Гротвинский эксперимент. Книга 2. Глава 12

ГЛАВА 12
Синеоков почувствовал, как кто-то настойчиво теребит его за плечо, но решил, что по таким мелочам не стоит просыпаться. Во сне он отмахнулся, будто отгонял комара, и попытался снова погрузиться в дремоту. Однако настойчивость не знала границ: на голову плеснули стакан холодной воды. Синеоков вынужденно открыл глаза и с недовольным видом осмотрелся, моргая и стряхивая с ресниц ледяные капли.
Перед ним в полумраке раннего утра стояла Воронина Ольга. Её силуэт казался резким, угловатым — таким он всегда становился, когда что-то шло вразрез с её представлениями о порядке и здравом смысле. В позе читалась твёрдость, а в глазах — тревога, которую она тщетно пыталась спрятать за резкими словами.
Ольга была редким примером того, как человек может не перенять дурных черт от родителя: воспитанная матерью, отличавшейся инфантильностью и неприспособленностью к жизни, она не унаследовала ни её беспомощности, ни привычки перекладывать ответственность. На её становление сильнее всего повлияла Валя Лушина — женщина, обладавшая редким даром сопереживания и умевшая передавать целую гамму чувств одним лишь взглядом: тёплым, внимательным, без осуждения, но и без поблажек. Именно поэтому, встретившись с Ольгой глазами, Синеоков сразу прочёл в них не просто досаду, а искреннюю тревогу: он без предупреждения пропустил их традиционный завтрак втроём, и Ольга, застав его в таком состоянии, восприняла это как дурной знак.
— Что с тобой? Развлекаешься? Как я понимаю, нашёл на вокзале какое-то существо женского пола и опять притащил к себе? — Ольга упёрла руки в бока. Голос её звучал жёстко, но за этой резкостью угадывалось беспокойство. — Что вы тут вытворяли? Посмотри, какой бардак! Рано или поздно что-нибудь подцепишь, от чего ещё лекарств нет! И почему, скажи на милость, здесь так сильно парфюмерией воняет?
Она подошла к окну, резко отдёрнула занавеску и распахнула створку. Холодный утренний воздух ворвался в комнату, разгоняя сладковатый, навязчивый запах духов, оставшийся от постоялицы.
Синеоков сел, потёр лицо ладонями, стирая остатки сна, и огляделся. Комната выглядела так, будто здесь прошла буря: вещи были разбросаны в хаотичном беспорядке, книги валялись на полу, ящики комода зияли пустотой, а стопки бумаг на столе были сдвинуты и брошены кое-как. Всё это выглядело нервозно, торопливо — будто искали что-то важное, не зная точно, где оно может быть. Синеокову подумалось, что случившееся одновременно и неожиданно, и ожидаемо — как июльская гроза: её не звали, но все знали, что она рано или поздно грянет.
— Ничего здесь не происходило, я себя уже давно блюду. И вообще, на Ирине Михайловне жениться собираюсь, так что зря ты обо мне плохо думаешь! У меня вчера жильцы были, я им половину дома сдал, деньги зарабатывал, — проворчал Синеоков, протирая глаза и зевая так широко, что хрустнула челюсть.
— «Блюду» — это самое подходящее слово в этой ситуации, прямо по Фрейду! — фыркнула Ольга, но в её усмешке не было настоящей злости: скорее, она пыталась разрядить напряжение, повисшее в воздухе. — А если это были жильцы, тогда почему какая-то полуголая девка вчера пыталась завести твою машину? — понизив голос, спросила она, будто сама не хотела верить в то, что говорит.
Игорь Дмитриевич метнул испуганный взгляд в окно. Такси стояло на месте — ровно, спокойно, как всегда. Он немного выдохнул.
— А ты про девку откуда знаешь? — спросил он, стараясь говорить ровно, но голос всё равно чуть дрогнул.
