Дружба народов и другие неприятности

Воскресенье — радостный день
Пусть исчезнет ссор наших тень
Эй-эй-эй, ты выйди скоре-е-ей…

С утра у папаньки, которого я решила навестить, пока трезвый, крутилась на проигрывателе «Аккорд» скрипучая пластинка. А ведь и правда, день воскресный, солнечный, в разгаре бабье лето-летушко.

Видишь, солнце тонет в цветах
Хмель весенний бродит в сердцах
Эй-эй-эй, ты выйди скоре-е-ей…

На этой высокой ноте вышел в прихожую папаня в резиновых перчатках и со скальпелем в руке. Он пребывал в хорошем настроении, ибо варил очередную голову из своего морга, чтобы сделать потом из черепа винтажное бра или торшер. Спрос опережает предложение, так что мой гуманный предок не бедствует.

Запах в квартире, общем коридоре и окрестностях стоял головокружительный. Соседи давно заткнулись, считая отца большим поклонником холодца.

Взглянув на чёрную от копоти пузатую кастрюлю на плите, я вспомнила о жирном пингвине-банкире в чёрном фраке, муже Ренатки Туточкиной. А ведь у меня где-то завалялось его приглашение на презентацию гламурного журнала «Русский взглядъ».

Пингвин меня уже не интересовал, потому что Рени, получив от него в подарок шубу из серебристо-серой шиншиллы, пришла в себя и простила мужу вкупе с его израильской роднёй оскорбление её бобруйской родины (1). Но ведь на такие презентации обычно ходят косяками жирные рыбы ценных пород, то бишь потенциальные женихи, прикинула я.

На банкете после презентации во время наших с Ренаткой приветственных чмоков к пингвину подошёл суетливый мужчинка среднебальзаковских лет с крашеной бородкой, бегающими глазами и тарталеткой в руке. Галстук был заляпан, за версту несло осетриной горячего копчения. Я дёрнула Рени:

— А это что за мелкота?
— Ну не такая уж и мелочь, Зиночка. Всё ж депутат Госдуры от Либерально-коммунистической партии.
— Женат?
— Разведён раз пять.
— О, какое совпадение судеб! Нам будет что обсудить. Шепни своему банкиру, чтоб меня представил, оки?

Через минуту мы со Святославом Виссарионовичем уже обсуждали проблемы мировой политики. Поток проклятий гейропе, англичанке, которая гадит, и вашингтонскому обкому тёк плавно и заученно. Я слушала, благосклонно кивая.

— Вот вы, Зинаида… простите, как по батюшке?
— Можно просто Зиночка. Я девушка демократичная, хотя и не без монархических наклонностей.
— Замечательно! — оживился депутат. — Вот вы, Зиночка, женщина образованная, красивая, судя по всему, нравственно здоровая. Как относитесь к европейским ценностям?
— Отрицательно, Святослав Виссарионович. Особенно к их банковской тайне. Нашим людям там счета блокируют, а ведь деньги, как известно, национальности не имеют.
Депутат просиял.
— Золотые слова! А к однополым бракам?
— Смотря по имущественному положению вступающих, — осторожно ответила я.

Он поперхнулся осетриной.

— Шучу, шучу! — поспешила я похлопать его по спине. — Разумеется, исключительно отрицательно. Семья — основа государства. Особенно если государство обеспечивает семье достойное содержание.
— Браво! — воскликнул он, схватив меня за руку. — Вот именно таких женщин нам и не хватает!

Я хотела было уточнить, где именно не хватает: в парламенте, спальне или ведомости на получение материальной помощи, — но решила не форсировать события.

Святослав Виссарионович оказался представителем удивительной политической породы: либеральным коммунистом православно-монархического направления. В одном отдельно взятом депутатском организме мирно уживались Ленин, Николай Второй, Иосиф Джугашвили и Московская патриархия. Причём каждый отвечал за свой участок работы. Ленин — за социальную справедливость, Николай — за народность, Сталин — за дисциплину, а патриархия — за отпущение грехов, возникающих при реализации первых трёх пунктов.

— России необходима твёрдая мужская рука! — провозгласил он, потрясая тарталеткой.

В этот момент я заметила, что ногти у него покрыты бесцветным лаком, кутикулы обработаны безупречно, а из-под манжеты выглядывает тоненький золотой браслетик.

— И желательно рука ухоженная, — добавила я.

Он посмотрел на свои пальцы с неожиданной нежностью.

