Мама, моя мама

Детство. Гуляем по зеленоградскому парку, идём вдоль Чёрного озера. В коляске сестрёнка Машенька, мама бережно везёт коляску, папа рядом держит меня за руку, иногда сажает на плечи, и я пытаюсь дотянуться до сосновых веток. Солнце, счастье беспредельное.

Подходим к озеру — мама очень любила помочить ножки. Зона отдыха очень красивая: деревянные скамьи, сделанные удивительными мастерами по дереву медведи, белочки, персонажи сказок. Наш лес сказочный. Родители молодые и красивые, на сестрёнку невозможно налюбоваться. Семья, наша семья.

Идём дальше, а там лани — в Зеленограде была выделена большая территория, выглядела она благообразно, и гуляли там лани. Мы любили их. Мамочка радовалась, когда они подходили близко; мама вообще умела радоваться всему. Солнцу, небу, облакам, в которых видела то собачку, то овечку… И всегда показывала нам — мы смотрели и радовались вместе. Жизнь текла размеренно. У нас была счастливая, гармоничная семья и, главное, невероятная любовь друг к другу.

Это было давно. Пять с лишним лет, как с нами нет мамы. Горечь и боль не проходят, нет. Она с нами, и мы тоскуем о ней. У нас было счастливое детство, мы сохранили в себе всё, что нам давали родители — и умение радоваться беспричинно, и умение замечать, и умение быть семьёй.

Потому что счастье, я теперь знаю, не кричит. Оно ходит тихо, держит меня за руку, везёт коляску вдоль Чёрного озера и показывает облако, похожее на овечку. Оно наклоняется к воде, чтобы помочить ножки, и смеётся так, будто впереди у нас всех — вечность. И этому смеху я до сих пор учусь у неё.

Я часто возвращаюсь в тот парк. Мысленно сажусь на деревянную скамью рядом с резным медведем — тем самым, у которого, кажется, стёрлась от времени морда, потому что мы, дети, непременно её гладили. Гладили — и она словно отвечала теплом. И жду. Будто сейчас из-за поворота выйдут они: молодые, красивые, с Машенькой в коляске, папа держит меня за руку, а мама уже издалека улыбается лани, что подошла близко-близко. И я опять маленькая девочка, и мне не нужно ничего никому доказывать, потому что мир у меня весь — вот он, в этих четырёх руках, тёплых, родных, на всё моё детство.

Горечь не уходит. Я это поняла: она не уходит — она становится тише. Сначала она была криком, потом — плачем, потом — долгим молчанием, а теперь она — тёплая. Она приходит не как враг, а как память о том, что было так хорошо, что разлука с этим не может не болеть. Болит — значит, было. Болит — значит, любили. И эта боль теперь тоже часть мамы, и я её берегу, как берегут письмо с родным почерком, сложенное в несколько раз и хранимое в самой глубине.

Я ловлю себя на том, что делаю то, чему она меня научила, не замечая. Смотрю в небо и ищу в облаках собачку. Останавливаюсь у дерева и трогаю кору — просто так, ради удовольствия. Смеюсь над мелочью. Говорю сыну: «Смотри, какое облако!» — и слышу в собственном голосе её интонацию, её тепло. И он смотрит, и улыбается, и я понимаю: она рядом. Мама не ушла — она просто стала мной. Стала тем, как я радуюсь, как жалею, как умею любить, как учу этому сына.

Это её наследство, и оно не обесценивается, не тратится, не стареет. Оно только растёт — с каждым облаком, с каждым «смотри, какое!», с каждой ладонью, протянутой ребёнку. Я передам его дальше, как когда-то передали мне, — бережно, не спеша, вдоль тёплой воды.

Мама, моя мама. Я больше не прошу тебя вернуться. Я прошу только, чтобы ты знала: у нас всё так же, как при тебе. Я всё так же умею быть счастливой. Мы всё так же — твоя семья.

И когда-нибудь, в каком-нибудь парке, у какого-нибудь озера, я снова почувствую твою ладонь. Не как прощание — как привет, как «иди сюда, смотри, какое облако…».

Ты со мной. Ты во мне. Ты — это я.