер, встретив этот ледяной, гранитный взгляд. Возразить против такой логики было нечего. Комбат мыслил не своим ранением и не спасением собственной жизни — он мыслил жизнями сотен парней, которые держали оборону на холмах Запорожья. Боец молча кивнул и вдвое быстрее начал затягивать медицинский жгут на его окровавленном плече.
Превозмогая удушающую боль, Мустафа Боков снова нажал кнопку связи на рации:
— «Ангара-1», я «Лоам». Я на связи…
Этот позывной — короткое ингушское слово, означающее «Гора», — комбат выбрал себе сам. И сейчас, среди хаоса и грохота, его голос в эфире действительно звучал как неподвижная, гранитная гора, о которую разбивался любой страх.
— Вижу движение на левом фланге. Огонь не прекращать, стоять на рубежах. Артиллерия полка, примите координаты целей…
Его выдержка спасла ситуацию. Наша артиллерия вовремя накрыла плотным встречным огнем указанный квадрат, и накат противника полностью захлебнулся. Позиции были удержаны.
Только поздно вечером, когда обстрел окончательно затих, Мустафа Боков позволил медикам батальона погрузить себя в санитарную машину. Бушлат на левом боку полностью потемнел от крови.
В салоне УАЗика, который подпрыгивал на ухабах разбитой запорожской дороги, ехал замполит Степаныч. Он бережно придерживал носилки комбата и хмуро смотрел на его повязку.
— И всё-таки, Мустафа, — тихо произнес замполит. — Риск был огромный. Ты мог погибнуть там, в блиндаже, просто из-за упрямства. Зачем?
Мустафа медленно открыл глаза и посмотрел на Степаныча:
— Это не упрямство, Степаныч. Это долг. Я расскажу тебе нашу ингушскую притчу. В древности один воин дал клятву соседу, что защитит его боевую башню от врагов. Когда начался набег, воин встал у ворот этой башни с мечом. В самый разгар боя к нему прискакал гонец и крикнул: «Твой собственный дом на другом конце ущелья горит, а твоя семья прячется в лесу! Уходи скорее!» Но воин не двинулся с места. Он ответил: «Мой дом — это моя личная беда. А эта башня — это мое слово и моя честь перед людьми. Если я уйду сейчас, я спасу свое имущество, но потеряю свое имя перед Аллахом». Воин отбил атаку, отстоял чужую башню, и только тогда поехал к своим.
Мустафа перевел дыхание и твердо добавил:
— Мой батальон — это моя башня, Степаныч. Я людей в эти окопы привел, я за них отвечаю перед Аллахом и перед их матерями. Если бы я уехал ради своего спасения — я бы свой Эздел потерял. Подлечусь в госпитале — и сразу назад вернусь. Мое место там, с пацанами.
Машина мчалась на север, оставляя позади линию фронта.


Глава пятая. Письмо отца.

