Сапоги с подклеенной подошвой

Пятнадцатого числа Николай всегда ездил в Лесной. Двадцать пять лет подряд. Зина знала это число так же твердо, как день, когда телиться корове. С утра он надевал чистую рубашку, застегивал нагрудный карман на пуговицу и говорил: «Съезжу по делам». К обеду возвращался тихий, ужинал молча и долго сидел на крыльце, глядя на дорогу.
Один раз, несколько лет назад, она спросила. Он ответил: «Мужикам должен, по частям отдаю». Она поверила.
Корешок почтового перевода она нашла в его куртке, когда стирала. Белая бумажка, сложенная вчетверо: «Мальцевой А. П., пос. Лесной». Зина положила его обратно, в тот же карман, и повесила куртку на гвоздь. Мужу ничего не сказала. Решила: раз молчит, значит, ему так надо, а ей так вынести проще.
Выносила она это двадцать пять лет. Зимние сапоги у нее были одни, с подклеенной подошвой, и каждую осень она говорила дочери: «Еще сезон походят». Лена привозила из города обновки, а Зина прятала их в шкаф «на выход», которого не случалось. Деньги в доме уходили куда-то, как вода в песок. Николай работал, не пил, не гулял по деревне, а в итоге, все равно не хватало. Зина штопала, перелицовывала, солила на зиму лишнюю бочку огурцов. Ночью иногда лежала с открытыми глазами и думала про женщину в Лесном. Какая она? Моложе? Красивее? Есть ли у нее хорошие сапоги?
Шестьдесят лет Николаю исполнилось в октябре. Столы накрыли в большой комнате. Приехала Лена с мужем и внуками, пришли сват Егорыч, соседка Валя, бригадные мужики. Зина с утра лепила пельмени, руки были в муке по локоть, и платье на спине взмокло.
Когда сели, на крыльце стукнули в дверь. Зина пошла открывать с полотенцем на плече.
На пороге стоял парень. Высокий, плечистый, в темной куртке, с пакетом в руках. Он топтался на коврике и смотрел мимо нее, в комнату.
— Здравствуйте. Мне бы Николая Федоровича.
— Заходи. Только у нас гости, юбилей.
— Я знаю. Я ненадолго.
Николай поднял голову от рюмки и увидел парня. Стул под ним скрипнул и отъехал. Он поднялся медленно, не вынимая рук из-за стола, как будто они стали тяжелые.
— Артем, — сказал он.
— Узнали, — парень чуть улыбнулся.
За столом стало тихо. Егорыч поставил рюмку, не пригубив.
— Вы простите, что без приглашения, — сказал Артем, обращаясь ко всем. — Я скажу и пойду. Меня зовут Артем Мальцев. Мой отец, Петр Мальцев, работал у Николая Федоровича в бригаде. Я его не помню, мне было два года. Мама умерла в марте. И перед смертью просила меня приехать сюда и поблагодарить.
Он достал из пакета тетрадь в клетчатой обложке, потертую по краям.
— Мама записывала. Каждое пятнадцатое число. Вот здесь дата, вот сумма. Триста без двух раз. Двух месяцев не было, она отметила для себя: «Ждала, не волновалась, он, наверное, болеет». Вы тогда в больнице лежали, мне потом рассказали. Мама меня вырастила и выучила. Я вам просто спасибо приехал сказать — Он осекся и положил тетрадь на край стола.
Зина стояла в дверях с полотенцем. Она слышала слова по отдельности: «мама», «записывала», «каждое пятнадцатое». Смысл не складывался. Потом сложился разом, как складывается лист бумаги.
— Какие деньги? — спросила она.
Николай посмотрел на жену, и такого лица, как сейчас, Зина не видела у него за все сорок лет.
Она повернулась и пошла на кухню. Взяла чайник, налила воды, поставила на плиту. Окно в кухне было приоткрыто, форточка выходила на крыльцо. Зина услышала, как хлопнула дверь, как скрипнули ступени и как Николай хрипло сказал:
— Погоди, парень. Не уходи. Не за что тебе меня благодарить. Послушай.
Зина стояла, держась за край стола.
