Зыкина. до самого моря. пьеса

(Победитель Международного конкурса «Время драмы 2026» в номинации «Монопьеса»)

СЛОВО АВТОРА
Эта пьеса появилась на свет благодаря моему знакомству с Надеждой Евгеньевной Крыгиной. Много лет назад, готовясь к интервью с ней на федеральном телеканале, я впервые глубоко проникся этой историей. Именно благодаря Надежде Евгеньевне я вник в тему изнутри, а затем детально изучил автобиографические книги и многочисленные интервью самой Людмилы Георгиевны Зыкиной.
Ее песни и биография произвели на меня сильнейшее впечатление, что все эти годы я носил идею в сердце и только сейчас закончил текст. Естественно, Надежда Евгеньевна стала первым человеком, кто прочитал эту пьесу.
Москва, 2026

ЧАСТЬ 1. «СТОП. МНЕ 17 ЛЕТ»

(Звучит каноническое вступление «Течет река Волга». Зыкина выходит к микрофону. Начинает петь с юношеским задором).

Зыкина (поет):
«Издалека долго течет река Волга, течет река Волга, конца и края нет…»

(Музыка резко затихает. Зыкина опускает микрофон, смотрит в зал. Взгляд её становится строгим).

Зыкина:
Стоп… Какая Волга?
Мне семнадцать лет. Сорок шестой год.
Я ведь москвичка. Коренная, выросшая в рабочих кварталах на Канатчиковой даче. Война только-только закончилась. Победу отгремели, флаги вывесили, но мирная жизнь возвращалась тяжело. Голод стоял страшный, послевоенный, изнуряющий. Хлеб давали строго по карточкам — сырой, тяжелый, с примесью жмыха. Мама принесет нашу пайку, разрежет аккуратно ниткой на кусочки — так, чтобы ни одной крошки не упустить. А у меня, молодой девчонки, внутри всё замирает от этого ожидания. В семнадцать лет ведь о платьях думать надо, о первой любви, о свиданиях… А я засыпаю на своей раскладушке под стук трамваев и вижу во сне только буханку хлеба. Настоящую. Белую. С хрустящей корочкой.
Но у меня был козырь. Мой голос. Я пела всегда, сколько себя помню. У нас в семье все пели — и бабушка, и мама, Екатерина Васильевна. Бывало, соберёмся вечером в нашей комнатке, темно, керосинка коптит, холодно… А мы как затянем!

(Зыкина прямо посреди монолога мягко, глубоко подхватывает старинную напевную мелодию):
«Ах, всю ночь я прогуляла, до зари-то я простояла…»

(Откашливается, улыбается).
И вроде как теплее в комнате становится. Песня ведь, она как печка в мороз — душу греет, когда тело зябнет. Позже, через много лет, меня часто будут спрашивать, что такое для меня песня. И я всегда буду отвечать одно и то же: «Песня — это как объяснение в любви, и я не устаю признаваться в этом чувстве к своему великому народу».
Но тогда, в сорок шестом, до признаний народу было еще далеко. Время было суровое. Я и на заводе у токарного станка отстояла, и на швейной фабрике трудилась. Чуть где праздник, девчонки просят: «Люська, ну спой нашу, лихую!» Я руки об передник оботру и давай выдавать!

(Зыкина делает шаг вперед, подмигивает залу и задорно, с огоньком напевает быструю припевку):
«Калинка, калинка, калинка моя! В саду ягода малинка, малинка моя!»

