Очки

Если бы мне задали вопрос, как мог бы пахнуть последний закат архитектуры, я бы ответил сразу, не раздумывая: сыростью, кошачьей мочой, ржавеющей арматурой, немножко подвального душка и холодом, от которого начинает неметь в носу. И забавно было то, что я любил этот запах; для меня он был как дорогой французский парфюм.
Меня зовут Андрей, мне 26, и до того момента, когда моя жизнь раскололась на «до» и «после», я был абсолютно нормальным, здравомыслящим человеком. Была у меня, конечно, лёгкая шиза, как и у любого городского жителя-исследователя: я считал себя сталкером. Кто-то говорил, что такие, как мы, — диггеры. Да называйте как хотите! В обычной жизни я сидел целыми днями за вёрсткой рекламных каталогов в студии, пил кофе литрами и практически ни с кем не разговаривал, так что меня вполне себе можно назвать интровертом.
Настоящая жизнь моя началась в вечернюю пятницу, когда в багажник старенькой немецкой машины залетали тяжёлые ботинки, фонари на 1200 люменов, монтировки и респиратор с аптечкой. Я не искал призраков, не бегал за паранормальными явлениями, не был охотником за сокровищами и забытыми кладами. Больше всего мне нравилось искать текстуру: забытые советские здания, недострой, станции, бомбоубежища с дверями весом в несколько тонн, заброшенные дома, особняки, где теперь были лишь гниющие листья и пустые шприцы. В этих местах всегда были тишина и пустота. И знаете, что нравилось мне во всём этом больше всего? То, что пустота никогда не требовала от меня быть успешным, социально реализованным, коммуникабельным и весёлым.
Объект, а точнее то, что от него осталось, был закрытым лесным сектором, находящимся за третьим бетонным кольцом. Он никогда не был и не значился ни на каких картах. Заброшку я нашёл совершенно случайно, изучая спутниковые снимки геодезических полигонов семидесятых годов — не спрашивайте, откуда я взял эту информацию. В общем, этот объект представлял собой серые коробки, соединённые подземными галереями, спрятанные в глухом сосновом бору за несколькими рядами колючей проволоки. Конечно, там всё сгнило, любое движение заржавело ещё при Горбачёве, а ворота в здание были заварены, как будто те, кто здесь когда-то был, перед уходом спешили похоронить весь этот комплекс заживо.
Это был октябрь — приятный период, когда осень вступала в свою красу, разукрашивая всё в яркие оранжевые и жёлтые цвета, изредка поливая ещё пока приятным дождиком, особенно таким, который не успевал промочить всю мою одежду до нитки за четверть часа. Но в тот день погода была хорошая. Я проскользнул внутрь через источенный временем шов цокольного этажа главного лабораторного корпуса, протискивался боком, обдирая куртку о шершавый бетон. Внутри был покой, к которому я привык, и первобытный мрак.
Воздух там стоял неподвижный, как будто его законсервировали ещё тогда, сорок лет назад. Луч моего налобного фонаря рассекал темноту белым клинком, в котором то и дело шныряли туда-сюда пылинки приличного размера — как минимум с овсяные хлопья.
Первые три этажа оказались намертво пустыми: здесь сохранился типичный разграбленный советский хаос — выдранные с мясом медные кабели, поколотые унитазы, папки с надписями, которые едва можно было прочитать. Куча битого стекла под подошвами хрустела, как сахарные леденцы.
Скукота... Я уже собирался разворачиваться, когда в конце коридора четвёртого этажа наткнулся на странную дверь. Она была совсем не похожа на стандартные советские и представляла собой цельную плиту из матового тёмного композита — что-то среднее между карбоном и оружейной сталью, подогнанную к косяку с микронной точностью. На двери не было ни ручки, ни замочной скважины, только квадратное углубление — как будто для биометрического сканера или кодовой панели, что мне тоже показалось странным. Дверь была слегка приоткрыта, сантиметра на три, словно кто-то выходил из неё и забыл прикрыть до конца.