— Вы тонко чувствуете, Зиночка.

Но мало ли какие у депутатов профессиональные заболевания. У одного — мания величия, у другого — неприкосновенность, у третьего — французский маникюр.

К концу вечера Святослав Виссарионович попросил мой телефон, поцеловал ручку и сообщил, что видит во мне редкое сочетание женственности, интеллекта и гражданской позиции. Последнее мне особенно польстило. Гражданскую позицию я до сих пор занимала преимущественно горизонтальную, да и то исключительно по моему — читай: взаимному — согласию.

Через три дня депутат пригласил меня на обед в ресторан, куда простым смертным вход был заказан, а непростым — оплачен из представительских расходов. Святослав Виссарионович встретил меня с букетом белых роз и каким-то особенно торжественным выражением лица.

— Зиночка, я много думал о нашей встрече.

«Вот и славно, — подумала я. — Значит, извилины ещё работают».

— Вы произвели на меня неизгладимое впечатление. Я давно ищу человека, которому мог бы доверять.

— А ваша супруга?

Он помрачнел.

— Супруга — это святое.
— Стало быть, доверять ей нельзя?
— Вы необыкновенно проницательны!

Выяснилось, что после пяти разводов депутат снова женился. Нынешняя супруга, Виолетта Аркадьевна, в прошлом была телеведущей, в настоящем — председательницей фонда «Русская мать», а в будущем рассчитывала стать сенаторшей.

Проживали они в разных домах, встречались на официальных мероприятиях и ежегодно демонстрировали народу супружескую верность в телевизионной программе «Семья — оплот Отечества».

— Мы с Виолеттой Аркадьевной единомышленники, — пояснил депутат.
— В каком смысле?
— У нас полное совпадение взглядов на институт брака.
— То есть оба предпочитаете наблюдать за ним со стороны?

Он посмотрел на меня с уважением.

— Именно!

После десерта, представлявшего собой нечто французское, воздушное и совершенно бездуховное, Святослав Виссарионович перешёл к делу.

— Зиночка, я хочу предложить вам стать моей официальной помощницей.
— По каким вопросам?
— По самым широким. Общественные связи, культура, международное сотрудничество, сопровождение на мероприятиях.
— Цена вопроса?

Он назвал сумму.

— Святослав Виссарионович, за такие деньги я даже на панель не выйду. Не из гордости, а потому что такси дороже обойдётся.

— Но ведь это государственная служба!
— Тем более, мой сокол. Государство у нас богатое, а я девушка бедная, многократно обманутая в лучших чувствах и брачных контрактах. Надо восстанавливать социальную справедливость.
— Плюс премии, — поспешил добавить он. — Представительские расходы, командировочные. Служебный транспорт. Доступ на закрытые мероприятия.

Вот это уже напоминало государственную заботу о женщине.

— И ещё, Зиночка… Мне необходимо, чтобы рядом со мной постоянно находилась красивая, умная, достойная девушка. Вы понимаете?

Я понимала. Депутату требовалась пресс-секретарша, пикантно имитирующая любовницу, в народе называемая «бородой».

— Святослав Виссарионович, — сказала я проникновенно, — служение Отечеству всегда было моей заветной мечтой. Особенно при наличии служебного автомобиля.
Мы ударили по рукам. Так я поступила на государственную службу.

***

Первые недели прошли в непрерывном духовно-нравственном подъёме. Мы посещали конференции по укреплению традиционной семьи, круглые столы по борьбе с растлением молодёжи, молебны за отечественного производителя и благотворительные ужины в поддержку малоимущих олигархов.

Святослав Виссарионович выступал с трибун, обличал Запад, требовал нравственного очищения общества и регулярно призывал вернуть в школы уроки целомудрия.

Я сидела в первом ряду, скрестив ноги, и изображала целомудрие с таким успехом, что фотографы ведущих патриотических изданий начали узнавать меня в лицо.
Вскоре мои снимки появились рядом с депутатскими интервью под заголовками «Молодость выбирает традиции» и «Красота на службе Отечества».

Ренатка Туточкина, увидев фотографию в журнале «Русский взглядъ», позвонила немедленно.

— Зинка, ты что, в политику подалась?
— А что делать, Рени? В нашем нелёгком бизнесе после определённого возраста тебя списывают, а в политике, наоборот, только начинают ценить.
— Он к тебе пристаёт?
— Ни разу.
— Импотент?
— Не исключено, что идейный.
— Тогда зачем ты ему?
— Для укрепления института семьи.
— Чьей?
— Пока не установлено.

