Сильвер

Документально-художественная повесть
На основе реальных событий


ОТ АВТОРА
Эта книга родилась из глубокого личного потрясения. История штурмовика Ильи Владимировича, его железная воля и отказ сдаваться после тяжелейшего ранения стали для меня внутренним ориентиром, который заставил переосмыслить многое в собственной жизни и дал силы двигаться дальше.
Мне хотелось облечь его подвиг в художественную форму, способную передать стальную волю Сильвера новому поколению — чтобы наши дети почувствовали её и стали сильнее.
Посвящается Илье Владимировичу и всем воинам нашей огромной многонациональной России. Всем, кто сегодня делит один окоп, прикрывает друг друга под огнем и делом доказывает, что у нашего большого народа — одна общая судьба, одна победа и одно нерушимое братство.

Глава 1. Черный флаг над донбасской грязью

Майское солнце плавило асфальт перед школьным крыльцом, и сквозь открытые окна третьего этажа в коридоры влетал свежий ветер. Это было самое глухое время учебного года — последний урок, когда мысли всех тридцати человек в кабинете уже давно сбежали на улицу.
Наталья Сергеевна, заметно суетясь и пряча глаза, сама придвинула ему стул — маленький, крашеный, из начальной школы, на котором рослому штурмовику было откровенно тесно. Она до ужаса боялась сделать что-то не так: неловко задеть его, посмотреть не туда или, упаси бог, проявить жалость, которую эти люди ненавидят больше всего.
— Присаживайтесь, пожалуйста, Илья Владимирович… Садитесь вот тут, поближе к доске, — торопливо, полушепотом пробормотала она, путаясь в собственных пальцах.
— «Сильвер», — поправил её я.
В её суетливых движениях и натянутой улыбке сквозило то тяжелое, неловкое чувство, которое испытывают мирные люди, внезапно столкнувшись лицом к лицу с инвалидом войны. В ее глазах застыл испуг: она увидела перед собой не просто ветерана с орденом, а человека, чья жизнь навсегда разделена ранением на «до» и «после».
Я осторожно опустился на этот детский стульчик, чувствуя себя огромным Гулливером в игрушечной стране. Пришлось сильно согнуть колени, и в этот момент в тишине класса раздался резкий, сухой гидравлический скрип — это искусственный сустав левой ноги принял на себя вес моего тела, сжав металлические поршни. На задней парте кто-то испуганно ойкнул.
Я замер, обживая это тесное пространство. Правую руку я тяжело, уверенно положил на крашеный учительский стол, нащупывая надежную деревянную опору, а левую оставил на колене, чуть выше блеснувшего шарнира протеза.
— Позывной — «Сильвер», — повторил я, опершись ладонью о стол. — Да-да, как тот самый одноногий пират Джон Сильвер из «Острова сокровищ». Я в четвертом классе, прямо как вы сейчас, бредил морем. Рисовал на полях тетрадок черепа, мечтал об абордажах, штормах и думал, что круче пиратской банданы и деревянной ноги ничего на свете не существует. Юный был. Романтик из сибирского поселка.
Мальчишка в первом ряду, бледный, в очках, подался вперед:
— А вы… вас акула укусила? Как Джона Сильвера?
Я коротко усмехнулся. Мой пиратский оскал, который на фронте знали все пацаны, заставил класс притихнуть.
— Нет, малец, акул там не было. Да и вместо трехмачтового галеона у нас была разбитая БМП, застрявшая в колее, а вместо океанского шторма — ливень под Часовым Яром. Грязь такая, что сапоги засасывало по самые колени. И вместо весёлых пиратов со мной в той шлюпке сидел самый мрачный и самый упрямый человек, которого я видел в жизни. Кавказец с позывным «Абрек». Мусульманин, который умудрялся читать свой намаз даже тогда, когда у нас над головами крошился бетон.
Я закрыл глаза, и школьный класс с его тишиной мгновенно испарился. Запах мела сменился резким, бьющим в нос запахом сгоревшего пороха, сырой земли и дешевого табака.
В блиндаже было темно и сыро. Накат из трех слоев бревен едва спасал от тяжелых прилетов. Снаружи глухо, с равными промежутками в пару минут, бухала вражеская артиллерия. Каждый удар отзывался струйкой сухой земли, сыпавшейся мне за шиворот.
Я сидел на ящике из-под патронов, повязав на голову свою старую, выцветшую черную бандану — мой личный пиратский флаг, который комбат, сколько ни ругался, так и не смог с меня снять. В руках у меня был разобранный автомат. Я неторопливо протирал затворную раму, мурлыча под нос мультяшный мотивчик: «Пятнадцать человек на сундук мертвеца… Йо-хо-хо, и бутылка рома».
В углу блиндажа, прямо на брошенном спальнике, на коленях стоял Тимур. Ему не больше двадцати пяти лет. Лицо худощавое, с резкими, словно высеченными из камня скулами, и аккуратной, жесткой черной бородой. Сухой, жилистый, невысокого роста, но с очень широкими, крепкими плечами. Такие парни обладают невероятной, пружинистой силой: они могут сутками бегать по горам и лесополосам в полной выкладке весом в 40 килограммов и не выказать усталости. Настоящий кавказский рыцарь. Глаза его закрыты, лицо сосредоточено. Он тихо, едва слышно, шептал слова молитвы на арабском. Передо мной находился человек абсолютно другой цивилизации. У него всё было четко: по уставу, по совести, по вере предков. Никаких вольностей, никаких шуточек.
Когда Тимур закончил, он медленно поднялся, поправил бронежилет и посмотрел на мою бандану со своим вечным, тяжелым кавказским упреком.
— Опять свои странные песни поешь, Илья? — негромко сказал он, присаживаясь напротив. — Тут о душе думать надо. Земля дрожит. Каждая минута может стать последней перед Всевышним. А у тебя в голове — сундуки и мертвецы.
— Ты свою молитву читаешь, Абрек, а я — свою, — я поправил узел черной ткани на затылке. — Это не странная песня и не про мертвецов, это мой оберег. Под Работино, когда нас артой три дня утюжило, я эту строчку про пятнадцать человек без остановки по кругу гонял, пока губы не потрескались. Из всего штурмового отделения тогда только я один без единой царапины вышел. Вот я к ней и прирос. Пока я её пою — смерть понимает, что я свой, и мимо проходит. Так что не ворчи, брат.
Тимур посмотрел на меня — долго, без улыбки, но в глубине его темных глаз проскочило редкое, едва заметное понимание. Уважение к чужой вере, даже если она кажется ему странной, было у него в крови.
— Необычно, конечно, звучит, — вздохнул Тимур, покачав головой. — Дома у тебя кто?
— Мать в Тобольске, — моя улыбка на секунду погасла. — Последнее, что она мне перед отъездом сказала: «Илюша, крест под броником носи и живым возвращайся».
— Вот и носи, — серьезно ответил Абрек. — И мать слушай. Мой отец в Дагестане тоже каждый день в мечеть ходит. Просит Аллаха, чтобы я вернулся. Мы с тобой, Сильвер, из разных миров. Ты из тайги, я из гор. Ты шутишь постоянно, я молюсь. Но если штурм — мне спокойнее, когда ты слева стоишь. Твой пиратский дух, он… упрямый.
Он не успел договорить. Из рации, валявшейся на столе, сквозь яростный треск и шипение ворвался сорванный, хриплый голос комбата:
«Абрек! Сильвер! Третий расчет в кольце на окраине посадки! Их птицами зажали! Сводная группа, на выход! Прикрыть парней, дать отойти! Время пошло!»
Тимур в секунду преобразился. В его глазах вспыхнул тот самый кавказский огонь, который не спрячешь ни за какой скромностью.
— Ну что, капитан Сильвер, — жестко произнес он, передергивая затвор. — Пора твоему кораблю показать, на что он способен.
— На абордаж, Абрек, — тихо ответил я, срывая с крючка каску и натягивая ее прямо поверх черной банданы. — На абордаж.
Мы выскочили из блиндажа в серую, пахнущую тротилом майскую сырость, еще не зная, что через двадцать минут один из нас отдаст за другого свою плоть, а второй пойдет против приказов ради верности и крови.