Я попытался её открыть, но петли перекосило, и дверь застряла. Я засунул в щель плоский конец фомки и навалился на неё всем телом. Металл заскрежетал, издав одну протяжную, высокую ноту, от которой у меня, честно говоря, даже свело зубы. Затем последовал глубокий, гулкий хлопок, и в воздух поднялось очередное облако серых хлопьев с пола. Дверь поддалась и распахнулась.
Кабинет? Хотя кабинетом я поспешил назвать это помещение: это был как будто личный изолятор, некое святилище. Здесь не было пыли — ну, или её было сильно меньше, чем в коридоре. Вдоль стен стояли алюминиевые стеллажи (странно, что их ещё никто не попёр отсюда), абсолютно пустые, вычищенные до стерильности. Ни одной бумажки, ни одного диска — ничего. Никакого мусора, ничего такого, что должно было находиться в заброшке, я не нашёл.
Посреди комнаты стоял массивный металлический стол без единого ящика. На столе, прямо в фокусе светового пятна от моего фонаря, лежало то, что заставило меня замереть на долю секунды. Ни в коем случае не от страха или ужаса, а скорее от неожиданности.
Там был футляр — продолговатый, размером чуть больше сигарной коробки, обтянутый чёрной кожей. Натуральной, хочу заметить, не искусственной — с мелким чешуйчатым зерном, холодной, на ощупь очень напоминавшей кожу рыбы. Защёлка была в форме крошечного титанового лепестка, жутко полированного.
Я прямо так и замёр на пороге. В моей голове параноика давно уже засел базовый инстинкт: если ценная вещь лежит без пыли на открытом месте в заброшке, здесь стоит либо какая-то растяжка, либо засада, либо радиация, либо ещё какое-то говно, и, наверное, не стоит так рьяно бежать к этому столу и хватать этот футляр. Я на всякий случай достал из кармана дозиметр и поднёс к столу. Прибор довольно лениво пискнул: 0,12 микрозиверта в час.
— Норма, — я бы сказал, — здесь чище, чем у меня на кухне.
Медленно я обошёл стол, снял перчатку и прикоснулся к футляру голыми пальцами. Он был холодным, как будто его только что достали из холодильника. Титановая защёлка поддалась без малейшего усилия, издав лёгкий щелчок — будто сработал швейцарский механизм. Крышка откинулась. Внутри, на ложементе из чёрного матового бархата, лежали... Очки.
Никогда в жизни я не видел ничего подобного. Да и в целом я всегда был равнодушен к аксессуарам, но эти... эти были действительно красивыми. Оправа была сделана из тёмного металла — не воронёная сталь, не серый титан, а что-то глубокое, антрацитовое, с матовым сатиновым отливом. Создавалось ощущение, будто она полностью поглощала свет. Строгая форма, классическая геометрия, но линии были настолько хищными и выверенными, будто их рассчитывал военный компьютер для пилотов истребителей. Дужки соединялись с рамкой крошечными шарнирами с винтами под «звёздочку» не толще человеческого волоса.
Но самое главное — стёкла. Они казались толстыми, не меньше четырёх-пяти миллиметров в срезе, абсолютно прозрачными, без малейшего намёка на диоптрийные искажения или затемнение. На фаске правого стекла была едва заметна лазерная гравировка.
— Это же бронированный поликарбонат высшего класса! Военная оптика. Едрить-колотить, такое стекло способно выдержать выстрел из мелкокалиберного пистолета в упор!
Я взял очки в руки: они были тяжёлыми, приятно монолитными, сделанными из этого прекрасного благородного металла. На них ни пылинки, ни царапины, ни единого отпечатка пальца — будто их только что положили сюда и забыли.
— Чьи вы такие? Кто вас тут забыл? — пробормотал я вслух, обращаясь к тёмному кабинету.