Подозрения мои окончательно оформились на благотворительном вечере фонда «За нравственную чистоту русского мужчины».

Там Святослав Виссарионович познакомил меня со своим давним другом. Артур Эдуардович оказался рослым красавцем лет тридцати пяти, с атлетическими плечами, безупречной причёской и лицом, которое явно не манкировало дорогими косметическими салонами. По официальной версии он руководил Центром патриотического мужского воспитания «Богатырь».

— Артурчик! — вырвалось у депутата.

И тут же, спохватившись:

— Артур Эдуардович, рад приветствовать вас на нашем мероприятии!
Артурчик улыбнулся.
— Славочка, ты опять забыл принять таблетки от давления?
— Я же просил! — зашипел депутат, покосившись на меня.
— Ах да. Простите. Святослав Виссарионович.

Весь вечер они держались друг от друга на почтительном расстоянии, но стоило одному отвернуться, как другой провожал его таким взглядом, каким Ренатка смотрела на новую коллекцию бриллиантов.

Когда же Артур Эдуардович поправил депутату галстук, тот покраснел до корней крашеной бороды. Тут мне всё стало ясно.

Впрочем, окончательное подтверждение последовало спустя неделю, когда я случайно вошла в депутатский кабинет без стука.

Святослав Виссарионович сидел за письменным столом и разговаривал по видеосвязи.

— Котик, ну не сердись, — ворковал он голосом, совершенно не соответствующим его выступлениям о воинской доблести. — Ну какой ещё инструктор? Я же объяснял, это политическая необходимость! Ты у меня один-единственный богатырь…

Увидев меня, он подпрыгнул, как грешник на Страшном суде.

— Зиночка!
— Простите, Святослав Виссарионович. Не знала, что у вас заседание комитета.

Он судорожно захлопнул ноутбук.

— Это… консультация по вопросам молодёжной политики.
— Разумеется. Очень важное направление. Особенно физическое воспитание.

Мы некоторое время смотрели друг на друга. Потом он тяжело вздохнул.

— Зиночка, вы ведь женщина современная…
— В разумных пределах.
— И умеете хранить тайны?
— Государственные — за государственный счёт. Личные — по договорённости.

Депутат посмотрел на меня с такой благодарностью, будто я только что даровала ему парламентскую амнистию. С этого дня мы стали почти друзьями.

Спустя месяц Святослав Виссарионович вызвал меня к себе с утра пораньше.

— Зиночка, у меня для вас историческое предложение!
— Надеюсь, не руки и сердца? Я уже дважды была замужем за историческими личностями, и оба раза история закончилась разделом имущества.
— Что вы! Речь о международной миссии.

Он торжественно выдержал паузу.

— Мы едем в Корейскую Народно-Демократическую Республику!

Я поперхнулась кофе.

— Святослав Виссарионович, а нельзя ли для начала в Италию? Там тоже когда-то был фашизм, зато теперь хорошие магазины.

Он укоризненно покачал головой.

— Зиночка! КНДР — форпост сопротивления западному империализму. Страна, сохранившая верность социалистическим идеалам!
— А шопинг?
— Там нет западного потребительского разложения.
— То есть шопинга тоже нет?
— Зато есть духовность!

Я уже заметила, что духовность в представлении Святослава Виссарионовича всегда начиналась там, где заканчивалась возможность расплатиться банковской картой.

— И зачем мы туда едем?
— Укреплять межпарламентские связи. Обмениваться опытом. Изучать достижения народной демократии. Возможно, подпишем меморандум о сотрудничестве в сфере традиционных семейных ценностей… И да, — продолжил депутат, понизив голос, — мне необходимо ваше присутствие. В делегации будут журналисты. Представители партийного руководства. Вы должны находиться рядом со мной на всех официальных мероприятиях.
— В качестве кого?
— Моей помощницы.
— А Виолетта Аркадьевна?
— У неё форум православных матерей в Дубае.
— Как символично.

Он взял меня за руку.

— Зиночка, я рассчитываю на вас.
— А как же Артурчик?

Святослав Виссарионович испуганно оглянулся на дверь.

— Артур Эдуардович поедет в составе делегации как эксперт по вопросам физической культуры и патриотического воспитания.

Подготовка к поездке оказалась сложнее, чем к моему первому замужеству, хотя в обоих случаях меня настоятельно просили не задавать лишних вопросов.