— Паша вчера вечером с работы возвращался, увидел её за рулём, остановился, спросил, чем она занимается. А эта бесцеремонная особа даже не сочла нужным ответить полицейскому в форме — просто ушла в дом, будто ничего не слышала. Паша не стал заходить: подумал, испортит тебе «праздник», — покачав головой, произнесла Ольга с оттенком ехидства.
— Лучше бы он зашёл! — вздохнул Синеоков, снова обводя взглядом комнату. Его взгляд зацепился за пожелтевшие листки с отцовскими записями, разбросанные по полу. Они были смяты, кое-где виднелись грязные отпечатки подошв; примерно половина бумаг пропала. Эти листки были для него не столько источником знаний, сколько реликвией: в каждой строчке чувствовалась рука отца, его почерк, его мысли, его мир. Хоть Синеоков давно оцифровал все записи и не боялся потерять их содержание, оригиналы он хранил как нечто незаменимое для памяти. Видеть их помятыми и лишёнными уважения было неприятно до физической тяжести в груди.
Внезапно он вспомнил о переписке с Логиновым и бросил взгляд на монитор. Экран был тёмным, но после включения оказалось, что академик вчера ответил. Письмо стояло непрочитанным, а открыв его, Синеоков понял: текст исчез, осталось лишь упоминание о вложении, которое, согласно данным системы, было скачано и удалено. Значит, гости узнали то, что предназначалось только ему, и теперь он уже никак этого не восстановит. Писать Логинову повторно не имело смысла: академик не любил повторов, считая их признаком небрежности или слабости.
— Так что твои жильцы у тебя искали? — спросила Ольга, оглядывая комнату так, словно пыталась угадать по расположению вещей, что именно было нужно незваным гостям. — Такой бардак устроили — быстро не уберёшься!
Синеоков хотел показать ей значок, который, возможно, и был предметом интереса, и пошарил рукой по дивану, пытаясь нащупать его в складках пледа. Но ничего не нашёл. Сам ли он его уронил, или его забрали? И точно ли искали именно его? Скорее всего, нет: значок лежал на видном месте, его нашли бы сразу. А вот зачем тогда переворачивать ящики, вытряхивать коробки, копаться в бумагах? Это не было похоже на поиск одного предмета — скорее на попытку найти что-то большее или убедиться, что ничего нет.
Обуреваемый любопытством, Синеоков подошёл к рабочему столу и снова открыл файл с письмом Логинова, будто надеялся, что содержимое каким-то чудом восстановится. Но файл оставался пустым, а система настойчиво подтверждала: вложение скачано и удалено. В груди шевельнулось неприятное чувство, похожее на предательство: кто-то влез в его переписку, узнал то, что должно было остаться тайной, и теперь эта тайна стала чужой.
— Ты что, с академиком вчера переписывался? — раздался за спиной изумлённый голос Ольги. В нём не было осуждения — только удивление, смешанное с тревогой.
— Пытался кое-что узнать, — ответил Синеоков, смущённо опустив глаза. Ему было неловко: он словно нарушил негласное табу, хотя никаких устных договорённостей о недопустимости переписки с Логиновым ни с Ольгой, ни с Лушиным у него не было. Просто существовало некое подразумеваемое правило, основанное на общем недоверии к академику, на воспоминаниях о его странных экспериментах и способности втягивать людей в свои идеи. Этим правилом Синеоков вчера и пренебрег. Друзья знали, что в прошлом Логинов рецензировал его статьи, давал советы и порой жёстко критиковал — но делал это честно.
Ольга внимательно смотрела на него, пытаясь понять, почему обычно откровенный Игорь сейчас что-то недоговаривает. В её взгляде не было упрёка — лишь желание разобраться и, если получится, помочь. Но Синеоков чувствовал себя скверно: голова гудела, во рту стоял неприятный привкус, а мысли путались. Он решил отложить длинные объяснения до тех пор, пока не сможет говорить связно.
Поняв его состояние, Ольга не стала давить. Она чуть смягчила голос и сказала:
— Хорошо, оставим пока. Пойдём завтракать, а то Лушин сейчас там будет нервничать да переживать, что мы не идём.