Мой собственный голос звучал в этом помещении диковато, а звук сплющился под натиском бетонных стен. Очки я не носил и хотел было положить их обратно, но почему-то руки не послушались. Какая-то несвойственная мне жадность взыграла внутри вместе с чувством того, насколько я чертовски удачлив. Когда ты всё время находишь какие-то прогнившие противогазы да ржавые гайки, а тут вдруг натыкаешься на такой шедевр хорошей стоимости — очень сложно положить его назад, даже если он на хрен тебе не нужен.
Я поднёс очки к глазам, посмотрел сквозь стёкла на серую стену лаборатории: никакого увеличения, никакого искажения перспективы. Обычные «нулёвки», защитные очки, но невероятно дорогие.
Я захлопнул футляр, спрятал его во внутренний карман куртки, застегнул молнию и поспешил к выходу. Всю дорогу, пока я бродил по тёмным коридорам, меня не покидало странное ощущение радости и эйфории.
Домой я вернулся ближе к полуночи. Моя квартирка на девятом этаже встретила меня привычной рутиной: гудел старенький холодильник, всё ещё стоял запах пригорелого лука после того, как я утром неудачно пожарил яичницу, а за окном начал шелестеть дождь.
Я быстро скинул грязную одежду в стиральную машину, принял горячий душ, а затем сварганил себе чашку чая и уселся за рабочий стол. Футляр лежал перед клавиатурой, и в свете настольной лампы чёрная кожа футляра казалась бархатной. Я снова открыл его и достал очки. Металл оправы не давал бликов.
«До чего же они хороши!» — подумал я с идиотской улыбкой и надел их.
Тонкие заушники мягко, но буквально мёртвой хваткой питбуля обхватили виски и уши. Посадка была безупречной — как будто человек, который сделал эти очки, снял слепок с моего черепа. Они сели как влитые, нигде не давили, тяжесть равномерно распределилась по переносице, и через несколько секунд я уже перестал ощущать, что они вообще на мне.
Я моргнул, и мир... изменился.
Это произошло не сразу, не как вспышка спецэффекта перед глазами. Происходящее больше походило на то, будто переключаешь каналы на старом мутном телевизоре, и вдруг вещание переходит с аналогового сигнала на кристально чистое 4K Ultra HD. Я замер и боялся пошевелиться.
Моя убогая, откровенно говоря, комната преобразилась. Тени по углам потеряли свою грязную муть, они стали такими глубокими, словно обтянутыми бархатом, — можно сказать, стильными и эпичными, как будто это были декорации для фильмов Джеймса Кэмерона. Свет моей светодиодной лампы, купленной в самом простом магазинчике, вдруг перестал резать глаза и превратился в золотое сияние, мягко стелющееся по полированной поверхности стола. Текстура обоев, ранее бесившая меня и всё время вынуждавшая думать о необходимости ремонта, вдруг приобрела сложный, завораживающий объём. Пылинки в воздухе превратились в сброшенную с цветка пыльцу золотого цвета. Боже ты мой, какие стали цвета! Моя тёмно-синяя кружка на столе выглядела как шедевр керамического искусства, будто её покрыли глазурью цвета ночного океана.
Но дело было не только в оптике — изменилось и само восприятие пространства вокруг меня. Даже воздух казался более свежим и лёгким, словно я находился не в душной московской квартире, а где-то на веранде в Альпах. Любая физическая боль, которая так или иначе отзывалась в теле после долгой вылазки, исчезла. Вместо неё поселилась вибрирующая лёгкость, в голове прояснилось, и мне стало так легко и хорошо.
Я подошёл к зеркалу в прихожей. Из тёмного зазеркалья на меня смотрел не привычный осунувшийся, усталый парень-интроверт с сероватыми кругами под глазами и взъерошенными волосами, а чертовски привлекательный мужчина. Очки как будто слегка меняли пропорции лица, придали скулам жёсткость, а взгляду — пронзительную глубину. Я казался себе героем дарк-фэнтези, сошедшим прямо со страниц книги.
