Невеста Крови Дракона

#e.r.o
(Высокий уровень +18!)

Глава I: Дракониха в зеркале

Визерра Таргариен стояла перед высоким зеркалом венецианской работы, обнажённая, и улыбалась своему отражению той особенной улыбкой, которую приберегала для самой себя — хищной и самодовольной одновременно. Свет сотен свечей скользил по её бледной коже, по тонким прядям волос, в которых переплетались тёмное серебро, фиолетовые отсветы и золотистые искры, словно закат над Драконьим Камнем. Она провела ладонями по плоскому животу — и на мгновение её улыбка дрогнула.
Нет. Пока нет.
Сама мысль о беременности была для Визерры не благословением, а проклятием. Она видела, что делает вынашивание с женщинами Таргариенов — как раздуваются их тела, как тяжелеют ноги, как появляются синие вены на груди и животе, как лицо покрывается пятнами, а волосы теряют блеск. Она видела, как её мать — королева, некогда прекрасная, как рассвет над Драконьим Камнем, — превратилась в измученное создание с потухшим взглядом, рожавшее год за годом, пока смерть не забрала её. Визерра поклялась, что с ней этого не случится. Никогда.
Но ей нужен был наследник. Или, точнее, видимость наследника — чтобы удержать власть, чтобы сохранить земли, чтобы Бейлон не стал единственным драконом в семье. И был только один способ получить ребёнка, не уродуя собственное тело.
Гейль.
Мысль о сестре вызвала у Визерры знакомый привкус горечи на языке — смесь зависти и презрения, которую она лелеяла с детства. Гейль была красива. По-настоящему красива — той мягкой, нежной красотой, которую воспевали барды и поэты. Её волосы переливались всеми оттенками светлого, нежного заката, её глаза были светло-фиолетовыми, как утреннее небо, её кожа была бледной и гладкой, без единого изъяна. И главное — главное, — она была чиста. Невинна. Не тронута.
Визерра ненавидела её за это. Ненавидела, как лорды и рыцари, приезжавшие на поклон к их отцу, искали взглядом Гейль. Как их глаза загорались при виде её робкой улыбки, как они шептались о её красоте, о её доброте, о том, какая она была бы прекрасная жена. Никто не шептался так о Визерре — о ней говорили с восхищением, но и со страхом. С ней хотели породниться, но не хотели жить рядом.
И Визерра отбирала их всех. Она стравливала женихов друг с другом — шёпотом, намёками, письмами, написанными чужой рукой. Она распускала слухи о своей красоте, о своей страсти, о том, какие наслаждения ждут того, кто завоюет её сердце. Она заставляла себя хотеть их — этих глупых, самоуверенных лордов, — заставляла улыбаться, флиртовать, обещать. А потом, когда они попадали в её сети, она брала их в мужья. И они умирали.
Один — от шантажа, когда она угрожала раскрыть его грязные секреты. Другой — от подлога, когда она подделала документы, лишавшие его наследства. Третий — от отчаяния, когда узнал о слухах, которые она сама и распустила. Золото текло в её сундуки рекой, а Визерра оставалась свободной — и нетронутой. Она не собиралась быть ни матерью, ни женой. Никогда.
Но ребёнок был нужен. И Гейль — наивная, доверчивая Гейль, — была идеальным сосудом.
— Дракониха не позволяла самцу приблизиться, пока не убедится в его силе, — прошептала Визерра, снова улыбаясь отражению. — И даже тогда... — её улыбка стала шире, — даже тогда она могла испепелить его.
За дверью раздались шаги. Визерра не потрудилась прикрыться. Напротив — она выгнула спину, подняла руки, собирая волосы на затылке, открывая взгляду изгиб шеи, линию лопаток, ложбинку позвоночника, спускающуюся к округлым бёдрам. Дверь приоткрылась.
— Миледи, — голос барда Женушки дрогнул. Бард замер на пороге, прижимая к груди лютню, как щит. Его впалые, с точеными скулами, щёки порозовели, глаза — светло-фиолетовые, как у всех Таргариенов, раскосые, с той особенной мягкостью, что выдавали в нём чужака, — старательно смотрели в сторону.
— Ах, это ты, — Визерра повернулась, не думая прикрываться. Позволила ему увидеть всё — маленькую грудь с тёмными сосками, узкую талию, тёмный треугольник внизу живота. — Я думала, это Гейль. Она обещала помочь мне с платьем.
— Я... я пришёл спросить, не желаете ли вы послушать новую балладу, миледи. Про королеву, что сожгла своих женихов...