— Пойдём! — тяжело вздохнув, согласился Синеоков. Он подумал, что обдумает случившееся позже, когда еда немного приведёт организм в чувство, а голова прояснится. Сейчас ему хотелось просто выйти из этой комнаты, оставить позади разбросанные бумаги, запах чужих духов и тягостное ощущение, что кто-то бесцеремонно вторгся в его жизнь, перетасовал все карты и ушёл, оставив его одного собирать осколки.
В соседнем доме Синеоков плюхнулся в плетёное кресло на веранде — оно отозвалось усталым скрипом, будто само было не готово к новому дню. Игорь Дмитриевич ссутулился, уронил руки между колен и уставился на дорожку, уходящую в сад. В этот ранний час майское утро ещё хранило ночную прохладу: воздух был прозрачным, напоённым запахом влажной листвы и едва уловимым, тонким ароматом сирени, который доносился откуда-то из глубины участка. На перилах веранды дрожали капли росы, и первые лучи солнца, пробиваясь сквозь листву, рассыпались по доскам золотыми искрами. В саду уже вовсю хозяйничали птицы: их щебет то сливался в общий радостный хор, то распадался на отдельные звонкие трели, будто они соревновались, кто громче возвестит о начале дня. Но Синеокову эта красота отчего-то казалась сегодня неуместной.
Ольга поставила тарелки на стол, аккуратно разложила столовые приборы — вилки, ложки, ножи — и позвала мужа. Её движения были привычными, почти механическими, но в них угадывалась напряжённая забота: она то и дело поглядывала на пустое место, где должен был появиться Лушин, хмурилась, замечая, как Синеоков весь съёжился, будто стал меньше ростом, чем обычно. Для Ольги завтрак был не просто приёмом пищи, а маленьким ежедневным обрядом, который должен был скреплять их троих. И когда этот обряд нарушался, ей становилось не по себе — словно из дома уходила не просто бодрость, а сама надежда на хороший день. Она задержала дыхание, прислушиваясь к шагам в коридоре, и, когда дверь спальни наконец приоткрылась, на мгновение замерла, пытаясь по первым секундам понять, как муж себя чувствует.
Лушин вышел из спальни с бледным лицом. Он был чисто выбрит, в отутюженной рубашке, готовый к службе, но выглядел больным, будто его тело не поспевало за собранностью разума. Под глазами залегли глубокие тени, а шаг был чуть менее уверенным, чем всегда. Ольга скользнула по нему взглядом, и внутри у неё всё сжалось: она сразу заметила эту неестественную бледность, эту лёгкую неуверенность в движениях, которую он пытался скрыть. Ей захотелось броситься к нему, обнять, сказать: «Не ходи сегодня никуда, останься дома», — но она знала, что он не согласится. Он никогда не соглашался.
Он поздоровался с Синеоковым сдержанным кивком, в котором читалось: «Прости, что я сейчас не тот, кем должен быть», — и уселся в такое же плетёное кресло. Включил телевизор, настроил областной канал с новостями. Голос диктора, ровный и спокойный, привычно заполнил паузу, но сегодня он казался Лушину слишком громким, режущим слух, как скрип мела по доске. Каждый звук отдавался в висках, и он невольно морщился, стараясь не выдать, насколько ему плохо.
Ольга принялась раскладывать по тарелкам овсяную кашу с яичницей. Аромат был тёплым, домашним, с лёгкой ноткой сливочного масла и пряного перца — она специально добавила чуть больше специй, чтобы придать еде бодрости, которой, как ей казалось, не хватало мужчинам. Пар поднимался над тарелками, клубился тонкими струйками, и на мгновение Ольге захотелось просто сесть рядом, положить голову на плечо Лушина и сказать: «Всё будет хорошо». Но она знала, что сейчас эти слова прозвучат фальшиво.