В голову всё время лезли цитаты из журналов «Корея» и «Корея сегодня», которые мы ещё в школе запоем читали, ржали и повторяли: «Буйно колосится рис под лучами тезисов по аграрному вопросу», «Мангендэ — деревня, где родился родной вождь, вынашивая замысел о революции», «Благодаря империалистической политике Пак Чжон Хи в Южной Корее уже три года не было дождей» и так далее. Эх, захотелось вспомнить детство и окунуться в чучхе по самое Мангендэ.

Я засела за матчасть: Ким Ир Сен — Великий вождь, Ким Чен Ир — Великий или Любимый руководитель, а Ким Чен Ын — Уважаемый товарищ или Уважаемый Генеральный секретарь.

В аппарате депутата мне выдали инструкцию по поведению в КНДР. Запрещалось самостоятельно покидать гостиницу, фотографировать военных, снимать определённые объекты, критиковать руководство страны, обсуждать политическую систему и проявлять неуважение к государственным символам.

— А что разрешается? — спросила я.
— Восхищаться, — ответил помощник депутата по протоколу.

Ренатка, узнав о моём предстоящем путешествии, пришла в ужас.

— Зинка! Ты с ума сошла? Там же интернета нет!
— Ничего, переживу.
— А «Инстаграм»?
— Переживу с трудом.
— А если тебя там оставят?
— Зачем?
— Ну мало ли! Вдруг понравишься какому-нибудь генералу!
— Рени, я еду не замуж, а с парламентской делегацией.
— Так это ещё хуже! С мужем хоть развестись можно.

Перед отъездом я заехала к папаньке. Он как раз занимался художественной обработкой очередного черепа, намереваясь превратить его в настольный светильник в стиле позднего барокко.

— Пап, я в Северную Корею лечу.
— Зачем? — спросил он, не отрываясь от работы.
— По государственной линии.
— Понятно. А сувенир привезёшь?
— Какой?
— Череп ихнего вождя.
— Папа, это стрёмно!

Он задумчиво посмотрел на свою заготовку.

— Хотя вообще, доча, в государстве главное — правильно организовать культ личности. Вот у меня, к примеру, каждый клиент после смерти становится произведением искусства. И никаких жалоб.

Возразить было нечего.

***

Летели мы с пересадкой во Владике, где наша делегация собралась в полном составе.
Святослав Виссарионович преобразился до неузнаваемости. Он был облачён в тёмно-синий костюм, на лацкане которого красовался депутатский значок. От него за версту разило дорогим парфюмом, на лице вольготно лежал профессионально нанесённый тональный крем, бородёнка филигранно выстрижена — будто реклама с витрины дорогого барбер-шопа. В руках он держал пухлую папку с тезисами выступлений.

Артур Эдуардович появился в дорогом спортивном костюме и с лицом человека, которому обещали романтическое путешествие, а вместо этого отправили на перевоспитание в суровый трудовой коллектив.

Кроме нас, летели ещё два депутата, чиновник из аппарата, переводчик Петя, оператор государственного телеканала и некий молчаливый мужчина, которого представили просто Виктором Петровичем. Виктор Петрович не имел ни должности, ни багажа, ни выражения лица. Я сразу поняла, что он самый важный человек в делегации.

— Зиночка, — прошептал Святослав Виссарионович, — прошу вас, в поездке никаких двусмысленных шуток.
— А односмысленные можно?
— Тоже нежелательно.

На борту северокорейского самолёта нас встретили стюардессы в строгой форме. Приятно было окунуться в винтажную атмосферу с пепельницами в подлокотниках каждого засаленного кресла. Я посмотрела в иллюминатор. Внизу проплывало море, отделявшее нас от страны, где, по словам Святослава Виссарионовича, народ был счастлив, поскольку не знал соблазнов западной цивилизации.

«Интересно, — подумала я, — если людям не показывать шоколадные конфеты, станут ли они счастливее от варёной морковки?» Впрочем, философствовать было рано. Впереди нас ждал Пхеньян.

Аэропорт встретил блеском полов, торжественной тишиной и портретами государственных руководителей.

У трапа нас приветствовал товарищ Пак Хён У — представитель принимающей стороны, невысокий мужчина с безупречным пробором, бритыми висками и лицом, на котором можно было проводить заседания политбюро.

— Добро пожаловать в Корейскую Народно-Демократическую Республику! — торжественно произнёс он на приличном русском языке.