— Как интересно, — Визерра приблизилась, и Женушка отступил на шаг, потом ещё на один, пока его спина не упёрлась в стену. — А знаешь, что я думаю, бард? — Она остановилась так близко, что её дыхание касалось его губ. — Я думаю, ты не просто так пришёл.
— Миледи, я...
— Ты ведь помнишь нашу сделку? — её пальцы скользнули по его платью, расшитому потёртым бархатом. — Ты будешь шептаться с моей сестрой, как подружка. Расскажешь ей, какие сны тебе снятся, какие мужчины ей нравятся... — она наклонилась к его уху, обдавая горячим дыханием. — А потом, когда я выйду снова замуж за очередного лорда, которого выберу... ты получишь всё. И меня в том числе.
Женушка сглотнул. Адамово яблоко дёрнулось на его горле — горле, которое когда-то было скрыто под тройным подбородком, пока Визерра не пригрозила ему, что никогда не посмотрит в его сторону, если он не выпьет ленточного червя. Она сама принесла ему крошечное существо в чаше с вином, сама смотрела, как он давится, как корчится от боли, как потом неделю не может есть. И как через месяц его тело меняется — жир тает, черты лица обретают форму, а в глазах зажигается та самая голодная преданность, которую она так любила видеть в мужчинах.
— Я помню, миледи, — прошептал он.
— Хорошо, — она отступила на шаг, и в её глазах вспыхнул опасный огонёк. — Тогда сегодня. Надень то голубое платье, что я тебе дала. И найди Гейль. Расскажи ей... — Визерра задумалась на мгновение, потом улыбнулась: — Расскажи ей, что видела меня во сне. Как я лежу в постели с мужчиной. Как он целует мою шею, как его руки скользят по моему телу... — она провела ладонями по своей груди, по животу, остановилась на бёдрах. — И как мне это нравится.
Женушка смотрел на неё, и в его взгляде было что-то странное. Не просто похоть — Визерра знала похоть, она умела её вызывать и умела ею управлять. Нет, в глазах барда было... отчаяние? Мольба?
— Миледи, — сказал он тихо. — А если я не хочу?
— Не хочешь? — Визерра рассмеялась, звонко и жестоко. — Не хочешь чего, бард? Меня? — она снова приблизилась, взяла его руку и положила себе на талию. — Или ты хочешь сказать, что моя сестра тебе дороже? Что её невинность для тебя важнее... — она прижалась к нему всем телом, чувствуя, как он дрожит. — Важнее моей милости и моей девственности?
— Миледи...
— Знаешь, что я сделаю, если ты откажешься? — её голос стал вкрадчивым, почти нежным. — Я расскажу всем, что ты спал со мной. Что ты обрюхатил меня, а теперь отказываешься жениться. Что ты... — она провела языком по его ключице, — что ты соблазнил бедную невинную принцессу, пользуясь её доверием.
— Это ложь, — прошептал он, но в его голосе не было силы.
— Конечно, ложь, — согласилась Визерра. — Но поверят тебе или мне? Бродячему барду, которого выгнали со двора за непристойные песни? Или дочери принца?
Она отпустила его и отошла к окну, зная, что свет падает на неё так, что каждый изгиб её тела становится произведением искусства. За окном простирались сады Драконьего Камня, тёмные и таинственные в свете луны.
— Я не тороплю тебя, — сказала она через плечо. — У тебя есть время до вечера. Подумай хорошенько, бард. Подумай о том, что ты можешь получить. И что можешь потерять.
Она услышала, как закрылась дверь. Только тогда позволила себе обернуться. Женушки не было. На полу лежала его лютня — он забыл её в спешке. Визерра подняла инструмент, провела пальцами по струнам. Расстроенный звук заполнил комнату.
— Глупый, глупый бард, — прошептала она. — Неужели ты думаешь, что у тебя есть выбор?
Она снова повернулась к зеркалу и посмотрела на своё отражение — на плоский живот, на безупречную кожу, на лицо, которое никогда не знало материнства.
«Скоро, — подумала она. — Скоро Гейль понесёт от тебя, бард. И тогда... тогда у меня будет всё».
Но даже когда эта мысль согревала её, что-то холодное шевелилось в глубине души. Что-то, что шептало: «А что, если она родит девочку? Красивую, как она сама? Что, если ребёнок будет похож на неё, а не на тебя?» Визерра отогнала эту мысль. Нет. Она не позволит себе упустить наследие Дракона. Она найдёт способ. Она всегда находит способ.

