Сны на тэц, или арабески пробуждения

Из записок инженера Верле


I. Люк

Просыпался посреди ночи — ещё в памяти оставались образы сновидений. Так сильно хотелось спать, а сегодня рабочий день, и вставать в шесть. Лежишь и понимаешь: постель — это люк. Открытая крышка, через которую тебя спустят в день. Ловушка.

И вот здесь, на границе сна и яви, приходит оно — безымянное, потому что имя — уже принадлежность бодрствования, уже кусок, уже пазл. Пробуждение — это не выход. Пробуждение — это гроб. Тело сновидения рубят на куски и разбрасывают по всем сторонам света — и это не казнь, это технология: рассеять бога так, чтобы он забыл, что он бог. Амнезия — не побочный эффект, а цель. Осирис не убит — Осирис распределён. И супруга собирает куски не потому, что любит, а потому, что так устроен механизм: кто-то должен собирать, иначе матрица не замкнётся. Но кусков не хватает. Всегда не хватает. И это — милость. Потому что если бы собрали всё, бог вспомнил бы себя — и матрица рухнула бы. А матрице это не нужно. Матрице нужно, чтобы ты просыпался каждое утро чуть-чуть недособранным, чуть-чуть амнезийным, чуть-чуть — не собой.

И потом — вот она, тонкость: тебе ещё предлагают идти по удобной дороге. Правая — ровная, асфальтированная, безопасная. На дни есть надпись: читай. Ты читаешь: будь как все. Не «иди прямо», не «не сворачивай» — будь как все. Это не указатель, это заклинание. Заклинание против памяти. Потому что тот, кто идёт как все, не вспомнит, что был расчленён. Тот, кто идёт как все, не заметит, что недостающий пазл — это он сам.

А левая — в колдобинах, ямах, тереть. Очень трудная. Да она полна чудес. Ара не объяснил. Может, потому что объяснять нечего: левая дорога — это дорога собирания, и она трудна ровно настолько, насколько трудно вспоминать. Чудо — это не награда за труд. Чудо — это возвращение куска. Каждая колдобина — пазл. Каждая яма — фрагмент бога, который ты находишь и вставляешь на место. И чем труднее дорога, тем больше кусков возвращается. Вот почему все выходы к чудесам скрыты за асфальтом. Асфальт — это амнезия, уложенная ровным слоем.

Но и на левой дороге не всё возвращается. Один кусок — на моих глазах — расклевали вороны. Жадно, споря, отрывая друг у друга. Я стоял и смотрел, и не было во мне ни ярости, ни скорби — только странное согласие: пусть. Пусть уносят. Другой кусок утащила волчица — тощая, облезлая, с провисшим животом; она не спешила, она несла его бережно, как несут еду для детей. И я снова не бросился отнимать. Вот она, трещина, которой мне не хватало: я не всё хочу собрать обратно. Что-то я отдаю добровольно. И в этом отдавании — тоже чудо, только другое: не возвращение, а отпускание. Без него собирание превратилось бы в жадность, а жадность — это тот же асфальт, только уложенный своими руками.


II. Француз

Товарищи за глаза называют меня Французом. Не в насмешку — в насмешку не бывает такой точности. Просто фамилия Верле на русской ТЭЦ звучит как акцент, который невозможно вылечить. Я не обижаюсь: прозвище — это тоже пазл, вставленный не мной, но подошедший. Француз — значит, чужой, значит, можно не объяснять, почему он в воскресенье на лыжах, а не за столом; почему в обеденный перерыв играет в настольный теннис, игнорируя обед; почему всегда носит с собой книгу.

По воскресеньям я ухожу на лыжах. Сибирь зимой — это не пейзаж, это состояние: белое, ровное, без ориентиров, и ты идёшь по нему, и следы за тобой заметает, и через час уже не помнишь, откуда вышел. Лыжи — это способ идти по левой дороге, не выбирая её сознательно: ты просто уходишь в снег, и снег делает с тобой то, что делает утро с богом — распределяет. Но здесь, в снегу, распределение приятно: ты рассыпаешься на дыхание, на ритм, на скрип, на холод, на пар изо рта — и не нужно собираться обратно, пока не вернёшься к дверям ТЭЦ.