— Херасе... — пробормотал я, разглядывая с улыбкой собственное отражение. — Это что, поляризация? Напыление, что ли?
Я поднял руку к виску и снял очки.
Бум!
Я прямо-таки физически ощутил удар — будто меня треснули мешком по затылку. Свет лампы мгновенно резанул по глазам привычной хирургической белизной, вызвав резкую боль. Только что насыщенные цвета выцвели, словно кто-то в фотошопе выкрутил насыщенность на ноль, оставив меня лицезреть лишь грязно-серые и жёлто-блевотные оттенки.
Да и сама комната, которая только что казалась едва ли не царскими покоями, превратилась в омерзительное убожество. Нет, теперь она была не просто убогой, какой всегда мне казалась, а чудовищной, отвратительной помойкой. Я сразу увидал пятна на обоях, о которых уже давно забыл, заметил в углу клок пыли, нежно шевелящийся от сквозняка, а в нос снова ударил этот запах вонючего жареного лука. Мышцу в ноге дёрнуло болевым прострелом.
Я судорожно, чуть ли не в панике, нацепил очки обратно, вдохнул, открыл глаза. Щелчок — и благословенный покой вернулся. Мышцу икры отпустило, запах лука исчез, а моя квартира снова превратилась в богемные апартаменты. Я прислонился к входной двери и посмотрел на свои дрожащие руки через линзы.
«Что за дрянь?» — подумал я.
Но в глубине души довольный и шелковистый голос настоятельно шептал: «Да какая, на хрен, разница, что это за дрянь? Просто не снимай очки».
В первую ночь в этих очках я не спал практически до рассвета. Но не потому, что страдал бессонницей, — наоборот, я был настолько наполнен эйфорией и пьянящей энергией, что ухватился за вёрстку рекламного буклета, которую откладывал уже недели две (да и ненавидел я эту работу всеми фибрами души). Раньше, когда я садился за вёрстку, у меня тут же развивались приступы зевоты и тупое, но стабильное раздражение: абсолютно тупорылые требования заказчика, уродливые брендбуки, которые уже сидели в печёнках, и прочие тяжёлые будни работы с маркетингом.
Но сейчас мои пальцы буквально летали по клавиатуре. Я вдруг увидел всю композицию целиком, будто читал уже готовый эскиз. Цветокоррекция давалась легко, каждый градиент казался сделанным от прикосновения ангельской руки, шрифт встал на своё место с математической точностью. Я сдал трёхдневный объём работы за три часа.
Охреневший заказчик ответил мне в три часа ночи, вереща в диком восторге и обещая перевести гонорар с бонусом. Не надо удивляться, что маркетологи отвечают в три часа ночи, — они вообще никогда не спят, им надо продавать!.
Утром я встал из-за рабочего стола и подошёл к окну. Вид из моего дома обычно вызывал желание скорее задёрнуть шторы, потому что смотреть наружу было абсолютно не на что: там виднелись серые ряды домов, грязь на тротуарах, машины, припаркованные друг у друга на голове, и мусорные контейнеры, которые потрошила стая орущих ворон.
Но сквозь очки пейзаж совершенно изменился — он стал своего рода произведением искусства. Громады многоэтажек возвышались монолитами, и они были величественны: их фактура играла десятками оттенков графита, платины и морского сланца. Грязь во дворе казалась благородной тёмной терракотой, а свинцовое небо клубилось красивейшими облаками, подсвеченными снизу золотисто-розовыми лучами восходящего солнца.
Я вышел на улицу. Как правило, поездка в метро в утренний час пик была для меня, как для интроверта, настоящей пыткой. Толпа невыспавшихся, озлобленных людей, воняющих табаком, перегаром, духами и бог весть чем ещё, вызывала у меня приступы паники. Я привык вжимать голову в плечи, прятать глаза и смотреть себе под ноги, считая минуты до своей станции.