В автобусе товарищ Пак рассказал нам о великих достижениях страны, её героическом народе, мудром руководстве и непрерывном росте благосостояния трудящихся.
За окном тянулись широкие проспекты, монументальные здания и редкие прохожие.
Святослав Виссарионович восторженно прижимался к стеклу.

— Посмотрите, Зиночка! Ни одной рекламы! И никаких пробок! Какая чистота!
— Видимо, им даже мусорить нечем.

Депутат нахмурился.

— Зиночка, вы опять начинаете.
— Что вы! Я восхищаюсь. В рамках утверждённой программы.

Товарищ Пак, сидевший впереди, обернулся.

— Вам нравится наша столица?
— Необыкновенно! — ответила я. — Особенно отсутствие рекламных щитов. Наконец-то можно любоваться архитектурой, не зная, у кого сегодня скидка на имплантацию зубов.

Товарищ Пак просиял.

— Вы очень правильно понимаете преимущества нашей системы!

Вечером в гостинице нас ожидал торжественный ужин. Я надела костюмчик цвета блиндажного хаки. Юбочка целомудренно прикрывала верхнюю треть бёдер, зато декольте открывало широкие перспективы международного сотрудничества. На ногах — красные ботфорты, моя дань русским народным традициям. В общем, выглядела я как Родина накануне приватизации.

На столах стояли многочисленные тарелочки с блюдами. Я идентифицировала кимчи, а происхождение остальных предпочла не уточнять. Женьшеневая настойка и рисовое вино приподняли настроение. Святослав Виссарионович произнёс тост за нерушимую дружбу народов, товарищ Пак — за дальнейшее укрепление сотрудничества, а один из депутатов, изрядно разогревшись настойкой, предложил выпить за окончательную победу социализма во всём мире.

— А можно сначала победить официанта? — шепнула я Артурчику. — Уже двадцать минут прошу минеральную воду.

Артурчик прыснул. Святослав Виссарионович метнул в нашу сторону строгий взгляд.

После ужина выяснилось, что наши номера расположены на одном этаже. Мой — между номером депутата и комнатой Артурчика.

— Как удобно, — сказала я. — Настоящий семейный треугольник.
— Зиночка! — взмолился Святослав Виссарионович.
— Не волнуйтесь. Геометрия — наука точная, но политически нейтральная.

Перед сном я включила телевизор. Сначала хор девочек в военной форме, судя по скорбным лицам, пел надрывно-патриотическую песню. Потом тётка в национальном костюме вела, очевидно, местное пропагандон-шоу. С глазами, полными ненависти, она выкрикивала некие лозунги на фоне марширующих солдат и межконтинентальной баллистической ракеты «Хвасон».

В полночь в мою дверь осторожно постучали. На пороге стоял депутат в халате.

— Зиночка, можно вас на минутку?
— Святослав Виссарионович, вы рискуете моей репутацией.
— Ради бога, не шутите! У нас чрезвычайная ситуация.
— Что случилось? Опять ГКЧП? Дефолт? Председателя комитета по борьбе с коррупцией поймали на взятке? Слили в сеть видео, где Виолетта Аркадьевна с голыми мужиками в дубайском хамаме?
— Хуже.

Он понизил голос до шёпота.

— Артур обиделся.
— На кого?
— На меня! Ему показалось, что я слишком любезно разговаривал с переводчиком.

Я посмотрела на часы.

— Святослав Виссарионович, вы притащились ко мне в полночь, в Северной Корее, чтобы я помирила вас с вашим экспертом по физкультуре?
— Вы же моя помощница!
— В должностной инструкции про семейную психотерапию ничего не сказано.
— Зиночка, умоляю!

Я тяжело вздохнула.

— Хорошо. Но завтра вы подпишете мне заявление на материальную помощь.
— Конечно!
— И повысите командировочные.
— Разумеется!

И тут в коридоре послышались шаги. Святослав Виссарионович мгновенно нырнул ко мне в номер.

Мимо двери медленно прошёл Виктор Петрович.
Я успела заметить, что он был в том же костюме, что и утром, и всё с тем же выражением лица.

— Кто там? — прошептал депутат.
— Совесть государства, — ответила я. — Проверяет, все ли на месте.

Святослав Виссарионович побледнел.

В этот момент зазвонил телефон.

— Товарищ Зинаида? — раздался вежливый голос товарища Пака. — Простите за поздний звонок. Завтра утром у нас небольшое изменение программы. В связи с большим интересом к вашей делегации вас приглашают выступить на встрече с представительницами Союза социалистических женщин Кореи.