Глава II: Игра в куклы

Бейлон Таргариен стоял в своих покоях, глядя на карту Вестероса, когда вошла Визерра. Её платье — тёмно-красное, с вышивкой в виде драконов — шуршало по каменному полу, и в воздухе разливался аромат жасмина и чего-то ещё, более тёмного, более опасного.
— Брат, — промурлыкала она. — Ты так редко навещаешь меня. Я начинаю думать, что ты меня избегаешь.
Бейлон не обернулся. Он, хоть и чуть смуглым, но был высок, широкоплеч, с теми же серебристо-белыми волосами, что и у Женушки, но в его глазах — фиолетовых, как у всех Таргариенов, — было что-то дикое, неуравновешенное. Что-то, что заставляло слуг шептаться за его спиной.
— Я занят, Визерра. Война на Штормовых Землях...
— Война, война, — она подошла ближе, обошла его, встала между ним и картой. — Всегда война. А я... — она провела пальцем по его груди, по вышивке на камзоле, — я скучаю. По тебе.
Бейлон посмотрел на неё. В его взгляде было что-то тяжёлое, тёмное.
— Что тебе нужно?
— Что мне нужно? — Визерра рассмеялась, но в смехе не было тепла. — Мне нужно, чтобы ты был счастлив, брат. Чтобы ты нашёл... подходящую пару. — Она подошла к окну, и свет упал на её лицо, подчеркнув высокие скулы, тонкий нос, чувственные губы. — Гейль. Наша сестра. Она так одинока. Так... невинна. Ей нужен мужчина. Сильный. Настоящий дракон.
Бейлон нахмурился.
— Гейль? Она... она ещё ребёнок.
— Ей шестнадцать, — Визерра обернулась, и в её глазах зажглись опасные огоньки. — Достаточно взрослая, чтобы рожать детей. Достаточно взрослая, чтобы... — она подошла ближе, и её голос стал вкрадчивым, — чтобы согреть твою постель.
— Визерра...
— Я видела, как ты смотришь на неё, — прошептала она. — Как твои глаза загораются, когда она входит в комнату. Как ты сжимаешь кулаки, когда она улыбается кому-то другому. Ты хочешь её. Признайся.
Бейлон молчал. Его лицо было неподвижным, но что-то в его глазах — что-то тёмное, голодное — выдавало его.
— Я... — он сглотнул. — Она моя сестра.
— И что? — Визерра рассмеялась. — Мы — Таргариены. Мы всегда женились на сёстрах. Это наша традиция. Наша... — она провела языком по его шее, — наша кровь.
Бейлон вздрогнул. Её губы были тёплыми, влажными, и от неё пахло чем-то дурманящим.
— Ты... что ты делаешь?
— Помогаю тебе, — она отстранилась, и её улыбка стала жестокой. — Ты хочешь Гейль, но не знаешь, как к ней подойти. Ты боишься, что она отвергнет тебя. Что она испугается твоей... — она обвела рукой его фигуру, — твоей силы. Но я могу помочь.
— Как?
— Я поговорю с ней, — Визерра снова подошла к нему, и её пальцы скользнули по его руке, по запястью, по ладони. — Расскажу ей, какой ты на самом деле. Как ты добр. Как ты заботлив. Как ты... — она наклонилась к его уху, и её дыхание обожгло его кожу, — как ты страстен. Что ты можешь сделать с женщиной, когда остаёшься с ней наедине.
Бейлон почувствовал, как его тело отвечает на её слова. На её прикосновения. На её близость.
— И что ты хочешь взамен? — спросил он, и его голос был хриплым.
— Взамен? — Визерра отстранилась, и её улыбка стала загадочной. — Я хочу, чтобы ты был счастлив, брат. Чтобы ты получил то, что хочешь. И чтобы я... — она провела его ладонью по своему животу, — чтобы я получила то, что нужно мне.
— Что тебе нужно?
— Это... — она покачала головой, — это мой секрет. Пока. Но когда придёт время, ты узнаешь.
Она вышла, оставив Бейлона одного. Он стоял неподвижно, глядя на закрытую дверь, и его сердце билось тяжело, как молот.
На следующий день Визерра сидела в своей комнате, разглядывая два письма, написанные её рукой. Одно — для барда. Другое — для брата. Они были почти идентичны.
«Мой сладкий, — писала она. — Я не могу перестать думать о тебе. О твоих руках, о твоих губах, о том, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу. Я знаю, что ты хочешь меня, как ты обжигаешь меня дыханием и стонами, когда тебе снится, что ты снимаешь с меня платье и мои соски встают от тебя, а внизу становится так мокро и жарко... Я знаю, что ты готов на всё, чтобы получить меня. И я... я тоже хочу. Я хочу, чтобы ты пришёл ко мне ночью. Когда все уснут. Когда луна будет высоко. Я оставлю дверь открытой. И ты... ты возьмёшь меня. Так, как хочешь. Так, как можешь только ты».
Она отправила письма с двумя разными слугами, и улыбнулась, представляя, как они будут читать их. Как их глаза загорятся, как они с ума сойдут от возбуждения. Как каждый будет думать, что она пишет только ему. Как они будут драться за неё.
А потом она рассмеялась. Громко, звонко, жестоко.
— Глупцы, — прошептала она. — Оба. Они не знают, что за спиной мои фрейлины разносят слухи, что Женушка носит платье, чтобы понравиться Бейлону, а Бейлон... — она покачала головой. — Бейлон сумасшедший. Он считает тех кукол детьми. Своими детьми. И он нашёл им няньку. Того барда. И оба дрочат на меня, представляя на моем месте мою сестру. Мою невинную, глупую, которая думает, что играет с тряпками.
Она снова рассмеялась, и в этом смехе было что-то тёмное, почти безумное.
— Что ж, — сказала она, вытирая слёзы с глаз. — Пусть играют. Пусть думают, что они — драконы. Пока я... — она провела рукой по своему животу, — пока я не получу то, что хочу.