Но сегодня всё было по-другому. Я шёл по перрону, расправив плечи, и очки ощущались как моя вторая кожа. Люди вокруг больше не казались мне серыми упырями: я видел на их лицах буйство эмоций, драматизм, красоту, любовь, эстетику. Морщины на лице пожилой женщины, стоявшей у дверей вагона, воспринимались мною теперь не как признак дряхлости и старости, а как благородная карта прожитой жизни. Разговоры пассажиров, ранее сливавшиеся в отвратительный гудящий гул, сейчас звучали лёгкой приглушённой симфонией.
И более того — мне казалось, что люди тоже смотрят на меня. На меня взглянула девушка в кашемировом пальто: её глаза скользнули по моим плечам, поднялись к лицу и намертво застыли на тёмной матовой оправе. На её губах появилась лёгкая, заворожённая и немножко смущённая улыбка. Мужчина в костюме рядом окинул меня оценивающим взглядом, выражающим некое уважение. Очки излучали ауру роскоши, свободы и уверенности. На них не было бренда — да и мало ли кто в вагоне мог понять, брендированная это вещь или нет, — но абсолютно точно все считывали: эта вещь стоит дороже, чем всё имущество среднестатистического человека в этом поезде.
В студии, где я работал, моё появление произвело фурор.
— Андрей? — шеф, язвительный мужик по имени Артур, так и застыл у кулера со стаканчиком в руке. — Ты что, подстригся?
— Нет, просто выспался, — парировал я, снимая пальто.
— Какие крутые очки! — протянула Света, ведущая художница, которая за полтора года работы в этом отделе обменялась со мной максимум десятью фразами, считая меня замкнутым аутистом.
Шелестя юбкой, она не постеснялась подойти ко мне вплотную, разглядывая очки. Зрачки у неё были расширены.
— Боже, это титан? Где ты их взял? Это же ручная работа, да?
— Семейная реликвия, — солгал я, абсолютно даже не упрекнув себя за это. Ложь соскользнула с языка так гладко, будто я репетировал её годами.
— Дай примерить! — она протянула руку к моим вискам.
И тут внутри меня что-то щёлкнуло. Я не могу сказать, что это был испуг, — скорее проявилась дикая, звериная агрессия. Челюсти мгновенно сжались, в зубах что-то хрустнуло, а мышцы на руках налились чугуном. Я моментально схватил её за запястье — резко и жёстко, чуть ли не до хруста суставов.
— Не смей.
Голос мой прозвучал глухо, но настолько угрожающе, что Света отшатнулась.
— Ты чего?! Больно же! — обиженно буркнула она, потирая кисть.
— Прости, — я мгновенно попытался взять себя в руки и тут же вежливо улыбнулся. — Это очень хрупкая вещица. Не люблю, когда трогают мои вещи.
Весь день прошёл так, будто я находился на пьедестале триумфа, поглощённый этой безупречной жизнью. Все мои идеи принимались на ура и с овациями, клиенты визжали от восторга во время звонков, а Артур при всех сотрудниках нахваливал меня так, что даже объявил о внезапной квартальной премии.
Я вдруг ощутил себя величественным богом, разворачивающим свою деятельность среди кучки муравьёв. Жизнь, которая двадцать шесть лет была унылой серой клячей, вдруг превратилась в вороного коня, встала на дыбы и понеслась вперёд чистокровным арабским скакуном.
Уже ближе к вечеру я остался один в пустом офисе — все разошлись по своим делам. На часах было около девяти вечера, в тишине офиса слышалась только работа кондиционера. Я выключил монитор и взглянул на своё отражение в экране.