(Смеется).
Девчонки хохочут, подплясывают, а я пою и думаю: «Какое там искусство… Мечтать надо о земном». Я ведь вообще лётчицей стать хотела! Небом бредила.
И вот однажды, летом сорок шестого, гуляем мы по площади Маяковского. Жара, пыль московская. Видим — объявление на столбе: «Государственный русский народный хор имени Пятницкого объявляет конкурс вокалистов». Подружка моя, Катька, толкает меня локтем в бок: «Люська, смотри! А ну-ка пойди, покажи им, как наша Канатчикова дача поёт!» Я отмахиваюсь: «Да ладно тебе, куда мне…» А Катька прищурилась: «А слабо на спор? На три порции мороженого!»
Но дело было даже не в мороженом. Катька тогда наклонилась к моему уху и тихо, серьёзно так добавила: «Люська, не глупи. Знаешь, какой паёк артистам в хоре Пятницкого дают? Рабочую карточку! Там хлеба больше. И крупа. И сахар. Ты же маму свою спасёшь…»
И у меня внутри словно всё перевернулось. Моя дорогая мамочка, которая последние крохи всегда мне отдавала, таяла на глазах. В тот день я поняла: мой голос — это наше спасение. Моя единственная возможность помочь маме.
Прихожу в репетиционный зал, а там настоящее человеческое море! Полторы тысячи девчат со всей страны. Все нарядные, в косах ленты. А в приемной комиссии сидят мэтры, строгие, уставшие. Руководитель хора, Владимир Григорьевич Захаров, брови насупил. Полторы тысячи человек — на четыре места! Вы представляете этот конкурс?
Вызывают меня: «Зыкина Людмила, город Москва». Выхожу на середину. Колени дрожат, руки ледяные. Захаров смотрит на мои стоптанные туфли, на бледное лицо и спрашивает сухо: «Что петь будете, товарищ Зыкина?»
А у меня в голове Катькины слова стучат: «Карточка… Сахар… Маму спасёшь…» И такая отчаянная гордость московская проснулась! Думаю: нет, я за этот шанс зубами держаться буду!
И как запела! Без всякого аккомпанемента, во всю мощь своего девичьего горла. Да так залихватски, что в зале окна зазвенели!

(Зыкина преображается. Осанка становится летящей. Она делает уверенный шаг к краю сцены и мощно выдает фрагмент хоровой песни).

Зыкина (пение акапельно, быстро, с хлопком):
«Эх, вдоль по улице метелица метет,
За метелицей подруженька идет!
Ты постой, постой, красавица моя,
Дай мне наглядеться, радость, на тебя!»

(Чуть запыхавшись, победно смотрит в зал).
В зале тишина наступила — абсолютная. Захаров карандаш из рук выронил. Посмотрел на меня внимательно, поверх очков, и говорит: «Ну надо же… Какая сила. Зачислена».
Выскочила я на улицу, девчонки меня облепили, кричат, радостно суют мне этот тающий стаканчик фруктового мороженого… А у меня в голове только одна мысль.
Много лет спустя, когда я уже стану известной на весь мир, я напишу в своей книге: «Я счастливый человек! Что бы я ни захотела в своей жизни, у меня рано или поздно исполняется». Но тогда, на пыльной московской улице, моё «исполнилось» означало только одно — я бежала домой и шептала: «Мамочка, я выиграла этот спор. Мы выживем. Мы теперь обязательно выживем…»

1.2 Свинцовая тишина

ЗЫКИНА:
Хор Пятницкого стал моим спасением. Началась совершенно другая, сказочная жизнь. Первая поездка за границу! Чехословакия! Вы представляете, что это такое для девчонки с Канатчиковой дачи в сорок девятом году? Огромные залы, Прага, аплодисменты, полный триумф! А самое главное — я знала, что за эти гастроли получу хорошие деньги и привезу маме подарки, лекарства, всё, о чем она даже мечтать не могла. Я ведь думала, что спасла её, выходила, обманула сорок шестой год!
Я была так счастлива! Пела в Праге и думала: господи, у меня за спиной словно выросли огромные крылья, я лечу над землей и ничего не боюсь! В девятнадцать лет кажется, что если поймал счастье за хвост, то это уже навсегда.