Глава III: Переодевание

Молодой бард стоял перед зеркалом в комнате, которую Визерра отвела ему в дальнем крыле замка. Голубое платье — шёлковое, с кружевами у ворота и длинными рукавами — лежало на кровати, словно приглашение на казнь. Он помнил, как Визерра дала ему его. Как она смеялась, когда он пытался надеть его в первый раз, путаясь в завязках и шнуровке. Как она поправляла корсет, её пальцы скользили по его рёбрам, и она шептала: «Вот так. Теперь ты похож на девушку. На красивую девушку. Может, мне стоит выдать тебя замуж вместо себя?»
Он не думал, что это зайдёт так далеко.
Но вот он здесь. Снимает свой камзол, свою рубаху, свои штаны — всё, что делало его мужчиной. Остаётся только в исподнем и смотрит на себя в зеркало. Тело, которое он видит, всё ещё не совсем его. Худое, почти изящное — ленточный червь сделал своё дело. Рёбра проступают под кожей, талия узкая, бёдра... он отводит взгляд.
«Ты красивый, — говорила Визерра. —вернее... Ты мог бы быть красивым, если бы захотел».
Он не хотел. Он хотел быть бардом. Хотел петь песни, играть на лютне, рассказывать истории. Он не хотел быть игрушкой в руках капризной принцессы. Но разве у него был выбор?
Женушка взял платье и начал надевать его. Шёлк скользнул по коже, прохладный и гладкий. Он затянул шнуровку — не так туго, как Визерра, но достаточно, чтобы талия стала уже. Поправил кружева у ворота, чтобы скрыть кадык. Распустил волосы — они отросли за эти месяцы, и теперь достигали плеч, светлые, почти белые.
В зеркале на него смотрела точно незнакомая женщина. Красивая, с раскосыми светло-фиолетовыми глазами и едва смуглой кожей, с тёмными бровями и пухлыми губами. Женщина, которая могла бы сойти за сестру Таргариенов — если бы кто-то не знал правды. Женушка провёл рукой по платью, разглаживая складки. И почувствовал, как что-то внутри него сжимается от отвращения.
«Ты сделаешь это, — сказал он себе. — Ты сделаешь это ради неё. Ради Гейль».
Потому что Визерра обещала. Обещала, что если он будет играть свою роль, если будет шептаться с Гейль, рассказывать ей «секреты», подталкивать к брату... то в конце, когда Визерра выберет мужа и получит своё, он получит свободу. И Гейль. «Она будет твоей, — сказала Визерра. — Я устрою это. Я устрою всё».
И Женушка поверил. Потому что не мог не верить. Потому что альтернатива — потерять всё — была слишком страшной.
Он вышел из комнаты и направился к покоям Гейль. Но по дороге, в тёмном коридоре, его остановил шёпот.
— Бард.
Женушка обернулся. Бейлон стоял в тени, и его глаза — фиолетовые, безумные — горели в темноте.
— Милорд, - юноша склонил голову. — Я... я иду к вашей сестре. Гейль. Она просила...
— Я знаю, куда ты идёшь, — молодой лорд шагнул вперёд, и его рука легла на рукоять меча. — Я видел письмо. То, что она написала тебе. — Его голос был холодным, как лёд. — Ты думаешь, что она твоя? Что она хочет тебя?
— Милорд, я...
— Она моя, — прошептал Бейлон, и в его глазах было что-то дикое, безумное. — Она всегда была моей. С того дня, как родилась. Она... — он запнулся, и его лицо исказилось. — Она — мать моих детей. Будущих.
Женушка моргнул.
— Что?
— Куклы, — Бейлон улыбнулся, и эта улыбка была страшной. — Куклы, которых ты шьёшь. Девочка и мальчик. Это... это наши дети. Мои и Визерры. Ты.. Лишь нянька. заботься о них. Пока я... пока я не смогу...
Он замолчал, и его глаза снова стали пустыми. Бард смотрел на него, и чувствовал, как холодный страх поднимается по позвоночнику.
— Милорд, — сказал он тихо. — Куклы — это просто куклы. Тряпки. Они не...
— Не смей! — Бейлон схватил его за плечи и прижал к стене. — Не смей говорить о них так! Они... они живые! Они мои дети! И Гейль... Гейль — их приёмная мать! А ты... — он смотрел на Женушку, и в его глазах было безумие, — ты... ты носишь платье, чтобы понравиться мне? Ты думаешь, что я... что я захочу тебя?
Женушка почувствовал, как его лицо вспыхнуло.
— Нет, милорд, я...
— Визерра сказала мне, — брат девушек рассмеялся, и этот смех был полон горечи. — Она сказала, что ты... что ты хочешь меня. Что ты надеваешь женское платье, чтобы... чтобы я обратил на тебя внимание. Что ты... — он отпустил побелевшего иноземца с талантом к песням и отступил на шаг, — что ты жалок.
— Милорд...
— Убирайся, — прошептал Бейлон — Убирайся, пока я не убил тебя.
Женушка побежал. Он бежал по коридорам, по лестницам, пока не оказался у двери Гейль. Он стоял там, тяжело дыша, и его руки дрожали.
«Визерра, — думал он. — Визерра рассказала ему. Но отчасти угадала ж, змея такая!.. Она... она играет с нами. Со всеми».
Но он всё равно постучал.

Глава IV: Подруга

Гейль плакала, когда услышала стук в дверь.
— Кто там? — спросила она, вытирая слёзы рукавом.
— Это я, — раздался знакомый голос. — Женушка. Можно войти?
Гейль колебалась. После разговора с Визеррой она не знала, что думать. Но голос барда звучал так мягко, так знакомо...
— Входи.
Дверь открылась, и принцесса увидела... Словно кого-то незнакомого. Будто женщину в голубом платье, с распущенными белоснежными волосами и раскосыми глазами. Она моргнула, и только потом узнала.
— Женушка? — выдохнула она. — Что... что ты сделал с собой?
— Это... — он провёл рукой по платью, и в его глазах было что-то похожее на стыд. — Это идея Визерры. Она сказала, что... что так будет лучше. Что я смогу... — он замолчал, не в силах произнести ложь.
Гейль смотрела на него, и в её глазах было что-то странное. Не отвращение, не насмешка — что-то другое. Что-то тёплое.
— Ты... ты выглядишь... — она запнулась, — красиво.
Женушка вздрогнул.
— Не говори так.
— Почему? — Гейль подошла ближе, и её пальцы коснулись кружева у его ворота. — Это правда. Ты всегда был красивым. Даже когда был... — она покраснела, — полным. У тебя были добрые глаза. А теперь... — она подняла взгляд, и их глаза встретились. — Теперь ты похож на принца из сказки. Принца, который переоделся в принцессу, чтобы спастись от злой мачехи.
— Гейль...
— Я знаю, зачем ты это делаешь, — прошептала она. — Визерра сказала мне. Она сказала, что ты... что ты хочешь меня. Что ты готов на всё, чтобы получить.
Женушка почувствовал, как земля уходит из-под ног.
— Она... она сказала и это?
— Да, — Гейль смотрела на него, и в её глазах не было гнева. Только грусть. — Это правда?
Мгновение тянулось вечность. Женушка мог солгать. Мог сказать, что Визерра всё выдумала, что это игра, что он просто хочет свободы. Но он смотрел в глаза Гейль — светло-фиолетовые, как у сестры, но без той хищной пустоты и яда самовлюбленного и самодурственного, — и не мог.
— Правда, — сказал он тихо. — Я люблю тебя, Гейль. С того момента, как впервые увидел. Когда ты сидела в саду с моими куклами после шоу и разговаривала с ними, как с живыми. Когда ты улыбалась мне и говорила, что мои песни красивые. Я... — его голос дрогнул. — Я знаю, что не достоин тебя. Что я просто бард, бродяга, которого выгнали со двора. Но я не могу ничего с собой поделать.
Гейль молчала. Её лицо было неподвижным, и Женушка не мог понять, что она думает. Потом она подняла руку и коснулась его щеки.
— Глупый, — прошептала она. — Глупый, глупый бард.
И поцеловала его.
Это был нежный поцелуй — робкий, неумелый, как первый шаг по тонкому льду. Женушка замер, не веря, что это происходит. Потом его руки обвили её талию, притянули ближе, и он ответил на поцелуй со всей страстью, что копилась в нём месяцами.
— Я тоже, — прошептала Гейль, с выдохом, похожим на слабый стон, отстраняясь на мгновение. — Я тоже тебя люблю. Я думала, что это грех, что это неправильно, что ты... что ты не можешь хотеть меня. Но когда ты рядом, я чувствую себя... — она запнулась, подбирая слова, — живой. Настоящей. Как будто я не просто тень Визерры.
— Ты не тень, — сказал Женушка. — Ты свет. Ты единственный свет в этом проклятом замке

