Детство моё

Детство моё прошло в деревне, в бревенчатом доме с резными наличниками, который прадед поставил ещё до войны. Дом стоял на самом краю Заречья, у кромки старого, дремучего леса. За нашим плетнём начиналась настоящая, нетронутая глушь, где пахло прелой листвой, грибами и сырой землёй даже в самый жаркий июльский полдень.

Память сохранила это время не сплошной лентой, а россыпью ярких, звенящих осколков.

Помню, как июльским утром, когда солнце ещё только румянило верхушки сосен, мы с дедом уходили за грибами. Он, в брезентовой штормовке и резиновых сапогах, шагал впереди, опираясь на длинную ореховую палку. Дед никогда не искал грибы — он их *слышал*. Он останавливался, прикладывал ладонь к уху, словно настраиваясь на волну старого радио, и говорил: «Слышь, Серёж? Там, под ёлкой, боровик ножкой землю скребёт. Иди, он тебя ждёт». И правда, под разлапистой елью, во мху, сидел крепкий, как чугунное ядро, белый гриб. А на соседней полянке нас уже караулила целая семейка лисичек, горящих на зелёном ковре, как золотые монеты.

Бабушка моя была хранительницей запахов. Весь её мир умещался в летней кухне, где на плите вечно что-то булькало, скворчало и томилось. Я просыпался не от петухов, а от густого, сладковатого духа топлёного молока с пенкой, которая хрустела на зубах, как леденец. Помню шершавое, тёплое от солнца деревянное крыльцо, на котором мы чистили картошку. Картофелины были холодные, упругие, и земля из-под них летела прямо в старую жестянку. А потом, вечером, мы запекали эту картошку прямо в золе русской печи. Разламываешь обуглившийся, дымящийся клубень, солишь крупной серой солью, и нет на свете ничего вкуснее этого рассыпчатого, пахнущего дымом нутра.

Зимы в деревне были долгими, гулкими и белыми. Снега наметало под самые окна, и утром приходилось буквально откапывать дверь. Морозный воздух был таким плотным и чистым, что, казалось, если ударить по нему ладонью, он зазвенит. Вечерами из трубы нашей избы шёл сизый дымок, прямой, как натянутая струна — это значило, что мороз крепчает. Мы с соседскими пацанами строили в сугробах целые крепости с лабиринтами и катались с обледенелого склона оврага на куске старого толя. Приходили домой похожие на снеговиков, в ледяных панцирях на пальтишках. Бабушка стаскивала с нас задубевшие валенки, наливала в кружку кипяток, забелённый молоком, и давала краюху хлеба, густо смазанную мёдом. Оттаивали мы долго, глядя, как за заиндевевшим окном медленно кружатся в свете фонаря тяжёлые снежинки.

В августе, когда ночи становились по-осеннему тёмными и холодными, дед брал старый ватник, стелил его на траву за баней, и мы ложились смотреть на звёзды. В городе я никогда не видел такого неба. Оно не было чёрным — оно было бархатным, фиолетовым, и казалось, что до Млечного Пути можно дотянуться рукой, стоит только встать на цыпочки. Дед курил самокрутку, и в темноте медленно разгорался и гас красный уголёк. Он рассказывал про Кассиопею, про медведиц, про то, как в молодости ходил на путину, и его голос сливался с треском кузнечиков. Я смотрел в эту бездну, и мне не было страшно. Наоборот, казалось, что весь этот огромный, сияющий мир — мой старый, добрый сосед.

Деревни той уже нет. Лет пять назад брошенные избы окончательно вросли в землю, яблони одичали, а на месте нашего колодца теперь растёт густой куст шиповника. Иногда, в суете большого города, когда бетонные стены давят, а шум машин сливается в один невыносимый гул, я закрываю глаза. И тогда я снова слышу, как на кухне жужжит одинокая пчела, бьющаяся в стекло, как тяжело вздыхает корова Зорька в хлеву, как скрипит на ржавых петлях калитка. Я вдыхаю запахи — мокрой собачьей шерсти, укропа, парного молока и сосновой смолы.

Детство не кончается. Оно просто живёт там, за поворотом заросшей травой дороги, в бревенчатом доме с резными наличниками, который навсегда держит меня на этой земле.