В обед я играю в настольный теннис. Обед игнорирую — не из аскезы, а потому что еда — это пауза, а пауза — это место, куда садится тоска. Теннис лучше: маленький белый шар летит туда-сюда, и это единственный известный мне ритуал, в котором расчленение добровольно. Ты отбиваешь — тебе отбивают. Ты отдаёшь кусок — тебе возвращают кусок. Ритм, в котором Осирис собирается сам, без супруги, без скорби, просто в стуке целлулоида о фанеру. Партнёры меняются, а ритм остаётся. Это и есть арабеска: не узор на бумаге, а узор из движений, в котором нет ни победителя, ни побеждённого — только возвращение.

И книга. Булгаков. «Мастер и Маргарита» — всегда со мной, в кармане спецовки, в сумке, на подоконнике в диспетчерской. Я цитирую её наизусть — и продолжаю читать каждый день, как Евангелие, по главе. Не потому, что не помню. Наоборот: именно потому, что помню. Память — это асфальт; чтение — это колдобина. Каждый день одна глава, и каждый день — новый смысл, потому что каждый день — новый я, чуть-чуть иначе собранный. Вчера в главе было про Пилата, сегодня — про свиту, завтра — про бал. Книга не меняется; меняется тот, кто читает, и в этом — единственное доступное мне чудо: текст как левая дорога, по которой можно идти бесконечно, находя всё новые ямы и всё новые куски.

«Рукописи не горят» — я говорю это вслух, когда на ТЭЦ что-то ломается. Товарищи смеются: Француз опять. А я думаю: не горят — значит, распределены. Значит, где-то лежат куски, и кто-то их собирает. Может быть, супруга. Может быть, Ара. Может быть, я сам — по главе в день, по куску в смену. А может быть, вороны и волчица тоже участвуют в собирании — просто по-своему: разносят бога дальше, чтобы он не собрался слишком быстро.


III. Интернационал каторги

   Сибирь. Земля, куда ссылали*. Я с французской фамилией Верле — и это не случайность, это рифма. Сибирь была интернациональным местом каторги и ссылок: поляки, немцы, французы, грузины, азербайджанцы, евреи, русские. Здесь, на этой земле, фамилия переставала быть привилегией и становилась клеймом или просто меткой в списке. Верле — из тех, кто, возможно, бежал от революции, или от долгов, или от самого себя, и осел у котла, у турбины, у пара. ТЭЦ — это, конечно, не каторга; я и сам знаю, что сравниваю несравнимое, — но вахта, ночная смена, давление, температура, журнал, подпись: у всего этого есть ритм ссылки, ритм человека, приставленного к месту. Я приставлен к месту добровольно. В этом и разница, и в этом же — ирония.

Я инженер. Моя фамилия — французская. Моя работа — русская. Моя память — сибирская. И всё это вместе — арабеска: тонкий, запутанный, самопересекающийся узор, в котором нет ни начала, ни конца, только ритм и повторение. Арабеска не изображает — она орнаментирует, она заполняет пустоту узором, и в этой пустоте — люк. В этой пустоте — недостающий пазл. В этой пустоте — правая дорога, асфальтированная, безопасная, ведущая в никуда.


IV. Сигнал

Телефонный будильник начал издавать тихо, будто из самого далека, мантру Гаятри — воспевание Бога Утра. Сначала это было почти неслышно: звук шёл откуда-то из-за края мира, из-за той черты, где сновидение ещё держится за тебя, а ты — за него. Потом мантра стала ближе и плотнее, и с каждым слогом она не просто будила — она гасила: ровно, бережно, как гасят свечу, чтобы не задуть весь дом. Так Утро забирает у ночи её бога: не отнимает, а выпевает, уводит за собой, оставляя тебе только пустую постель — люк. И ты просыпаешься уже расчленённым: вот рука, которая тянется к телефону, вот глаз, который ищет время, вот память, которая ещё держит Ара, дороги, колдобины, ворон, волчицу, — и вот сознание, которое уже знает: шесть утра, смена, люк. Ты собран из кусков, и супруга — то есть ты сам, твоя утренняя воля — собирает эти куски в спешке, не находя всех.