Глава V: Ночь

Они поцеловались снова, и на этот раз поцелуй был глубже, жарче. Платье — проклятое голубое платье — полетело на пол. За ним последовало ночное одеяние Гейль, тонкое, чуть полупрозрачное и белое, как её кожа.
Женушка смотрел на неё, и в его глазах было благоговение. Гейль лежала перед ним на кровати, и свет свечей играл на её коже — бледной, почти прозрачной, с голубыми венами на запястьях и внутренней стороне бёдер. Её волосы разметались по подушке, переливаясь белым серебром и кремовых тоненькие оттенком оранжевого, а глаза — светло-фиолетовые, огромные — смотрели на него с доверием и страхом одновременно.
— Ты прекрасна, — прошептал он.
— А ты... — Гейль провела пальцами по его груди, по плоскому животу, — ты не такой, как я думала. Девушка смотрела на него, и её дыхание участилось.
— Я... я не знаю, что делать, — призналась она. — Я никогда...
— Я знаю, — он опустился на колени перед кроватью, и его руки легли на её бёдра — гладкие, прохладные. — Я... покажу тебе. Если ты позволишь.
Она кивнула, и он наклонился, целуя её — сначала в губы, медленно, глубоко, словно пробуя на вкус. Потом в шею, чувствуя, как бьётся под кожей жилка, как её дыхание сбивается. Гейль вздрагивала от каждого прикосновения, её пальцы вцепились в простыню, и она издавала тихие, удивлённые звуки.
— Это... это странно, — выдохнула она.
— Это... Хорошо -"странно"?
— Не знаю. Я... — она замолчала, когда его язык чуть коснулся её соска, и её спина выгнулась.
Женушка ахнул и, удерживая её за спину, продолжил дразняще и порхающе касаться самого кончика её груди — маленького, напоминавшего от его касаний круглую жемчужину. Он спустился ниже и находил места, от которых она вздрагивала, и возвращался к ним снова и снова. Он целовал её рёбра, её живот, спускаясь всё ниже, пока его дыхание не коснулось самого низа живота.
— Можно? — спросил он.
— Что... что ты хочешь сделать? — её голос дрожал.
— Показать тебе, что ты можешь испытать... — он раздвинул её ноги, и Гейль задохнулась, когда его язык коснулся её там — влажной, горячей.  Её бёдра дёрнулись. Женушка держал её крепко, не давая отстраниться, и его язык двигался медленно, ритмично, проникая и заставляя её стонать и извиваться.
— Женушка... — выдохнула она. — Женушка, я... я не могу...
Он не остановился. Он продолжал, чувствуя, как она напрягается, как её дыхание становится чаще, как её руки вцепляются в его волосы. И когда она наконец застонала — громко, отчаянно, — он поднял голову и посмотрел на неё. Гейль лежала, тяжело дыша, с закрытыми глазами и раскрасневшимся лицом.
— Что... что это было? — прошептала она.
— Удовольствие, — ответил он, его дыхание было частым и тяжёлым — Настоящее. Не то, что... — он замолчал.
— Не то, что говорит Визерра? — Гейль открыла глаза и посмотрела на него. — Она говорила... она говорила, что это больно. Что мужчины просто берут, а женщины терпят.
— Она лгала, — сказал Женушка. — Как всегда.
Он поднялся и лёг рядом с ней.
— А ты? — спросила она, касаясь его бедра. — Тебе... тебе ведь... тоже нужно?
— Мне уже хорошо, — сказал он. — Но если ты хочешь...
— Я хочу, — она посмотрела на него, и в её глазах была решимость.
Он поцеловал её снова, вжимая руки своими в простыни.
— Это будет... — он запнулся. — Будет больно. Немного. В первый раз.
— Я не боюсь — она обняла его за шею. — С тобой.
Он вошёл медленно. Гейль вцепилась в его плечи, чувствуя, как он заполняет её.
— Тебе... Хорошо? — прошептал он.
— Да, — выдохнула она. — Да. Ты потрясающе...
Он двигался — сначала осторожно, потом быстрее, чувствуя, как их тела отвечают друг другу, как её бёдра поднимаются навстречу, как его руки впиваются в ее спину. Она стонала — тихо, потом громче, — и он целовал её со стоном, как можно более тихим, чтобы заглушить звуки, потому что стены замка имели уши.
— Женушка, — выдохнула она. — Женушка, я... я...
— Я знаю, любовь моя, я тоже — он почувствовал, как она сжимается вокруг него, и это было так хорошо, так невероятно хорошо, что он не смог сдержаться. — Гейль, я...
Он излился в неё — глубоко, содрогаясь, — и она обняла его крепче, прижимая к себе, и они лежали так, переплетённые, влажные, пока их бешеный ритм сердец не замедлился немного.
— Я не думала, что это будет так, — прошептала Гейль. — Я думала, что будет... страшно.
— Было?
— Немного, — она улыбнулась, и в её глазах были слёзы. — Но с тобой... с тобой не страшно.
Женушка провёл пальцами по её волосам — тонким, переливающимся, как закат.
— Я не заслуживаю тебя
— Заслуживаешь, — Гейль повернулась к нему, и её лицо стало серьёзным. — Ты лучше, чем все они. Лучше, чем Визерра с её играми. Лучше, чем Бейлон с его драконами и войнами. Ты... ты просто ты. И этого достаточно.
— Гейль...
— Что мы будем делать? — спросила она. — Что будет дальше?
Женушка молчал. Он знал, что должен сказать. Знал, что её незабвенная сестрица и сумасбродный братец не простят. Знал, что если они узнают о том, что произошло...
— Мы уйдём, — сказал он наконец. — Вместе. Я найду нам место. Где-нибудь далеко. Где никто не знает, кто мы.
— Но Визерра...
— Я разберусь с Визеррой.
Гейль посмотрела на него, и в её глазах был страх.
— Что ты собираешься сделать?
— То, что должен был сделать давно, — Женушка поднялся с кровати, и его лицо стало жёстким. — Я покончу с этим. Раз и навсегда.