— Твой отец упал не по своей вине. Мы строили коровник в Заозерье, сдавали к Первомаю. Леса стояли на сырых плахах, Куликов, мастер, мне говорил: проверь, не нравятся они мне. А я торопился. Поглядел вверх, рукой по доске провел и подписал, что все проверено. Петька поднялся на второй ярус, и доска под ним лопнула. Два дня в районе лежал. Я к нему приходил, он меня узнавал.
Голос у Николая дрогнул, и он помолчал.
— А в акте написали, что сам виноват, без страховочного пояса работал. Хотя поясов в бригаде и так не было, ни одного, нам их не выдали. Я знал и промолчал. Мне предложили подписать, я подписал. Мать твоя пособие получила по минимуму, потому что «нарушение техники безопасности». Я с того дня и посылал, что мог. Только деньги — это не то. Я прощения прошу за отца твоего. Я его убил, Артем. Не топором, но убил. Вот и все.
На крыльце было тихо. Зина слышала, как в комнате кто-то кашлянул и ложка звякнула о блюдце.
— Мама мне про пояс говорила, — сказал наконец Артем. Голос у него был ровный. — Мне лет двенадцать было. Сказала: «Не было у него пояса. Не было, Темка, ты запомни, что он не виноват». Я запомнил. Только не знал, что и Вы знали. Я не затем приехал, чтобы вы мне это говорили. Я думал, вы просто… — Он остановился.
— Теперь знаешь. Иди, если хочешь. Я не держу…
Ступеньки не скрипнули. Парень, видимо, стоял. Зина вытерла руки о фартук, сняла чайник с огня и пошла в комнату. Прошла мимо гостей, мимо Лены, которая попыталась взять ее за руку, и вышла на крыльцо.
Николай стоял у перил, опустив плечи, а Артем на ступеньках.
— Ты куда в темноте? — сказала Зина парню. — Автобус в Лесной ушел в шесть еще. Заходи.
— Да я…
— Пельмени остынут. Я их полдня лепила. Заходи, садись.
Она ушла в дом, достала из буфета чистую тарелку, поставила на углу стола рядом со своим местом, налила в стакан компот. Артем вошел, постоял, сел. Руки у него лежали на коленях, как у школьника.
— Ешь, — сказала Зина.
Он взял ложку. Николай вошел следом и остался у косяка. Зина на него не посмотрела.
Гости разъехались поздно. Артем ушел спать в Ленину бывшую комнату, на узкую кровать с покрывалом в ромашках. Лена с мужем остались на диване. Зина мыла посуду и слышала, как за стенкой внуки шепчутся, пока им не крикнули замолчать.
Николай пришел на кухню и встал позади нее.
— Зин.
— Тарелки подай.
Он подал. Она вымыла, вытерла, поставила. Он подал еще.
— Я двадцать пять лет думала, что у тебя в Лесном баба, — сказала она, не оборачиваясь.
— Что…?
— Баба, Коля. Я корешок нашла, «Мальцевой А. П.». Лет двадцать уже назад. И думала: вот, значит, куда. Из-за нее я в этих сапогах хожу. Из-за нее Лене свадьбу в долг играли. Я ночами лежала, представляла ее. Не красивая, нет. Я представляла ее обычной, как я. Потому что тебя красивая бы не заметила. А она меня, значит, обычнее.
— Зин…
— Дай я скажу. — Она поставила тарелку и повернулась, держа мокрые руки перед собой. — Мне не денег жалко. Что я, не знаю, как у мужиков бывает? Знаю. Ну не сказал бы про любовь, ладно, не твое это. Но ты же мне про Петю ни слова не сказал. Ты пришел серый, и я думала: с работой что-то. А ты за стол сел и сказал: «Петр Мальцев разбился». И все. И я тебе щи налила. А ты их есть не стал. Помнишь?
— Помню.
— Двадцать пять лет ты нес это один. А я рядом ходила, носки твои штопала. Я что, не человек? Спина у меня не бабья? Вдвоем бы тащили.
Николай опустился на табурет. Он сидел сгорбившись и смотрел в пол, на стертые доски у печки.
— Я думал так, — сказал он медленно. — Если скажу тебе, ты меня пожалеешь. Скажешь: ну что ты, не виноват, все торопились, так бывает. А мне жалости не надо было. Мне платить надо было. Каждый месяц, чтоб не забывать. Если б ты меня простила, я бы, наверное, перестал.