Глава 2. Черная метка с неба

Майская «зеленка» под Часовым Яром встретила нас не весенним теплом, а тяжелым, липким запахом взрытой земли и горелого пластика. Мы с Абреком шли след в след. Его спина в грязном разгрузочном жилете маячила впереди, как монолитный указатель.
Справа, за разбитыми кирпичными остовами бывших дач, захлебывался наш пулемет. Ребята из третьего расчета держались из последних сил, вжимаясь в мокрый чернозем под ураганным огнем.
— Сильвер, к стене! — рявкнул Тимур, резко оседая на колено.
Над нашими головами с противным, рвущим уши свистом пронеслась мина. Взрыв вывернул наизнанку старый тополь в десятке метров от нас. Нас обдало дождем из щепок и липкой грязи.
Я выплюнул землю, поправил сползающую на глаза каску, под которой взмокла моя черная «пиратская» бандана. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Азарт, тот самый злой, бесшабашный азарт, который всегда просыпался во мне в самый страшный момент, ударил в голову. Я перехватил автомат:
— Ну что, Абрек, пошли на абордаж?! Прикрою, давай вперед к пацанам!
Тимур коротко кивнул — в его глазах, обычно таких спокойных и кротких во время молитвы, сейчас горел холодный, расчетливый огонь воина. Он рванулся через открытый участок к выбитому оконному проему, откуда отстреливались наши. Я вскинул автомат, ловя в прицел шевеление в кустах напротив, и нажал на спуск…
— А вы в туалет там как ходили? В памперсах, да?
Голос был тонкий, писклявый и абсолютно дурацкий.
Пространство вокруг меня качнулось и с треском лопнуло, как мыльный пузырь. Серая донецкая грязь, грохот разрывов и запах тротила исчезли. Я сидел в чистом школьном классе, намертво вцепившись пальцами в край деревянного учительского стола. Костяшки пальцев побелели.
На третьей парте сидел мелкий веснушчатый пацан в мятом пиджачке и совершенно искренне, с приоткрытым ртом, ждал ответа. Класс замер. Учительница, сидевшая у окна, вспыхнула до корней волос и зашипела на мальчишку:
— Воробьев! Ты с ума сошел? Что за вопросы Герою?!
Я глубоко вздохнул, чувствуя, как бешеный пульс медленно возвращается в норму. Левая нога под брюками тихо, едва слышно свистнула гидравликой. Это было странное, почти пугающее ощущение — мое тело стояло здесь, под люминесцентными лампами, среди плакатов с формулами, а душа все еще ползла там, по перебитой лесополосе.