Глава VI: Кровь дракона

Визерра сидела в своей комнате, когда дверь открылась. Она обернулась, ожидая увидеть Женушку — с докладом о том, как прошёл вечер с Гейль. Но на пороге стоял... кто-то другой. Бард. Мужчина. Без платья. Без лютни. С ножом в руке.
— Что это значит? — Визерра поднялась, и её глаза сузились. — Ты сошёл с ума?
— Нет, — сказал юноша. — Впервые за долгое время я в своём уме.
— Тогда объяснись. Или я позову стражу.
— Зови, — он сделал шаг вперёд. — Но сначала выслушай...
Визерра смотрела на него, и в её глазах было что-то новое. Не страх — она не боялась. Что-то похожее на удивление.
— Ты изменился, — перебила она. — Раньше ты был... мягче.
— Раньше я был твоей игрушкой, — ответил он. — Теперь - нет.
— И что ты собираешься сделать? — Визерра рассмеялась, но смех вышел натянутым. — Убить меня? Ты? Бард, который не может даже держать меч?
— Могу, — Женушка поднял нож. — Для тебя — могу.
Визерра смотрела на него, и её улыбка медленно увядала.
— Ты спал с ней, — сказала она. Это был не вопрос. — С Гейль. Ты спал с ней, и теперь чувствуешь себя... — она скривилась, — виноватым? Что не сдержал обещание быть "подружкой"? Что, забыл?.. А теперь опомнился... Хочешь искупить грех?
— Я не грешил.
— О! Да любой скажет - ты отымел госпожу - стало быть - ещё как согрешил, — Визерра подошла ближе, и её голос стал вкрадчивым. — Ты предал меня, бард. Я дала тебе всё — красоту, шанс, мечту. А ты... — она коснулась его щеки, и он вздрогнул. — Ты выбрал её. Мою сестру. Скучную, невинную когда-то, глупую Гейль.
— Не смей! Ты недостойна даже говорить о ней! 
— Почему? Наивный, дорвавшийся до девственницы, мужлан, ты слишком высокого мнения об этом ничтожестве, — Визерра улыбнулась. — Она всегда была второй. Второй ребёнок, вторая дочь, вторая красавица. Даже куклы у неё были вторые — обрезки ткани, которые я выбросила. — Она рассмеялась. — А ты... ты думаешь, что Гейль тебя любит? Она любит идею. Идею того, что кто-то может выбрать её вместо меня. Первой. Но ты на самом деле — просто жалкий бард, которого выгнали со двора за мерзкие песни...
— Заткнись, ****ь такая!
— ...когда моя сестричка поймёт, что это так и ты - не принц из сказки, а просто...
Нож вошёл легко. Женушка даже не почувствовал сопротивления — только тепло крови на руке, удивление в глазах Визерры, её губы, которые всё ещё пытались что-то сказать.
— За... что... — прохрипела она.
— За Гейль, мерзкая ты сука! — сказал он. — За всё.
Он вытащил нож, и Визерра упала. Её кровь — алая, почти чёрная в свете свечей — растекалась по полу, пачкая белый ковёр. Женушка смотрел на неё, и чувствовал... ничего. Ни страха, ни сожаления. Только облегчение. Он вытер нож о платье Визерры и вышел из комнаты.