— Меня?!
— Да. Нам сообщили, что вы являетесь видным российским специалистом по традиционным семейным ценностям.

Я медленно повернулась к депутату. Тот виновато улыбнулся.
— Святослав Виссарионович, — сказала я, прикрыв трубку ладонью, — что вы им обо мне наговорили?
— Только самое хорошее!
— Например?
— Что вы выдающийся общественный деятель, защитница нравственности, специалист по вопросам материнства и семейного воспитания…
— У меня даже детей нет!
— Тем более! У вас независимый взгляд на проблему.

— Замечательно, товарищ Пак! — сказала я в трубку. — Как раз имею богатейший опыт семейного воспитания. Особенно чужих мужей.

Я посмотрела на Святослава Виссарионовича, прятавшегося в моём номере от собственного любовника, на дверь, за которой бродила государственная бдительность, и на гостиничный телефон, соединявший меня с победившим социализмом.

— Ну что, голубчик, — сказала я, — завтра буду учить кореянок семейному счастью. А ты пока сходи к своему Артурчику и потренируйся в традиционных ценностях. А переводчика я беру на себя.

****

Назавтра представительниц Союза социалистических женщин мне подвезли в отель в указанное время. Порадовало, что доставка была своевременной, а не как у Озона.
Когда я вошла в местный конференц-зал, все встали. Два десятка коротко стриженых голов с одинаковыми улыбками на одинаковых лицах. Ноль косметики. Ноль бижутерии. Разодеты тётки были цветисто, но однообразно: светлый топ до груди с обязательной лентой вокруг шеи с бантом, ниже тёмная или красная юбка до пят в цвет ленты. Всё было пошито так, чтобы талия не просматривалась. На грудях обязательный значок с двумя вождями на красном фоне.

Вспомнив родные сарафаны, я прикинула, что в традиционных ценностях мы схожи как родные сёстры, и сходу начала восхищённо обсуждать их наряды, стараясь не морщиться от прикосновений дешёвого китайского полиэстера. Переводчица в кителе и юбке цвета хаки с натянутой улыбкой едва поспевала.

А я была одета простенько: топик с низким декольте, распахивавшим настежь русскую душу, чёрная кожаная мини-юбка и красные ботфорты. На шее коралловые бусы, в тон им серьги.

Под портретами двух великих вождей я чувствовала себя миссионеркой среди аборигенов и была готова в моменте начать борьбу за эмансипацию этих несчастных тёток. На моё счастье Виктор Петрович в этот день сопровождал депутатов в Верховное народное собрание.

Когда они дисциплинированно, как по команде, сели и сомкнули ноги, я увидала позади них четырёх одинаковых мужчин в одинаковых чёрных костюмах и белых сорочках. Смотрящие, мать их…

— Мужчины! — обратилась я к ним, повысив голос. — А вы тоже члены Союза социалистических женщин?

Переводчица долго икала, пока не выдавила из себя несколько корейских слов. Потом повернулась ко мне:

— Это охрана.
— Боже, в этой процветающей стране кто-то смеет угрожать женщинам, что их надо охранять даже в отеле для иностранцев?! — Я надувала пафоса в паруса. — А может, к ним здесь пристают наглые янки со своими марионетками, чтобы сексуально эксплуатировать честь и совесть страны чучхе?!

Переводчица убежала за спины тёток советоваться со смотрящими.

Воспользовавшись паузой, я вышла из-за стола, потому что понимала, что всех интересуют мои ботфорты. Прошлась походкой Анфисы из фильма «Девчата», от бедра. Тётки тут же целеустремлённо уставились. Их взгляды как один бегали вертикально: с сапожек на декольте и обратно. Они молча переглядывались окуклившимися глазами. Только одна, крайняя слева, опустила глаза и беззвучно смеялась.

Вернулась переводчица и заявила:

— А сейчас товарищ Ли Су Ён расскажет об упорном труде членов Союза социалистических женщин Кореи в деле воспитания молодого поколения строителей чучхе.

Поднялась самая пожилая и с грозным видом начала речь в духе вечерней телеведущей. Переводчица старательно шептала что-то мне в ухо, но я не слушала. С ужасом листала журналы местной моды, а когда поймала взгляд той, крайней слева, то подмигнула ей.

