Предвидение господне

      Существует расхожее мнение, что если к важной поездке (будь то экспедиция или командировка) готовиться задолго, то ничего не забудешь. С полной уверенностью могу заявить — фигушки! Даже если начать приготовления за три месяца, всё равно обязательно забудешь то самое важное и необходимое, что очень пригодилось бы.

      Случай, приключившийся с моим знакомым Саней Тухачевским, тому подтверждение. Саня — геолог и патологический аккуратист, его болезненный педантизм достоин анекдота, поэтому, когда Саша Баклажан предложил Сане взять в экспедицию пассатижи и гвозди, а Саня поблагодарил его за ценный совет и побежал исполнять его, никто не удивился. И всё-таки экспедиционная жизнь нанесла ему жестокий удар, причём с той стороны, откуда он не ждал.
Дело было в Тынде — нашей промежуточной остановке на пути в Усть-Нюкжу. Тында немного похожа на Владивосток — тот же рельеф, то же хаотическое расположение улиц, правда, столица легендарного БАМа намного меньше и ещё в Тынде нет моря, но зато есть вокзал! Это колоссальное сооружение, достойное строителей пирамид, и мы, опоздавшие на рабочий поезд до Юкталей, должны были на этом вокзале переночевать.

      На ночлег устроились в «комнате матери и ребёнка», хотя трудно было причислить трёх небритых парней хоть к одной из перечисленных в названии групп населения. Волею судьбы нашими соседями оказались офицер и снабженец. Офицер покрутился у зеркала, смахнул с кителя пару пылинок, раз восемь причесался, и на лице его разлилось такое удовольствие от созерцания самого себя, что, казалось, он готов был кинуться к зеркалу и расцеловать своё отражение. Закончив моцион, он картинно развернулся, ехидно пожелал удачи и энергично ретировался, оставив нас наедине со снабженцем. Последний успел уже набраться, да так, что практически полностью потерял дар речи. Саша ему завидовал, Саня отнёсся наплевательски, а мне было противно. Снабженец обвёл нас мутным взглядом, выдавил из себя слово «тр-р-рос...» и повалился набок с каким-то жутким звуком. Когда схлынул первый испуг (вдруг мужик умирает?), до нас дошло, что снабженец уснул, а звуки, которые он издаёт, — всего лишь храп.

      Храп этого человека заглушал любые звуки: гул и гудки тепловозов, перестук колёс проходящих составов, гомон народа в главном зале и даже дикие вопли певцов из радио без регулятора громкости. Погружаясь в сон, в болезненную, наполненную вибрацией и грохотом дремоту, я уже слышал не храп, в моём воспалённом мозгу разворачивалась панорама, достойная кисти Иеронимуса Босха: гигантский, набитый многими тоннами брёвен, камней, металлолома и другого мусора ящик по разбитой дороге тянут сотни невольников, жестокие надсмотрщики, переглянувшись, со свистом опускают тяжёлые плети на спины несчастных, с нечеловеческим стоном, пришедшим, возможно, из глубин чистилища, рабы рывком передвигают ящик на пару метров, причём все его внутренности переворачиваются, долю секунды стоит тишина, отдыхают и истязаемые, и истязатели, затем всё повторяется сначала...
«А? Нет! Извините! Здесь уже всё занято!» Что это? Оказывается, это портье ведёт новых постояльцев по комнатам и сбивает обрывки сна.

      Храп не только не утихал, но нарастал, стремился к апогею и вселенскому могуществу, и, силясь уснуть наконец, я спрятал голову под подушкой. Эффект — ноль. Попробовал заткнуть уши пальцами — ещё хуже, так как к храпу примешивается стук пульса, да и руки затекают.
На часах было четыре утра, когда я оставил попытки уснуть и пошёл прогуляться. На улице было свежо, ветер переменился, угольная пыль и шлак из стоящей вплотную трубы теплоэлектростанции уже не сыпались на голову. Погуляв в окрестностях вокзала, я вернулся продрогший и в дверях столкнулся со снабженцем, которому стало плохо. Это меня порадовало, и, чтобы растянуть удовольствие, я сделал вид, будто не могу разойтись с ним в узком коридоре. Видимо, его действительно распирали чувства, потому что он резво прошмыгнул мимо меня, пробулькал что-то напоминающее «извините» и скрылся в уборной, попутно оставив кляксу на паласе.

      ...Утром все проснулись с жуткой головной болью, с красными, как у лабораторных крыс, глазами и уровнем интеллекта в них, соответствующим крысиному. В этот момент Саня изрёк фразу, которую я тогда не оценил и до конца не понял:

      — Шурик, ты знаешь, я сегодня ночью вспомнил, что забыл вату...