Январь двадцать третьего года накрыл Запорожье глухими, жесткими морозами. Степной ветер не просто дул — он шел сплошной ледяной стеной, выметая мелкую сухую крупу по промерзшей, твердой как гранит земле. Воздух был таким студеным, что дыхание мгновенно оседало белым инеем на тактических шарфах и ресницах.
Подполковник Мустафа Боков шел по дну траншеи первой роты. Левую руку он держал чуть прижатой к груди, пряча ладонь под бронежилет. Осколок, пойманый в мартовских боях, этой зимой напоминал о себе непрерывно. На таком холоде недолеченный сустав сводило тупой, изнуряющей болью при каждом шаге, но комбат Боков не умел командовать из глубокого тылового блиндажа. Его Эздел требовал быть там, где тяжелее всего.
Он останавливался у каждого бруствера, заглядывал в перекрытые ячейки, где бойцы дежурили у пулеметов.
— Двигайтесь, мужики, не стойте на месте, — негромко говорил Мустафа, и в его суровом, обветренном голосе было столько подлинного тепла, что замерзшие солдаты невольно расправляли плечи. — Термосы с горячей едой дошли до вас?
— Так точно, товарищ командир, всё доставили, — отвечали бойцы.
Они провожали взглядом его плотную, широкую фигуру в заиндевевшем бушлате и понимали: комбату сейчас тяжелее, чем любому из них. Но раз «Лоам» стоит здесь, на этом ветру, рядом с ними — значит, позицию они удержат. С ним было надежно.
Проверив последний пост на стыке со смежниками, Мустафа спустился в штабную землянку. Там было сыро, пахло соляркой и подгоревшими в буржуйке дровами. Замполит Степаныч сразу протянул ему кружку горячего, обжигающего чая.
— Мустафа Курейшевич, у тебя опять лицо белое, — хмуро сказал замполит, глядя, как комбат осторожно, сдерживая вздох, садится на бревенчатую скамью. — Плечо ведь покоя не дает, я же вижу. Швы в марте недолечил, сбежал из госпиталя. Имеешь полное право уехать на реабилитацию в тыл, ранение тяжелое. Зачем ты себя ломаешь в этой ледяной сырости?
Мустафа обхватил горячую кружку ладонями, согревая пальцы. Он помолчал, слушая, как снаружи, над головой, глухо и заунывно воет запорожская метель.
— В тылу тепло, Степаныч, — тихо, но удивительно весомо ответил Мустафа. — Только там у меня душа горела, а здесь — просто кости ноют. Кости — это ерунда, перетерплю. А пацанов я здесь не оставлю. Я ведь когда в Ростове в палате лежал, закрывал глаза — и наш батальон видел. Всех до единого. Я же каждого парня в ротах по имени помню. Во второй роте пулеметчик Денисов — у него дочка родилась, он её на руках еще ни разу не держал, домой живым вернуться мечтает. В третьей роте взводный Седов — мальчишка совсем, испуганный, но изо всех сил старается перед мужиками марку держать, страх свой прячет. Они же все чьи-то дети, Степаныч. Их матери ночами не спят, у Аллаха их вымаливают. А здесь, на этих высотах, у них, кроме меня, никого нет.
Мустафа повернулся к столу, где на топографических картах лежала небольшая картонная коробка, присланная с кавказскими волонтерами. Он аккуратно надрезал бечевку штык-ножом и достал сложенный вчетверо лист бумаги, исписанный твердым почерком. Письмо от отца Курейша из Сагопши.
Отец писал просто, без лишних слов: «Сынок, мы дома молимся за тебя и за твоих людей каждый день. Вся Малгобекская земля о твоем батальоне знает. Ты командир, за твоей спиной сейчас стоят сотни чужих сыновей, чьи матери тоже плачут и ждут. Будь им отцом. Береги их. Держи свой щит честно, как мы тебя учили».
Мустафа бережно сложил письмо и убрал его под бронежилет, в карман бушлата, ближе к сердцу. Потом нарезал присланное из дома вяленое мясо тонкими ломтями и пододвинул Степанычу.
— На, Степаныч, попробуй. Из дома привет.
Замполит молча взял кусок, кивнул и снова перевел взгляд на комбата, который правой рукой привычно растирал скованное болью левое плечо.
— И всё-таки, Мустафа… Незаменимых в армии нет, устав знаешь. Без тебя бы батальон не пропал.
Мустафа придвинул к себе кружку с чаем, посмотрел на блеклый огонек окопной свечи и негромко ответил:

— По уставу — нет незаменимых, Степаныч. А по совести — есть. Эти парни в окопах — они за мной сюда пошли. Они мой голос в рации знают. Они знают: если «Лоам» на связи, значит, артиллерия прикроет и тылы прорвутся. Солдат терпит до тех пор, пока видит, что его командир терпит рядом с ним, на том же ветру. Этот батальон — мой дом теперь. Семья. Огромная семья. Командир — он ведь как отец. А разве может отец сидеть в тепле и греться у тыловой печки, когда его дети там, на морозе?
Мустафа на секунду замолчал, устало потер затекшую шею и вдруг коротко, спокойно усмехнулся:
— Ты, наверное, думаешь, Степаныч, что я тебе сейчас опять какую-нибудь длинную ингушскую притчу расскажу? Мой народ много их сложил. Но всё, что я знал, я уже рассказал. А новые притчи, Степаныч, ещё не написаны. Они пишутся прямо сейчас. Здесь, на этих холмах, под Работино. Нами пишутся.
Мустафа встал, поправив разгрузочный жилет, и посмотрел на Степаныча в упор — взгляд его глаз был наполнен такой гранитной силой, что замполит не нашелся, что ответить:
— Этот батальон — моя жизнь, Степаныч. И если нужно будет ради этих пацанов под снаряды встать и собой их закрыть — я встану не задумываясь.
Замполит молча выслушал комбата и уважительно, низко качнул головой.
В этот момент дверь землянки тяжело скрипнула, впустив дежурного связиста с охапкой свежих бланков радиограмм, и штабные будни батальона привычно покатились дальше.


