На Ёлке в Доме культуры

                НА ЁЛКЕ В ДОМЕ КУЛЬТУРЫ
                (ЭТЮД)

Дарья Перунова



                Начало девяностых – 1992-й или 1993-й. Еду с мамой в трамвае на Ёлку в ДК. Предвкушаю, радуюсь. Слегка волнуюсь: как всё будет?

                И вот – перед ДК. Ух ты! Значит, такой ты, Дом культуры! Огромный, помпезный. А при подъёме по ступеням и проходе по широкой площадке портала, ведущей к дверям, – с рядами высоченных прекрасных колонн по сторонам. Весь в красном граните. С невероятной красоты лепниной и необычной формы фонарями. Прямо-таки дворцовая сказка. Обиталище чудес. Во это да! Входные двери… Такие не постеснялись бы и королей. Но и передо мной – всего лишь несмышлёной шестилетней девчушкой из семейства бессребреников! – распахнулись эти парадные врата, впечатляюще украшенные, очень тяжелые и высотой чуть ли не в два человеческих роста. На вратах этих – бронзовые колосья цвета тусклого золота, обрамляющие серп и молот с пятиконечной звездой.
 
                Мама объяснила, что этот ДК построили в СССР – так раньше называлась наша страна, прежняя, советская, когда-то великая, сейчас её уже нет в живых. Поэтому-то здесь серп и молот со звездой – это ж знаки той переставшей существовать страны. И в ней всегда Дома культуры имели такой дворцовый облик. Да ещё и совершенно даром, абсолютно безвозмездно работали для всех, и радовали всех, любого возраста, любой профессии, без исключения. Радовали своей особой атмосферой.
 
                Я не во всё вникла, о чём там упомянула мама. Но встретившая меня несколько потемневшая позолота стала свидетельством её слов об ушедшем прошлом вместе с погибшей там страной. Именно тусклая, жухловатая позолота вызвала во мне ощущение давности.

                А вокруг ДК под мягким снежком конца декабря струились ручейки жаждущих праздничной ёлки – ребята, и моего возраста, и младше, и старше. На их разноцветных шапках с ушами или помпонами таяли хрусталинки эфемерных снежинок, превращаясь в капельки на разгорячённых воодушевлением головах.
 
                Войдя в здание, заметила, что пока народу немного. Видимо, я в своём нетерпении так подгоняла маму выйти поскорее из дому, что приехали мы слишком загодя.
                Отдельные группки детей со взрослыми, устроились на бархатных кушетках, чтоб сменить обувь и переодеться в экзотические новогодние костюмы или нарядные платьишки, кружевные юбочки, лёгкие рубашки, при этом успевали дурачиться, посмеиваясь и болтая.
                Мальчишек, казалось, меньше – они, наверно, предпочли более активные мероприятия, типа катания на горках, сооружения снежных крепостей, боёв со снежками, да мало ли, что ещё могло им взбрести. Им же, егозливым, вечно не сидится на месте.

                За непривычно нездешними дверями на улице – фойе тоже явило свою внушительность, и выглядело даже как-то по-старинному величаво. Совсем не так, как в наших обычных домах. Паркетный пол. Светлые высокие колонны, разнообразная лепнина, везде позолота, мраморные лестницы, перила с пузатенькими белокаменными балясинами. Несказанно изумила меня большая хрустальная люстра. Аж засмотрелась! И, конечно же, мой восхищённый глаз не сразу смог объять гигантскую чудесно пахнущую ёлку с тяжелыми пушистыми лапами, рвущуюся макушкой со звездой ввысь, под самый недосягаемый расписной потолок, почти в небеса.

                Пока не все собрались и прибывшие пораньше ребята ещё только прихорашиваются,  в просторном полупустом зале часть светильников была отключена, мерцало лишь таинственное неяркое освещение да перемигивались огоньки и звёздочки на ёлке. Это привносило нечто волшебное, волнующее. Рождало неопределённое предчувствие, какое-то будоражащее ожидание чего-то необыкновенного.

                Со стены прямо на меня смотрели два огроменных цветных панно, потемневших от времени, декорированных по периметру витиеватой лепниной с давнишней потускневшей золочёностью, выполнявшей роль рам, как у  дорогих картин.
                На одном из панно – улыбающиеся люди в национальных нарядах. А на другом… Оно меня почему-то захватило больше.
                Мама, заметив мой интерес, принялась растолковывать мне, что там изображён Ильич. Ленин. Человек, который жил когда-то давно и с юности мечтал о справедливости для большинства простых людей, о том, чтоб не было бедности, чтоб никто не голодал, чтоб все труженики стали счастливее, и было бы им, где жить. Простые люди ему доверились, стали помогать менять мир к лучшему. Они восстали против богатеев, свергли их беспомощное, утонувшее в спорах буржуйское правительство. Взяли власть в свои руки. Так появилась наша социалистическая страна СССР. Первая в мире – справедливая.
                И вот здесь на картине Ильич на фоне алого знамени объясняет собравшимся вокруг него, как отстоять своё право на справедливость в жизни, как создать новую справедливую страну.  Он говорит таким вот простым людям, рабочим, крестьянам, кухаркам, солдатам и матросам, перепоясанным крест-накрест  патронташами и с винтовками. Они внимают ему напряженно, с надеждой. Видишь, продолжает мама, указывая мне на угол полотна, на картине видно и окно, а в нём отчётливо просматривается кусочек дальнего красного заката на суровом небе, заметны грозные всполохи. Это художник хочет сказать нам, зрителям, что время то, когда всё происходило, – непростое, опасное, гневное, тяжёлое.