Каждое утро за завтраком Лушин и Синеоков играли в шахматы: делали по одному ходу на планшете, а затем отключали его до следующего утра. Это была их традиция, помогавшая чувствовать, что мир остаётся предсказуемым, даже если всё вокруг рушится. И теперь Синеоков, глядя на небольшой светящийся экран, думал над эндшпилем, механически помешивая кашу в тарелке. Ложка чертила круги, размазывая густую массу, но есть он не мог. Что-то мешало, сдавливало горло, будто невидимая рука сжимала его, не давая сделать даже крошечный глоток. Он не мог понять, отчего так тревожно: то ли из-за пропавших бумаг и удалённого письма, то ли от чувства, что упустил что-то важное, то ли просто от тяжести вчерашнего дня, которая никак не хотела отпускать. В груди ворочалось неприятное, колючее чувство, похожее на вину, хотя он не знал, за что именно должен себя винить.
Не ел завтрак и Лушин. Он смотрел на свою тарелку, на золотистый желток, который должен был быть аппетитным, но казался ему сейчас безжизненным, почти отталкивающим. Боль пульсировала в затылке, отдаваясь в виски, и каждый поворот головы отзывался новым приступом.
— Да что с вами, мои дорогие мужчины? Вы сегодня сами на себя не похожи! Кушайте, а то остывает! — воскликнула Ольга с неудовольствием, но в её голосе было больше тревоги, чем раздражения. Ей было неприятно, что Лушин и Синеоков не отдают должное её стряпне, но ещё больше её пугало то, что они оба выглядели так, будто несли на плечах груз, который не должны были нести. Она стояла между ними, слегка наклонившись вперёд, с полотенцем в руках, и в её глазах читалась мольба: «Пожалуйста, скажите, что всё хорошо».
— Прости, любимая! — сказал Лушин, через силу улыбнувшись жене. Улыбка вышла кривой, натянутой, и от этого Ольге стало ещё тревожнее. — Голова болит так, что ничего не хочется!
Он не рассказал Ольге, что вчера ему достался сильнейший удар по макушке, от которого даже каска раскололась. Он помнил тот момент с пугающей ясностью: резкий удар, треск пластика, мгновенная вспышка боли, которая на секунду лишила его зрения. Тогда он подумал, что справится, что не нужно поднимать панику. Лушин терпеть не мог всю эту «медицинскую канитель» — очереди, белые халаты, бесконечные вопросы, на которые не хотелось отвечать. Он не хотел, чтобы Ольга поехала с ним в травмпункт, делала рентген, уговаривала остаться в стационаре хотя бы на сутки. Но теперь, сидя на веранде и чувствуя, как боль бушует в голове, он жалел, что пренебрег медицинской помощью. Впереди ждал длинный рабочий день, а он хотел провести его в работоспособном состоянии, а не как человек, который держится на одной воле.
— Хочешь, я тебе таблетку дам? — спросила Ольга у мужа, и в этом вопросе было столько заботы, столько желания помочь, что у Лушина на мгновение сжалось сердце. Он кивнул, соглашаясь.
Ольга порылась в висящей на стене аптечке, выдвинула ящички, перебрала блистеры и коробочки, но нужного лекарства не нашла. Она нахмурилась, прикусила нижнюю губу — так она всегда делала, когда что-то не складывалось, — и тихо пробормотала:
— Странно… Я вроде клала её сюда.
— Похоже, в гостиной надо посмотреть! — сказала она чуть громче, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, и ушла в глубину дома, оставив мужчин наедине с их тишиной.
Синеоков проводил её взглядом, а потом снова уставился на шахматный экран. Эндшпиль казался ему теперь не частью шахматной партии, а метафорой: фигуры застыли в напряжённых позициях, ни одна сторона не могла сделать решающий ход, и время будто замерло. Он чувствовал себя одной из этих фигур — запертой, обречённой на ожидание, пока кто-то другой не сделает ход, который изменит всё. И в этот момент он вдруг осознал, что его тревога — не только из-за бумаг и письма. Она была глубже, как страх перед надвигающейся бурей, которую пока не видно, но уже слышно в шуме ветра.