После содержательного доклада главной социалистической женщины Кореи был перерыв на обед. В туалете, куда я помчалась курить, наткнулась на ту самую, с человеческой улыбкой. И о, чудо! Она знала русский, училась в Москве. Поговорили о погоде и природе. Потом, оглядываясь на дверь, она сказала:

— Говорите всё, что хотите, лучше правду. Переводчица всё равно выучила наизусть текст якобы вашей речи, который нам и зачитает.

Я расхохоталась, потом сняла серёжки и сунула ей в ладошку.

— Держись, подруга. И на вашей улице будет праздник, — подмигнула на прощанье.

На обеде я устроила дегустацию корейских алкогольных напитков и неслабо приняла на грудь.

Во второй части марлезонской встречи женской солидарности был мой доклад. Я расхаживала вдоль стола, то опираясь, то запрыгивая на него, скрещивала ноги в завлекательных позах, теребила коралловые бусы и вещала.

Сначала рассказала о моей борьбе с насилием и несправедливостью в советских детсадах, школах и пионерлагерях (2). Песенка «Взвейтесь кострами, синие ночи…» в моём исполнении сопровождалась прихлопываниями публики в такт.

Затем я прошлась по бывшим мужьям, особенно по козлу, из-за которого присела на пару лет. Не забыла и про инструктора на лифтостроительном заводе, которого мы с подругами наказали по-пролетарски (3). Тётки смотрели поверх меня, то есть на портреты вождей, и бурно аплодировали. А я косилась влево, подмигивала и едва сдерживала гомерический хохот.

— Дорогие мои товарищи кореянки! — понизила я в кульминации голос, проникновенно оглядывая зал. — Женщина должна быть свободной! Свободной от эксплуатации, от мужского произвола и особенно от совместно нажитого имущества, если оно записано исключительно на мужа.

Переводчица бодро затараторила. Тётки дружно закивали.

— Я сама не раз вступала в брак, — продолжала я, — и всегда выходила из него с твёрдым убеждением, что частная собственность должна быть общественной. То есть моей.

Переводчица на секунду сбилась, но тут же уверенно продолжила. Тётки зааплодировали.

— Особенно хочу предостеречь вас от нефтяных олигархов. Эти паразиты умеют эксплуатировать не только недра, но и женскую доверчивость! (4)
Тут аплодисменты перешли в овацию.

Потом вспомнила бубнистанского пашу-многожёнца:

— Нет дискриминации женщин! Ответим на произвол узурпаторов и примитивных самцов многомужеством! (5)

И снова я сорвала аплодисменты.

Наконец рассказала о пупсике Мишане и трагедии всей моей жизни, пустив скупую слезу (6). Под прощальную песню «Зачем вы, девочки, красивых любите…» тётки с мокрыми глазами уже синхронно раскачивались в креслах и пытались подвывать. Клянусь, я б им и «Калинку» сплясала не хуже Захаровой, но остановил дефицит баяна и хорошеньких баянистов.

Провожали меня стоя, под бурные овации.

***

Весь следующий день нашу делегацию возили по Пхеньяну. Местный гид без умолку говорил о трудовом подвиге народа под руководством уважаемого Генерального секретаря товарища Ким Чен Ына. Иногда всех высаживали у очередного памятника вождям и гнали возлагать цветы. Тогда Святослав Виссарионович с Артурчиком хватали корзину с розами и несли к монументу. Там депутат со скорбным лицом натренированной рукой расправлял ленточки и кланялся. Я в это время задирала голову и, вспоминая папанькин заказ, видела сквозь бронзу черепушки, в которых тускло светила лампочка Ильича.

В одно из таких возложений над моим ухом раздался приглушённый голос Виктора Петровича:

— Зинаида, вчера вы наговорили лишнего. Очень много лишнего. Корейские товарищи вовремя сориентировались, иначе вышел бы международный скандал. Ещё один подобный закидон — и вылетишь на Родину раньше срока и в менее комфортных условиях. Ты меня поняла? Запомнила?

Я поняла. И запомнила.

Город произвёл неизгладимо тоскливое впечатление. Серость бетонных коробок, усталые понурые лица редких прохожих и велосипедистов. За всё время видела на улицах Пхеньяна всего двух собачек — коричневых той-пуделей. Порадовалась. Судя по мясной и жировой массе, их вклад в решение продовольственной программы стремился к нулю — повезло.

В автобусе я подсела к нашему молодому смазливому переводчику Пете с просьбой переводить мне огромные транспаранты на домах. Он старался: «Единодушным единством — к новым победам!», «Своими силами откроем путь к процветанию!», «Всё — на выполнение решений Центрального Комитета партии!» Особенно мне запал в душу лозунг «Каждый день — новый трудовой подвиг!». Так и живём, подумала я.