Глава VII: Погоня

Бейлон Таргариен узнал о смерти сестры на рассвете. Он не плакал. Он никогда не плакал. Но что-то внутри него сломалось — что-то, что он берёг для лучших времён.
— Кто? — спросил он, и его голос был ровным, как лезвие.
— Бард, — ответил стражник. — Женушка. Он... он был в её комнате. Слуги слышали крик.
Принц кивнул. Он знал Женушку. Знал, что тот был... игрушкой Визерры. Знал, что сестра обращалась с ним, как с собакой. И всё же...
— Седлайте коня, — сказал он. — Я еду за ним.
— Милорд, это опасно...
— Я сказал, седлайте.
Он нашёл соперника на третий день — на краю обрыва, над Морем Заката. Бард стоял спиной к нему, и ветер трепал его светлые волосы.
— Ты убил Визерру, — сказал Бейлон, спешиваясь. — Мою сестру.
Женушка обернулся. Его лицо было бледным, но глаза — спокойными.
— Да.
— Почему?
— Потому что она... — Женушка запнулся. — Потому что она хотела сломать Гейль. Сломать меня. Тебя. Сломать всё.
— И ты решил, что можешь судить её? — рыцарь Таргариен шагнул вперёд, и его рука легла на рукоять меча. — Ты, никто, бродяга, посмел поднять руку на Дочь Дракона?
— Я не поднимал руку, — Женушка улыбнулся, и в этой улыбке было что-то безумное. — Я вонзил нож. В самое сердце. Она даже не успела ничего понять.
Бейлон замер. Он смотрел на барда — на этого худого, красивого юношу с раскосыми глазами, — и чувствовал... что-то странное. Не гнев. Не ярость. Что-то похожее на уважение.
— Ты знаешь, что я должен тебя убить, — сказал он.
— Знаю.
— И ты не будешь сопротивляться?
— А смысл? — Женушка пожал плечами. — Я сделал то, что должен был. Гейль теперь свободна. Она сможет... — он замолчал, и его голос дрогнул. — Она сможет быть счастливой. Без меня. Если перед смертью твоя Визерра опять не набрехала.
Бейлон смотрел на него, и что-то внутри него — то, что он берёг для лучших времён, — медленно оттаивало.
— Я не убью тебя, — сказал он.
Женушка моргнул.
— Что?
— Я не убью тебя, — повторил тот. — Потому что... — он подошёл ближе, — потому что я знаю, каково это. Знаю, каково это — хотеть защитить кого-то. Знаю, каково это — быть игрушкой в руках Визерры. — Он помолчал. — Она и со мной играла. Заставляла... делать вещи... Мерзкие. Говорить вещи. Сумасбродные. — Он отвёл взгляд. — Я ненавидел её. И одновременно... — он покачал головой. — Я не знаю.
Женушка смотрел на него, и в его глазах было понимание.
— Ты хотел её. Или даже любил?
— Может быть, — Бейлор вздохнул. — Может быть, я просто желал, иногда, ту, кем она могла быть. Ту, кем она никогда не стала.
Они стояли на краю обрыва, двое мужчин, связанных кровью Дракона и кровью убийства, и ветер завывал над морем.
— Что теперь? — спросил Женушка.
— Теперь... — Бейлон посмотрел на него, и в его глазах было что-то новое. — Теперь мы прыгнем.
— Что?
— Ты слышал, — собеседник подошёл к краю обрыва. — Я не могу вернуться. Ты не можешь вернуться. Гейль... Гейль будет свободна, если нас не будет. Если мы просто... исчезнем.
Бард смотрел на него, и в его глазах был страх. И что-то ещё. Что-то похожее на облегчение.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно, — его хозяин улыбнулся, и это была первая искренняя улыбка за долгое время. — Знаешь, что говорят о драконах? Что они не могут жить в неволе. Что они умирают, если их запереть. — Он посмотрел вниз, на бушующие волны. — Мы — не драконы, бард. И мы не созданы для этого мира...