Глава шестая. Последний выбор.

Пятнадцатого мая двадцать третьего года на Запорожском направлении начался штурм. Накатывающий гул артиллерии противника открылся сразу сплошным грохотом, от которого воздух над холмами под Работино мгновенно заполнился гарью и пылью. Тяжелые натовские гаубицы методично перепахивали передовые траншеи, в небе над позициями с сухим, резким треском рвались кассетные снаряды, а раскаленные осколки срезали ветки лесопосадок и глубоко вгрызались в брустверы окопов.
Это был пик тех оборонительных боев под Работино, к которым батальон подполковника Бокова укреплял позиции всю зиму.
Мустафа стоял на командно-наблюдательном пункте батальона. От близких разрывов блиндаж непрерывно содрогался, с бревенчатого потолка на карты ручьями сыпалась сухая суглинистая пыль. Недолеченное левое плечо жестко ломило под тяжестью бронежилета, но Мустафа даже не замечал этой боли.
В правой руке он держал тангенту радиостанции. Радиоэфир хрипел, сквозь плотные помехи прорывались доклады командиров рот.
— «Лоам», я «Ангара-2»! Нас зажали! — сквозь сплошной рев разрывов донесся сорванный голос молодого взводного Седова. — Позиции роты утюжат прямой наводкой! Связи с левым флангом нет, провод перебит! Противник обходит нас вдоль лесополосы! Что делать, командир?!
Связисты на КНП обернулись на комбата. Если бы сейчас передовая рота Седова отошла без приказа, фронт всего полка был бы разрезан пополам, и батальон просто уничтожили бы по частям.
Мустафа Боков сделал шаг вперед, вплотную приблизив рацию к губам. Его позывной «Лоам» прозвучал в задымленном эфире ровно и поразительно спокойно:
— «Ангара-2», я «Лоам». Вижу вас. Отставить панику, лейтенант. Из окопов не выходить, стоять на рубеже. Даю координаты артиллерии полка. Сейчас мы их прижмем. Слушать мою команду.
Мустафа повернулся к дежурному артиллеристу и без запинки продиктовал координаты квадрата на стыке левого фланга. Он вел этот бой по секундам. Через полторы минуты со стороны тылов глухо ухнули наши гаубицы, и наступающую пехоту противника перед окопами Седова накрыло плотным встречным валом.
— «Ангара-2», артиллерия отработала, — снова нажал тангенту Мустафа. — Пехота ложится. Перенесите огонь пулеметов на левую просеку. Седов, держи рубеж, сынок. Я с вами.
— Принял, «Лоам», принял! Работаем! — ответил лейтенант. Его голос выровнялся. Спокойствие комбата Бокова снова стало тем самым невидимым щитом, который удерживал оборону подразделения.
Бой продолжался больше двух часов. Батальон Бокова отбивал одну атаку за другой. Мустафа не выпускал рацию из рук, координируя перемещения рот, прикрывая отход раненых и перебрасывая резервы туда, где броня противника пыталась проломить оборону. Все атаки на его участке были отбиты, позиции удержаны, а сотни пацанов, о которых он так переживал, остались живы. Он вытащил свой батальон из этого огненного ада.
Начальник штаба, заскочивший на командно-наблюдательный пункт из нижнего укрытия, рванул Мустафу за рукав:
— Курейшевич, роты закрепились, арта квадрат держит! Всё, уходи вниз, в бетон! Сюда сейчас ответка тяжелая прилетит, они КНП вычисляют! Пошли, связь внизу продублирована!
У Мустафы был выбор. Секундное дело — повернуться, сделать пять шагов по ступеням вниз, спрятаться за толстые бетонные перекрытия и управлять боем в полной безопасности.
Но Мустафа Боков остался стоять у бруствера. Он убрал руку начальника штаба со своего плеча и посмотрел на него в упор. В его взгляде не было страха — только спокойная уверенность человека, который давно всё для себя решил:
— Мои пацаны сейчас на передовой под кассетами лежат, у них бетона нет. Я отсюда не уйду, пока последний ствол противника не замолкнет. Спускайся сам, координируй тылы. Я на связи.
Начальник штаба не посмел спорить, повернулся и быстро скатился в блиндаж.
Мустафа остался у смотровой щели, на самом острие огня. Рядом на командирском месте находился дежурный связист, непрерывно принимавший координаты подразделений.
Артиллерийский накат противника не прекращался. Очередной тяжелый снаряд крупного калибра, со свистом разрезав раскаленный воздух, прилетел точно в бруствер командно-наблюдательного пункта.
В эту долю секунды, когда бетонный накат рухнул и по КНП полоснул веер раскаленных осколков, Мустафа Боков сделал то, что определило всю его жизнь. Он не сделал шага назад. Секундным мощным рывком он рванулся вперед и всем телом накрыл молодого связиста, вдавив его в пол и закрыв от смертельного удара.
Взрыв уничтожил блиндаж, завалив его кусками земли и обломками бревен.

