старший лейтенант Суфияров

Дмитрий Нестеров
Документально-художественная повесть

СЛОВО ОТ АВТОРА
Фронтовое братство связывает людей навсегда. В зоне проведения специальной военной операции мне довелось познакомиться и подружиться с бойцами из Башкирии. И это знакомство перевернуло мои представления о силе человеческого духа.
История старшего лейтенанта Ильдара Суфиярова поразила меня именно этой великой связью поколений. На фронте он выбрал себе позывной «Хасан» — в память о деде, воевавшем в сороковые годы. Так он повторил его главный жизненный выбор — встать на защиту родной земли, когда ей грозит опасность.
Дома у него осталась прекрасная мирная жизнь: любимая профессия инженера-конструктора, крепкая семья, двое детей. Как и тысячи его боевых товарищей, он сознательно оставил этот налаженный уют, чтобы беда не пришла на родную землю.
Пройти мимо такой судьбы, промолчать об этом человеке было невозможно. Эта книга — дань моего глубочайшего уважения башкирским бойцам и всей башкирской земле.
Дмитрий Нестеров

Глава 1
Корни

— Рукав зашей, — Филорет Хасанович сел за кухонный стол и посмотрел на тринадцатилетнего сына. — Насквозь разодран. Где тебя носило?
Ильдар молча прошел к окну и положил на подоконник руки. Костяшки пальцев были разбиты в кровь и припухли, ладони покрывала серая гаражная пыль. Когда его валили на землю, он упал прямо на раму велосипеда, сильно ударившись руками о металл.
Марьям Сабировна достала из шкафа аптечку, поставила на стол флакон перекиси водорода, рулон марлевого бинта и ножницы. Она молча вернулась к плите, оставив мужчин вдвоем. Филорет Хасанович пододвинул стул, сел напротив Ильдара, взял его правую руку за запястье и обильно полил перекисью на разбитые пальцы. Ильдар даже не поморщился, только крепче сжал зубы.
— За гаражами у 56-й школы, — Ильдар поднял глаза на отца. Голос после драки еще немного дрожал. — Старшаки из соседнего квартала первоклассника зажали. Велосипед у него отнимали, колеса пинали. А он мелкий совсем, ревел.
— Ты мимо не прошел? — отец быстро обмотал руку бинтом, завязал концы и ножницами отсек остаток.
— Не прошел. Я подошел и за руль схватился. Сказал, чтобы не трогали. Ну, они и накинулись на меня. Их трое было, старше года на два.
— И что в итоге? Велосипед отняли? — Филорет Хасанович начал плотно, но аккуратно бинтовать разбитые костяшки сына, закрывая раны.
— Нет. Я велик так и не выпустил, пока они меня на землю валили. Потом двоих за куртки держал, сколько мог, прямо по земле за ними волочился. Мелкий успел на велосипед вскочить и уехать. Они за ним уже не побежали, на мне злость срывали.
Отец завязал узел на запястье Ильдара, отпустил его руку и крепко, уважительно пожал её. Затем Филорет Хасанович повернул голову к стене. Там, чуть выше стола, висел старый снимок сороковых годов. Парень в гимнастерке смотрел прямо в объектив.
— Молодец, Ильдар. Правильно сделал, — тихо сказал отец и кивнул на фотографию. — Посмотри на него. Я тебе никогда раньше об этом не рассказывал, мал был. Это Хасан Суфияров. Мой отец и твой дед. В сорок втором у него здесь, в Уфе, была полная бронь. Он крупной нефтебазой руководил…
— Пап, а что такое бронь? — перебил Ильдар.
Филорет Хасанович на секунду остановился, подбирая бинт, и посмотрел на сына.
— Бронь, сынок, — это справка специальная от завода, чтобы на фронт не забирали. Считалось, что дед твой в тылу нужнее, горючее для танков распределял. Законное право имел дома сидеть, под пули не соваться — ценный кадр. А он эту бумажку в военкомате швырнул. Три раза заявления носил, пока не подписали. Оставил должность, жену, меня маленького и уехал в действующую армию. В сорок третьем пропал без вести. Но мать моя, твоя бабушка, мне всегда повторяла: «Хасан не умел прятаться, когда другим тяжело. Цену своему слову знал».
Отец взял вторую, еще не перевязанную руку Ильдара, и снова потянулся за перекисью. Сын посмотрел на шипящую пену на коже и тихо спросил:
— Зачем на фронт-то рвался, если мог сидеть в тылу? Ради чего?
Филорет Хасанович начал накладывать второй бинт.
— А затем, сынок, что Хасан понимал: если каждый, у кого есть хорошая должность или бумажка от завода, дома останется, то воевать будет некому. На передовой тогда наши люди гибли, огромные потери были. И дед твой посчитал, что прятаться за чужими спинами — это позор. Ему совесть не позволила в тылу отсиживаться, пока другие землю защищают.
Отец на секунду остановился, натягивая марлю, и указал ножницами на портрет:
— Сейчас многие, особенно молодые, не понимают этого. Думают: зачем помнить тех, кто жил сто лет назад? Зачем вообще за кого-то заступаться, если можно пройти боком, сберечь себя и жить в тепле? А я тебе скажу, Ильдар. Человек без памяти о своем роде — как сухое перекати-поле в степи. Кулаками махать не надо, надо стержень иметь. Куда ветер дунул, туда оно и покатилось, если корней нет. У такого человека нет своей земли, нет гордости. Его легко испугать, легко купить. Но когда ты знаешь, кто твой дед, когда ты помнишь, как жил твой отец, у тебя за спиной встает невидимая стена. Ты уже не один. Ты отвечаешь перед ними за каждый свой шаг. И если ты сегодня испугаешься, пройдешь мимо слабого и спрячешь глаза — ты предашь не просто того первоклассника. Ты предашь человека на этой фотографии. Ты сотрешь весь наш род.
Отец завязал второй узел на марле, расправил повязку на костяшках сына и взглянул ему в глаза:
— Сила, Ильдар, она ведь не в том, чтобы всех побеждать. Сила в том, чтобы уметь держать удар на своем месте. Поперли против тебя — стой. Побили — заживет. Но если бы ты сегодня испугался и прошел мимо — я бы тебе руку не пожал. Наш род трусов и лгунов никогда не видел. Запомни это: раз взялся защищать — держи до самого конца.
На дворе стоял 1984 год. Обычные уфимские будни, рабочая окраина Калининского района.
Ильдар еще долго сидел у окна, глядя на свои забинтованные руки, а затем на пожелтевший снимок деда Хасана. Именно в этот вечер тринадцатилетний парень вдруг понял то, о чем раньше не задумывался. История — это вовсе не параграфы в школьных учебниках, которые нужно зубрить к доске. Она не осталась в прошлых веках. Она находилась прямо здесь, в этой уютной кухне. Она состояла из жестких отцовских рук, тихого стука материнской посуды и пристального взгляда парня со старого портрета. Большая история страны оказалась соткана из поступков его собственной семьи, и теперь он видел эту связь.
Эта мысль изменила то, как Ильдар стал смотреть на мир вокруг. Парень начал обращать внимание на детали, которые раньше не замечал: расспрашивал старших, интересовался прошлым уфимских улиц, пытался узнать больше о своих предках. Он понял, что служить Отчизне — это не громкие лозунги с трибун. Это значит просто быть продолжением своего отца и своего деда. Не прятаться, не искать легких путей и держать удар там, где ты нужен.