                Это тревожное небо, напряжённые фигуры людей – я рассматриваю их. Что-то в этой картине цепляет. И вдруг чувствую легкий сквознячок, хотя в фойе тепло. Сквозняк становится все сильнее. Оборачиваюсь – неужели кто-то открыл те тяжелые двери при входе. Но нет – двери далеко, да и не может от них так  дуть. Однако сквозняк уже пронизывает меня. Он превращается в ветер. В настоящий вихрь. Меня словно бы подхватывает этим вихрем…

                Слышу шаги. Они раздаются странно гулко. Вижу, как с широкой лестницы с белыми мраморными перилами быстро спускаются два матроса в бушлатах, пожилой рабочий в распахнутом овчинном тулупе и трое красногвардейцев. Все с винтовками, на груди красные банты.

                – Что, самое время, дядя? – встревоженно спрашивает пожилого один из матросов, тот, что выглядит помоложе.
– А чего ждать-то! Как бы не поздно… Не ровён час всю страну погубят бурбоны-паразиты… всё выгадывают, как власть поделить… уже к пропасти подходим… потеряем Россию…  – отвечает старый рабочий, в голосе его убеждённость и спокойная уверенность в правоте. – Вот прямо сейчас и поедем… Только курнём-ка на дорожку.
               
                Все охотно прикуривают от его самокрутки. Затянулись с наслаждением, выпустили густой махорочный дым.

                – А Ильич-то хоть здесь, в Смольном? – снова допытывается молодой матросик.

                – Ильич обещал вот-вот прибыть. Сейчас будет. Где ж ему ещё быть, как не здесь. В такое-то время… С планом ознакомлены, так что не дрейфь, паря. Не сомневайся. – довольно-таки сурово осаждает рабочий беспокойство матросика.

                Они выходят на улицу. И я вслед за ними, мне очень любопытно. По тротуарам бредут дворники в фартуках и с мётлами; быстро-быстро шмыгают бедные женщины в тёмных платках, опускают голову книзу дамы в шляпках, стараясь не видеть странностей в беспокойном городе, и те и другие в старомодных, причудливых юбках в пол. По мостовой едут извозчики, покрикивают, взбадривая своих лошадёнок. Проходят мимо незнакомого для меня вида трамваи.

                Команда с винтовками устраивается в открытую машину с водителем. Двое матросов вскакивают на подножки сбоку. Напоследок ещё один прибежавший человек с ружьём втискивается в авто.

                Вижу, как они подъезжают к арке с ажурными металлическими воротами, за которыми распростёрлась обширная площадь с каменной колонной по середине. В глубине площади копошатся какие-то тени людей, доносится непонятный гул голосов, выкриков.
                Узнаю вдруг здание на той площади, вспомнив его с одной из картинок в моих книжках. Это ж Зимний! Только сейчас как будто затаившийся в безмолвии при сгущающихся сумерках, прикрывшийся тёмными окнами, снаружи которых зябко моросит мокрый снег. Я отвлекаюсь на созерцание Зимнего Дворца, застывшего в полуобморочном состоянии, и на время теряю из виду приехавших…

                Но вот они вновь появляются.

                – Легко мы с этими болтунами управились, – не скрывая торжества бросает матрос.

                – Да, – кивает молодой матросик, – даже немного жалко.

                – Уж не взыщи! А чего жалко-то?
 
                – Да того, что они нисколечки не сопротивлялись, профессура эта. Сидят, значица, в своих дорогих пиджаках, пенсне подрагивает, но ни гу-гу… даже глотку не драли… Потом по команде подымаются и спокойнёхонько дают себя увести. Вот тебе и правительство Расеюшки нашей! А думал схватка будет, бой какой-никакой…

                – А чего хотите-то! – усмехается пожилой рабочий в тулупе. – Буржуа… Плутократия… чтобы они вместо своих шкурных интересов идею предпочли – не в жисть! Смешные вы, право слово, ровно дети малые. Да и привычные они, что за них кровь льют другие. Не самим же, в самом деле, в рыло получать да белы рученьки пачкать… чай, чумазые, наёмные и прочие простаки на это есть, вернее сказать – обычное бесправное стадо, как они считают… Ладно, поедем. Доложим Ильичу, как всё прошло.

                Мне тоже так захотелось увидеть Ленина. Но в глазах у меня всё плывёт, рябит. Всё крутятся какие-то бесконечные лестницы, алые всполохи, красные флаги, звёзды. Мигают… мигают звезды… на елке…

                Я стою перед картиной в недоуменном восторге от того, что…

                В неярком полуосвещении фойе звучит дробность торопливых шагов – но не Ильича, конечно, – а нарядных девчонок в лёгких туфельках и пышных балетных пачках с блёстками. Словно проносится стайка маленьких зимних эльфов, усыпанных искрами свежевыпавшего снега.

                Слышу мамин голос: «Ты всё ещё не переоделась…?».
                Задираю голову к лепному потолку и вижу роскошную хрустальную люстру, способную своей красотой любого вознести над повседневной обыденностью.
                Елка продолжает пульсировать звездой и переливаться огоньками разноцветных гирлянд в пока ещё не заполненном детьми зале.
                Ленин с заговорщическим видом смотрит со стены, кажется, что он сейчас хитро прищурится, поднесёт палец к губам – мол, молчок. А потом чуть взмахнёт рукой и прошепчет: «Вперёд, к справедливому миру! Да здравствует Мир, Труд, Человек!».

Октябрь, 2026