Глава VIII: Сестра

Гейль нашла его на третий месяц после того, как Бейлон уехал. Она знала, куда идти — сама не понимала, как. Ноги несли её через сады, через двор, через ворота, вниз по тропе, что вела к морю. Она не ела, не спала, только шла, и в её животе росло что-то — не только ребёнок, но и страх, тяжёлый и холодный.
Она нашла его на краю обрыва (они так никуда не уходили, но и не решились прыгнуть, периодически выплескивая безумие во взаимных пререканиях с последующим драками). Женушка лежал на камнях, и его лицо было почти неузнаваемым — избитым, опухшим, с запёкшейся кровью на губах и разбитой бровью. Он дышал — тяжело, хрипло, — и его глаза были открыты, но смотрели в небо, пустые и безумные.
— Женушка, — прошептала девушка, опускаясь на колени рядом. — Женушка, это я. Гейль.
Он не отреагировал. Только губы шевельнулись — что-то беззвучное, похожее на молитву или проклятие.
— Что он с тобой сделал? — она коснулась его щеки, и он вздрогнул. — Кто?
Он не ответил. Его глаза были устремлены куда-то вдаль, за море, где садилось солнце. Гейль огляделась. На краю обрыва, рядом с ним, лежали две куклы — девочка и мальчик, сшитые из обрезков ткани. Те самые куклы, что она прятала под подушкой. Те самые, что она дала ему в ту ночь — как талисман, как обещание. Они были изорваны. Их головы были оторваны, тела разорваны на куски, и ветер трепал обрывки ткани.
Гейль смотрела на них, и что-то внутри неё сжималось — медленно, неумолимо.
— Ты... — прошептала она. — Ты сделал это?
Бард не ответил. Но его губы снова шевельнулись, и на этот раз она услышала:
— Она... она сказала... что я... что я не...
— Кто? — Гейль схватила его за плечи, и её голос сорвался на крик. — Кто, Женушка? Кто тебя избил?
— Бейлон, — выдохнул он. — Он... он не прыгнул. Он... он вернулся. И... и...
— И что?
— Он сказал... что я... что я убил... что я должен... — слёзы текли по его избитому лицу, смешиваясь с кровью. — Он сказал, что я не заслуживаю... что я должен... что я... — Женушка замолчал, и его глаза снова стали пустыми. Потом он посмотрел на Гейль, и в его взгляде было что-то новое — что-то сломленное. — Она... Визерра... она издевалась надо мной, Гейль. Все эти годы. Она... она заставляла меня... делать вещи. Говорить вещи. Она... — он запнулся, и его голос стал шёпотом. — Она смеялась надо мной. Говорила, что я... что я ношу платье, чтобы понравиться Бейлору. Что я... что я жалок. Что я никогда не стану... никогда не стану настоящим мужчиной.
Гейль смотрела на него, и её сердце разрывалось.
— Она и надо мной издевалась, — прошептала она. — Говорила, что я... что я уродливая. Что я... что я никогда не выйду замуж. Что я... — она запнулась, и слёзы потекли по её щекам. — Что я должна... должна выносить твоего ребёнка. Что я... что я не могу избавиться от него. От тебя. От... от всего этого.
Она посмотрела на кукол — на их разорванные тела, на их оторванные головы. И что-то внутри неё — что-то тёмное, безумное — поднялось на поверхность.
— Они были... — прошептала она. — Они были нашими детьми. Моими и твоими. Я... я шила их. Я заботилась о них. Я... я любила их. А ты... — она посмотрела на Женушку, и в её глазах было безумие, — ты убил их. Ты... ты разорвал их. Ты... ты убил наших детей.
— Гейль...
— Нет! — она вскочила, и её голос сорвался на крик. — Ты убил их! Ты убил нас! Ты... ты... — она схватила изорванные остатки кукол и прижала их к груди. — Это... это убийство. Ты убил их. Ты убил наших детей!
Женушка смотрел на неё, и в его глазах было что-то похожее на ужас. Он попытался подняться, но его тело не слушалось.
— Гейль, пожалуйста...
— Замолчи! — она бросила кукол на землю и начала топтать их, вдавливая в грязь, разрывая на ещё более мелкие куски. — Замолчи! Замолчи! Замолчи!
Она кричала, и её голос эхом разносился над морем. Женушка смотрел на неё, и слёзы текли по его лицу.
— Я тоже... — прошептал он. — Я тоже убил их. Я... я не хотел. Но... но он.. он заставил меня. Бейлон. Он... он сказал, что они... что они ненастоящие. Что они... что они просто тряпки. И я... я поверил. Я... я разорвал их. Я убил их.
Гейль остановилась. Она стояла, тяжело дыша, и смотрела на изорванные остатки кукол под своими ногами.
— Мы... — прошептала она. — Мы оба убили их. Мы... мы похоронили их. Наше прошлое. Наши сердца. Всё.
Она опустилась на колени рядом с Женушкой, и её руки обвили его шею.
— Я не знаю, кто ты, — сказала она, и её голос был чужим. — Я не знаю, кого я любила. Но это... — она посмотрела на него, на его избитое лицо, на его безумные глаза, — это не ты. Это не тот, кого я... кого я...
Она замолчала, и её взгляд упал на море. Волны бились о скалы внизу, и ветер рвал её волосы.
— Я не знаю, что делать, — прошептала она. — Я не знаю, куда идти. Я не знаю...
Она сделала шаг к краю обрыва, и её нога повисла над пропастью.
— Гейль, — раздался голос за спиной — слабый, хриплый, но живой.
Она обернулась. Женушка смотрел на неё — и в его глазах было что-то новое. Что-то, что она не могла назвать.
— Пожалуйста, — прошептал он.
И Гейль замерла — на краю, между небом и морем, между жизнью и смертью, между любовью и ненавистью.
В этот момент раздался выстрел.
Бейлон стоял на вершине утёса, и в его руках был арбалет. Его глаза горели безумием, и он кричал что-то неразборчивое — о куклах, о детях, о том, что Женушка украл у него сестру.
Болт попал Гейль в плечо, и она вскрикнула, падая на камни. Кровь — алая, яркая — заструилась по её платью.
— Гейль! — Женушка попытался подняться, но его тело не слушалось.
Бейлон перезаряжал арбалет, его руки дрожали.
— Ты! — кричал он. — Ты убил и её! Ты убил моих сестер! Ты... ты разрушил всё!
Он выстрелил снова, но болт пролетел мимо, задев плечо Женушки.
И тогда с неба раздался рёв.
Дракониха — огромная, серебристо-золотая, с глазами, горящими как расплавленное золото, — спикировала с небес. За ней гнался самец — чёрный, как сама ночь, — и его пламя било в воздух, пытаясь достать её.
Самка увернулась, и струя огня, предназначенная дракону, ударила в барда.
Женушка закричал — один раз, коротко, — и его тело охватило пламя. Он дёрнулся, выгнулся, и затих.
Гейль смотрела, как он горит, и что-то внутри неё умирало вместе с ним. Она не кричала. Не плакала. Просто смотрела.
Бейлон стоял на утёсе, и его арбалет выпал из рук. Он смотрел на горящее тело, на драконов, на сестру, лежащую на камнях в луже крови.
— Что... что я наделал... — прошептал он.
Дракониха — та самая, что убила Женушку, — сделала круг над обрывом и улетела прочь, преследуемая самцом. Их тени скользнули по воде и исчезли в лучах заходящего солнца.
Гейль лежала на камнях, и кровь текла из её раны. Она смотрела на горящее тело Женушки, и в её глазах не было слёз.
— Мы... — прошептала она. — Мы похоронили их. Наших детей. Наши сердца. Всё.
Она закрыла глаза.
Бейлон стоял на краю обрыва, и ветер трепал его волосы. Он смотрел на море, на драконов, на тело барда, превращающееся в пепел.
И тогда он закричал — громко, отчаянно, — и его крик эхом разнёсся над водой.
Но никто не услышал его.