Глава 2
Присяга на всю жизнь

— Ильдар Филоретович, одумайся, куда ты в пятьдесят один год собрался? — начальник бюро Николай Сергеевич устало потер переносицу и пододвинул по столу белый бланк. — Ты ведущий конструктор. Завод выполняет важнейший оборонный заказ. Я тебя лично внесу в реестр на целевую отсрочку. Оформим по специальному учету, тебя ни один военкомат не тронет. Подумай о цене, о близких. Ты здесь принесешь гораздо больше пользы своими мозгами, чем там, в окопах.
Ильдар Суфияров молча смотрел на белую министерскую бумагу. За открытым окном душно гудела майская Уфа. Ильдар скользнул взглядом по своей правой руке, лежащей на полированном дереве стола. На суставах пальцев отчетливо белели старые параллельные шрамы. Когда-то за гаражами он до конца удерживал чужой велосипед, и грани металлической рамы глубоко рассекли ему кожу. Эти ровные, въевшиеся следы сейчас казались двумя тонкими рельсами — точно такими же, по каким тридцать лет назад бешено скрежетал забитый до отказа черниковский трамвай.
В том грохочущем вагоне девятнадцатилетний Ильдар стоял у задней двери, перекрикивая гул мотора, чтобы рассказать отцу про заявление на военную кафедру и Службу горючего. Филорет Хасанович тогда удивленно посмотрел на сына, коротко, одобрительно усмехнулся и положил руку ему на плечо: «Надо же… Гены всё-таки своё взяли. Ты характер своего деда перенял. Но послушай меня, Ильдар: армия — это не шутки. Это огромная ответственность за чужие жизни. Раз записался на эту кафедру — учись честно. Чтобы за твоими расчетами люди уверенно стояли. Понял меня?»
А потом отец вдруг полез в глубокий карман рабочей куртки, вытащил помятый листок бумаги, исписанный аккуратным почерком Марьям Сабировны, и серьезный тон мгновенно сменился домашней заботой: «Так, подожди. Чуть не забыл. Мы сейчас на следующей выходим, надо в гастроном завернуть. Мать список дала, строго-настрого наказала купить. Молоко, хлеб серый, масло к чаю… Смотри не забудь, а то попадет обоим».
Суфияров перевел взгляд со своих шрамов на начальника. Отцовские слова про расчеты, за которыми должны уверенно стоять люди, до сих пор сидели в нем намертво.
Николай Сергеевич постучал пальцем по бланку отсрочки, прерывая тишину в кабинете:
— Подпиши уведомление. Ну глупо же в твоем возрасте под пули лезть. У тебя тридцать лет гражданского стажа.
— Слышу, Николай Сергеевич, — тихо ответил Суфияров.
Взгляд его зацепился за старую чертежную линейку, торчащую из кармана куртки. Точно такую же линейку он в суровом девяносто четвертом крутил в руках в маленькой комнате, когда молодая Айгуль судорожно сжимала его ладонь в их первой квартире. На дворе стоял 1994 год, вокруг всё стремительно рушилось, заводы лихорадили, инженеры уходили торговать на рынки.
— Ильдар, мы ведь детей хотим, — Айгуль заглядывала ему в глаза, удерживая за плечи. — Нам род продолжать надо, дом строить. Нам на ноги вставать нужно на нашей земле, а ты в гарнизоны рвешься, под неопределенность. Спустись на землю, Ильдар. Семье нужен надежный фундамент.