Спустя долгие минуты засыпанный землей связист, кашляя от едкого дыма, пришел в себя. Он был жив. Но над ним неподвижно лежал комбат. Тяжелые осколки снаряда, которые должны были оборвать жизнь рядового бойца, принял на себя бронежилет и тело командира.
Связист бережно высвободился и приподнял командира, привалив его спиной к полуразрушенной стене. Ранения Мустафы были смертельными, шансов не оставалось. Лицо комбата было бледным, но взгляд оставался спокойным. В его правой руке по-прежнему была намертво зажата тангента радиостанции, в которой сквозь треск помех еще пробивался далекий голос Седова: «Лоам! Лоам! Ответьте КНП!
Координаты приняли, держимся! Командир, вы на связи?!
Мустафа медленно, из последних сил нажал кнопку большим пальцем.
Губы его дрогнули, и он выдохнул в эфир:
— Живите, пацаны… Держитесь…
Палец соскользнул с пластиковой кнопки. Позывной «Лоам» замолчал навсегда. Но батальон выстоял. Рубеж остался за нами.
Спасенный связист, глотая слезы, бережно разжал пальцы комбата, забрал рацию, переключил канал на штаб полка и выдал в эфир:
— «Заря», я КНП… Всем постам… «Лоам» замолчал… Повторяю, комбат — погиб…
Командование батальоном принял начальник штаба. Рубеж держим.
Позже, когда дым рассеялся и медики батальона поднимали тело подполковника Бокова, из-под его бушлата выпал сложенный вчетверо, исписанный твердым почерком лист бумаги. Письмо от отца Курейша.
Новая притча подполковника Мустафы Бокова была написана.


Эпилог. Новая притча Сагопши

ИЗ ОФИЦИАЛЬНОЙ ХРОНИКИ:
«В сентябре две тысячи двадцать третьего года в аэропорту „Магас“ Глава Ингушетии Махмуд-Али Калиматов встретил родителей Героя России подполковника Мустафы Бокова, вернувшихся из Москвы после вручения высшей государственной награды. Руководитель региона выразил соболезнования отцу Курейшу Бокову и объявил, что средней общеобразовательной школе номер тридцать селения Сагопши официально присвоено имя погибшего командира».

Сегодня в Сагопши живет новая притча.
Это притча о пяти нерушимых столпах, на которых держится жизнь настоящего мужчины. О благородстве, исключающем малодушие. О чести, которую берегут больше жизни. О мужестве стоять до конца и ледяном терпении, побеждающем любой страх. И о главном долге — защищать тех, кто тебе доверился.
Своей судьбой подполковник Боков доказал, что этот древний закон — не застывшее прошлое, а живая правда, которая пишется прямо сейчас.
Называется она: «Эздел комбата Бокова».