(На сцене вспыхивает праздничный, яркий свет. Зыкина на кураже вбегает за кулисы, тяжело и радостно дышит, глаза блестят. Она на ходу, залихватски, во весь голос продолжает допевать концертную песню акапельно):

ЗЫКИНА (поет победно):
«Ой, туманы мои, растуманы! Ой, родные леса и луга-а-а!..»

(Смеется, обмахивается руками).
И тут мне навстречу идет наш администратор. Серьезный такой, хмурый. Я к нему подлетаю, не переставая напевать, кружусь перед ним в этом нарядном шелковом платье:

ЗЫКИНА (продолжает напевать, приплясывая вокруг администратора):
«Уходили в поход партизаны…»

(Прерывает песню, толкает его плечом)
Ну что, Петрович, видал, как нас принимают?! Успех-то какой! Чехи на головах сидят!
А он молчит. Даже не улыбнулся мне в ответ. Постеснялся, наверное, при девчонках, или завидует, думаю. Он руку протягивает и сует мне какую-то маленькую, узкую, серую бумажку. Телеграмму. Я её беру на ходу, даже не глядя, и прямо с этой бумажкой в руке, смеясь, продолжаю выводить финал куплета на весь коридор:

ЗЫКИНА (поет в полную силу, победно улыбаясь):
«Уходили в поход на врага-а-а!..»

(Шутливо машет телеграммой Петровичу)
Ой, Петрович, да подожди ты со своими ведомостями, дай отдышаться! Это из Москвы поздравляют с триумфом?…

(Музыка и гул голосов за кулисами обрываются в одну секунду, как будто перерезали провод. На Зыкину падает один резкий луч сверху. Она разворачивает бумажку. Глаза после софитов прыгают по строчкам. Улыбка медленно сползает с лица).

ЗЫКИНА:
Читаю.

(Пауза. Взгляд Зыкиной стекленеет. Она произносит вслух — сухо, отрывисто, мертвым, севшим голосом).
«Мама умерла. Похоронили во вторник».

(Телеграмма выпадает из её ослабевших пальцев. Она замирает, как вкопанная).
Всего пять слов. На серой бумажке. Обухом по голове.
Пока я там, на чешской сцене, в шелках перед чужими людьми кружилась, кланялась, пела про «туманы» и выводила свои звонкие, счастливые ноты… маму уже засыпали сырой землей на Даниловском кладбище в Москве. Без меня.
Меня не было рядом. Я не успела. Не подержала за руку. Не попросила прощения. Крылья обломали под самый корень, и я с этого неба рухнула лицом в грязь. Какая сцена? Какая песня?! Екатерина Васильевна… Мой ангел. Моя первая, самая главная слушательница, ради которой я вообще рот открывала, ушла. А я в этот момент чужим людям со сцены улыбалась…

(Свет на сцене плавно переходит в серый, тусклый, как в пустой репетиционной комнате. Зыкина медленно подходит к стулу, садится. В её позе больше нет легкости, она словно разом повзрослела на десять лет).

ЗЫКИНА:
Помню, как возвращалась в Москву в каком-то глухом, сером бреду. Поезд стучит, девчонки в купе молчат, боятся на меня посмотреть, а у меня в ушах всё звенит этот мой пражский финал: «Ой, туманы мои, растуманы…». Будто я сама себя этой песней прокляла.
Приехала на Канатчикову дачу. Открываю дверь — тихо. Вещи мамины лежат, платок её шерстяной на стуле висит, чашка недопитая на столе… А мамы нет. И никогда больше не будет. На кладбище я, конечно, поехала. Нашла этот свежий холмик, упала на него прямо в пальто, выла, землю пальцами ковыряла, прощения просила, что не успела, что на гастроли эти проклятые уехала…
А через три дня Владимир Григорьевич Захаров деликатно так говорит: «Люся, надо выходить. Надо работать. Коллектив не может ждать, да и сцена — она ведь лечит. Пой, Люська, в песне вся твоя боль выйдет».