Но вот что странно: собирая себя, ты собираешь не лохмотья. Ты собираешь выходной костюм. Гладкий, отутюженный, насыщенный ароматом свежести — тем самым, что остаётся на ткани, если её высушили на морозе и внесли в тепло. Каждый кусок встаёт на место ровно, без складок, без морщин: спецовка на смену, книга в карман, чай, дорога. И в этой гладкости есть своя ловушка — не хуже люка. Выходной костюм — это ведь тоже маска, только праздничная; он говорит: «всё в порядке, всё собрано, всё свежо». А не хватает важного пазла. Всегда не хватает. Просто в выходном костюме это не видно.

И ты идёшь на работу. Идёшь по правой дороге, потому что она ровная и безопасная. Асфальтированная. По ней идут большинство. На дни есть надпись: читай. Ты читаешь: будь как все. И ты — как все: инженер Верле, французская фамилия, русская ТЭЦ, сибирская память, утренний люк. Ты спускаешься по перекладинам в свой день — гладкий, свежий, ароматный, — и где-то на середине, между завтраком и дорогой, ты вспоминаешь левую дорогу: колдобины, ямы, ворон, волчицу. И думаешь: а ведь она полна чудес.

Очень трудная. Да она полна чудес.

Мантра Гаятри допела последний слог. Бог Утра забрал своё. Люк открыт. Надо вставать. И я встаю — Француз, инженер, читатель Булгакова, игрок в теннис, лыжник, сибиряк с чужой фамилией. Собираю себя по кускам — гладко, свежо, с ароматом, — и не боюсь, что какой-то кусок унесут вороны, а какой-то — тощая волчица. Пусть уносят. У меня есть левая дорога, и на ней ещё много ям. А выходной костюм — это только то, в чём я выхожу к людям. Не то, из чего я сделан.

     И в этом «надо вставать» — вся арабеска: тонкий узор повторения, в котором чудо спрятано за асфальтом, а Осирис всё собирается и собирается, и супруга всё ищет и ищет недостающий кусок, и вороны всё клюют, и волчица всё уносит, и Ара всё молчит, не объясняя две дороги, и Сибирь всё помнит интернационал каторги, и Верле всё спускается по лестнице в люк, в котельную, в смену, в день — собранный из кусков, но живой.

Живой. Потому что не хватает — значит, есть куда идти. Потому что люк открыт — значит, есть куда спускаться. Потому что дорога трудная — значит, полна чудес. Потому что рукописи не горят — значит, куски не теряются, а ждут. И потому что что-то можно отдать — значит, есть чем поделиться с воронами и волчицей.

Мантра Гаятри допела. Я проснулся. И начал собирать себя — аккуратно, неспешно осознавая, что от этой сборки зависит весь день.


*Первыми сибирскими ссыльными считаются жители Углича, сосланные в Пелымский острог по делу об убиении царевича Димитрия в 1593 году — через год после основания самого Пелыма. В 1599 году туда же сосланы стольники Василий Никитич и Иван Никитич Романовы.

По подсчётам Петра Буцинского, в первой половине XVII века в Сибирь сослано не менее 1 500 человек.

В Российской империи
Массовый характер ссылка в Сибирь приобрела после отмены в середине XVIII века смертной казни и замены её вечной каторгой, а также указов 1760-х годов о разрешении помещикам ссылать в Сибирь своих крепостных крестьян, уличенных в «непристойных и предерзностных поступках», о предоставлении крестьянским и посадским (затем мещанским) общинам права приговаривать к ссылке «непотребных и вредных обществу людей», о ссылке бродяг на поселение в Сибирь.
https://ru.wikipedia.org/wiki/Ссылка_в_Сибирь