Но это был предлог, конечно, чтобы положить руку Петеньке на плечо и не давать ему вертеться и бросать приторные взгляды на Святослава Виссарионовича. Потому что во взглядах явно читалось неукротимое желание карьерного роста. Я заглянула ему в глаза и проникновенно ухмыльнулась, давая понять, что этот номер не пройдёт, и я всегда на страже нравственных ценностей. Думаю, шеф остался доволен моей работой.

Назавтра нас повезли на концерт. В зале я было подсела к товарищу Паку, но он вежливо предложил мне место рядом с его молодым помощником товарищем Ли Дон Хёком, который с удовольствием будет переводить мне реплики ведущих и тексты песен. Я поняла, что это не просто так. С губ Дона не сходила радушная улыбка, его кукольное личико с белейшими ровными зубами было похоже на зайчика из дорамы или солиста южнокорейской поп-группы. Сходу захотелось сесть к нему на колени, но я притормозила, прикинув, что коленки не за горами.

Концерт начался с долгого оркестрового вступления, потом нудного мужского хора с патриотической песней. Зайчик Дон пытался комментировать контент:

— Великий вождь озаряет своим гением путь народа к светлому будущему. Под мудрым руководством партии корейский народ единодушно преодолевает любые трудности, превращает горы в цветущие сады, а пустыни — в плодородные поля. Враги трепещут, друзья восхищаются, урожаи растут, заводы гремят, и даже солнце над горой Пэктусан сияет ярче от счастья жить в самой прекрасной стране мира.

Со слова «Пэктусан» он стал запинаться, потому что я положила руку на его колено. Национальный корейский танец с тётками в сарафанах прошёл молча. При выступлении солистки с лирической песней Дон Хёк раскрыл было рот, но я нежно прикрыла его другой рукой.

Номер, посвящённый дружбе народов, и финальная патриотическая композиция в исполнении хора и оркестра прошли как в тумане. Либидо томно растеклось по всем закоулкам наших бренных тел.

***

В полночь раздался тихий стук-стучок. На пороге моего номера стоял он — мой Дон. Тело — сплошные мускулы. Даже не смутил ожидаемо среднекорейский размер органа внутренних дел. В перерывах между сексом мы пили женьшеневую настойку, а он интересовался московской жизнью. После каждой фразы засовывал мне виноградинку в рот. Потом исподволь расспрашивал о впечатлениях и о членах нашей делегации.

Я ж не круглая дура, чтоб не понять, из какой он организации. Никого не сдала, кроме… Виктора Петровича. Как на духу рассказала, что он ещё в самолёте разлил водку на портрет товарища Ким Чен Ына в буклете, а потом скомкал и выбросил страницу в мусор. А Великого вождя и Любимого руководителя называл ревизионистами, причём косоглазыми. Виктор Петрович сам напросился. Я ведь женщина мирная, но государственный террор против отдельно взятой Зиночки терпеть не намерена.

Перед отъездом товарищ Пак появился в гостинице с двумя помощниками. Один нёс несколько одинаковых тёмно-красных пакетов, другой — плоскую коробку, обтянутую бордовым бархатом.

— В знак нашей неизменной дружбы, — торжественно произнёс товарищ Пак, — примите скромные подарки от корейского народа.

Всем членам делегации вручили бутылки женьшеневой настойки в нарядных футлярах.
А мне персонально ещё и чёрную лаковую шкатулку. На крышке перламутровыми крыльями переливались два журавля, летевшие над соснами.

— Работа наших лучших мастеров, — пояснил товарищ Пак. — За ваш особый вклад в укрепление дружбы и взаимного доверия между нашими государствами.

Святослав Виссарионович и Артурчик стояли рядом, обтекая завистью.

Глава делегации поблагодарил хозяев. Последовали рукопожатия, поклоны и общее фотографирование.

Когда мы улетали, в самолёте почему-то не оказалось Виктора Петровича.

А в Москве было воскресенье.

Воскресенье — радостный день
Пусть исчезнет ссор наших тень…



Примечания:
1. Читайте «Увидеть Бобруйск и умереть»
2. Читайте «Три эпизода трудного детства»
3. Читайте «Век воли не видать»
4. Читайте «Выйти замуж за олигарха»
5. Читайте «Кавказская пленница 2.0»
6. Читайте «Мой телепузик»