«А не самовнушением ли ты занимаешься?» — скептичный червячок внутри моей подкорки сложил ручки на груди и прорапортовал своим неприятным голоском. Червячок, который всю жизнь подпитывал прежнего Андрея — трусоватого, вечно сомневающегося интроверта: «Это же обычное плацебо! Надел дорогую игрушку и вдруг решил, что ты крутой? Дурень! Это, просто иллюзия! Сними очки и посмотри на то, как ты на самом деле управляешь ситуацией».
Я усмехнулся.
— Что б ты понимал... — ответил я сам себе и взялся пальцами за дужки, желая доказать своему внутреннему скептику, что он абсолютно не прав, и заставить его замолчать навсегда.
Я потянул очки и снял их.
И в этот раз мир не просто померк. В одну секунду он прогнил настолько насквозь, что у меня едва хватило сил смотреть на него. Воздух в офисе сгустился и превратился в удушливую парилку. В нос ударила вонь хлорки, духов, картриджей, человеческого пота и ещё какого-то дерьма. Я втянул воздух носом и тут же согнулся пополам, потому что к горлу мгновенно подкатил рвотный спазм.
Я поднял глаза, едва сдержав сдавленный вопль. Офис не был просто пустым — он выглядел так, будто в нём что-то сгорело: на стенах висели обгорелые, шевелящиеся от плесени обои, штукатурка свисала лоскутами, напоминающими содранную кожу. Лампы на потолке не просто гудели — они визжали, вибрируя по всему потолку, а их свет напоминал мертвенный свет заброшенной больницы. Монитор моего компьютера был покрыт трещинами, из которых вытекало что-то тёмное.
Тот самый буклет-шедевр, дизайну которого мне все аплодировали стоя, на экране выглядел как самая безвкусная мешанина из искажённых, агонизирующих лиц с выколотыми глазами и зашитыми ртами.
— Нет, нет, нет... — прошептал я, пятясь назад.
На полу между швами ламината торчали тонкие чёрные волоски, слабо колыхавшиеся в воздухе. И тишина, которая была здесь несколько минут назад... в моих ушах её больше не было! Из вентиляционных решёток над головой раздавались сотни, тысячи голосов, которые бормотали какие-то молитвы, ругательства, чавкали и жужжали.
А в дальнем углу кабинета, возле кулера, стояло что-то непонятное: высокое, метра два с половиной, непропорционально худое. Длинные конечности, сложенные вдоль туловища, напоминали лапы богомола. Серая кожа была туго натянута на выступающий скелет, а вместо лица посреди гладкого черепа темнела вертикальная щель, из которой капала, не переставая, чёрная слизь.
Оно не двигалось, просто стояло, повернув слепую макушку в мою сторону. Я всем своим нутром понимал: оно всегда здесь стояло. Каждое утро, когда Артур пил воду, стояло, когда Света смеялась над его шутками. Оно здесь жило.
Мир всегда был таким гнилым, наполненным паразитами, мерзостью и плесенью? Эти очки просто заслонили реальность, проецируя в мой мозг идеальную иллюзию? Или наоборот?
Существо дёрнуло конечностями. Щель на его голове приоткрылась, обнажая частокол тонких игольчатых зубов. И тут моя паника превратилась в настоящий животный ужас. Голова взорвалась адской болью: казалось, что глазные яблоки вот-вот выпрыгнут из-за внутричерепного давления, а барабанные перепонки не просто лопнут, а кусками вытекут через уши.
Очки выпали из рук и лежали в полуметре от меня — на полу, покрытом плесенью и окружённые чёрными волосами. Существо сделало шаг, его суставы мерзко треснули, а шёпот из вентиляции начинал перерастать в оглушительный визг. Я заорал дурниной, падая на колени, сдирая ногти о ламинат и хватая очки. Пальцы свело судорогой, а существо уже нависло надо мной — от него веяло могильным холодом и формалином. Костяная конечность с длинными когтями опустилась к моей шее... и тут я захлопнул дужки на висках.
Тишина.