— А ты не хотел перестать?
— Не хотел. Это неправильно, да? Чтобы не перестал.
— Не знаю, правильно или нет. — Зина вытерла руки и села напротив. — Только платить можно было и вдвоем.
Он поднял глаза. Она видела, как у него дрожит подбородок.
— Ты уйдешь?
— Куда я пойду, на ночь глядя, — сказала она, как будто говорила про соседскую корову. Потом помолчала. — Не знаю, Коля. Обидно мне очень. Я тебе много лет верила, а ты, выходит, при мне это держал. Как ключ в кармане. Мне надо время.
Она встала и выключила свет над раковиной.
Следующие дни Зина ходила по дому тихо, почти не разговаривала. Готовила, как всегда, но Николаю не пододвигала хлеб, и он сам тянулся за ним. Артем утром уехал, оставив на столе тетрадь и записку: «Спасибо за ужин. Темка».
Тетрадь она открыла на третий вечер, когда Николай ушел во двор. Почерк был аккуратный, учительский. Каждая строчка: число, сумма, и в скобках что-то маленькое. «Купили Теме ботинки». «Заплатили за свет». «Тема болел, купили лекарство». «Осень, дрова». А на последней странице, в ту весну, незадолго до конца, дрожащей рукой подписала для себя, видимо: «Спасибо ему. Скажи Теме, пусть съездит».
Зина прочитала это и закрыла тетрадь. Долго сидела над ней, подперев щеку.
В четверг, тринадцатого числа, она заметила, что Николай с утра ходит по двору и ничего не делает. Стоит у сарая, стоит у колодца. Наконец подошел к ней.
— Пятнадцатого поеду. Я не буду больше деньги посылать, Артем сам зарабатывает. Просто поеду к ним на могилку. Их рядом схоронили. Ни разу не был, духу не хватало. Хочу один.
— Вместе поедем. — Зина говорила не глядя на него, протирая стакан. — Я пирог испеку, с капустой. И оградку подкрасить надо, наверняка облупилась. Краску возьми, серебрянку.
— Зина…
— Я еще не простила, — сказала она. — Ты не думай. Но ты вот это пятнадцатое число двадцать пять лет таскал один, а теперь будешь со мной. 
Он стоял, и она видела, как он улыбнулся. Потом шагнул, неловко, будто боясь, что она отшатнется, и обнял ее. Стакан она так и не поставила. Держала в руке, пока он плакал ей в плечо, как мальчишка, а потом сама заплакала, тихо, прижимая стакан к груди.
— Ты меня значит не бросишь? — сказал он у самого ее уха.
— Да куда ж я от тебя денусь? — ответила она.
Пятнадцатого утром автобус до Лесного шел полупустой. На остановке их ждал Артем. Он стоял в той же темной куртке и неловко махал рукой.
Могилы были рядом, под одной оградкой: Петр и Анна. Фотографии на овальных эмалях, молодой мужчина и женщина с темной косой. Оградка и правда облупилась. Николай положил кисть на траву, снял кепку и долго стоял, пока Зина не тронула его за локоть.
Она сама разложила на скамейке пирог, налила из термоса чай в три кружки, четвертую поставила на краешек могильной плиты. Потом присела у оградки и провела ладонью по холодному металлу.
— Здравствуйте, — сказала она негромко. — Мы к вам. Давно надо было, да уж как вышло.
Артем отвернулся. Николай опустился рядом с ней на колени, прямо в мокрую траву.
— Петя, — сказал он. — Прости. И ты, Анна. Прости, что поздно пришел.
Потом они красили оградку. Работали молча, и серебрянка ложилась ровно, блестела в низком осеннем солнце.
Когда закончили, Зина отряхнула руки и подала Артему пирог.
— Бери. Теплый еще. Ешь.
Они сидели на скамейке втроем, и пирог переходил из рук в руки. Автобус обратно шел в четыре, времени было много. Зина смотрела на мужа, на его руки в серебряных пятнах, на седой затылок, и думала, что сапоги все-таки надо будет купить. Хорошие. Теперь есть на что, и пятнадцатое число принадлежит им обоим.
Фаина Выпряжкина