Я снова на чистом, блестящем паркете современного офиса. Пахло лавандой и вкусным дорогим кофе. Мягкий, тёплый, рассеянный свет пускал блики на стены, в углу стоял кулер с чистой, кристальной водой. Никаких существ, никакой плесени, никаких голосов из вентиляции! Только рядом со мной на полу темнела лужица чего-то, а ладонь была содрана в кровь.
Я сидел, прислонившись к столу, рыдал и трясся мелкой дрожью. Очки были на моём лице, и сквозь них мир вокруг меня снова стал прекрасным, уютным и самым безопасным местом.
И тогда я для себя решил: во-первых, ни при каких обстоятельствах ни на одну секунду я не сниму очки, а во-вторых... я без них не смогу. Вообще человек — существо очень адаптивное и может привыкнуть ко всему. К самым худшим вещам в своей жизни привыкает: к голоду, к пустоте, к тюремной камере. А уж к персональному раю привыкает и подавно, причём делает это очень быстро.
Первые двое суток после инцидента в офисе меня буквально колотило. Я всё ещё вздрагивал, слыша каждый шорох или шаг за спиной, и тут же касался пальцами висков, проверяя, на месте ли очки. Я не мог заставить себя подойти к зеркалу. Но прошло два дня, кошмар не повторился, и за эти двое суток очки стали частью моей собственной анатомии. Я их не снимал вообще никогда. Я принимал в них душ, закидывал голову назад и осторожно намыливал лицо пеной, так чтобы не сбить оправу с переносицы. Я в них спал. Сначала было не очень удобно, потому что спал я исключительно на спине, подложив под шею валик, чтобы случайно не раздавить во сне своё сокровище. Но довольно скоро моё тело научилось быть недвижимым: всю ночь не шевелил даже пальцем, охраняя артефакт на своём лице.
Примерно через две недели начались первые телесные метаморфозы. Поначалу кожа за ушами начала чесаться там, где кончики заушников прилегали к основанию черепа. Зуд был странным: не таким поверхностным, как если бы меня укусил комар, — ощущение было, будто внутри, под кожей, что-то сверлит. Я осторожно дотрагивался до этого места и чувствовал, что ткани чуть-чуть припухли и затвердели.
Утром в ванной, протирая салфеткой уголок правой дужки, я приподнял её на миллиметр. Тут же острая вспышка боли прошила затылок, чуть не выбив искры из глаз. Я зашипел сквозь зубы и замер. В отражении было видно: кожа за ухом не просто воспалилась — она посинела, огрубела, и там появился хрящевой валик, который буквально обволакивал металл дужки. Тонкие нити соединительной ткани перекинулись с кожи на внутреннюю грань титановой оправы, будто оправа начала пускать корни или моя сосудистая сеть начала цепляться за металл, прикрепляя очки к костям черепа.
Другой человек на моём месте чокнулся бы от одного этого вида. Нормальный человек, скорее всего, побежал бы в челюстно-лицевую хирургию, требуя срезать инородное тело. Но я смотрел в зеркало сквозь «мерзкие» стёкла: капли воды на кафеле сияли как бриллианты, пар клубился серебристым шёлком, а моё собственное отражение улыбалось улыбкой полубога. В груди было тепло и спокойно.
«Да и хер с ним», — подумал я с отстранённой безмятежностью. Так даже наверняка безопаснее — теперь они точно никогда не упадут.
Тем временем моя жизнь мчалась уже не просто вверх, а куда-то за грань нашей вселенной. Меня повысили до арт-директора агентства. Артур теперь смотрел на меня снизу вверх, не скрывая своего благоговения и в некотором роде даже страха. Я больше не верстал и не рисовал баннеры — я генерировал целые концепции, от которых владельцы банков и крупных компаний теряли дар речи.
На всех презентациях я говорил тихим голосом, довольно монотонно, но при этом каждое моё слово падало на них грузом свинца. За стёклами моих очков никто не мог прочитать тех эмоций, которые я на самом деле испытывал. Деньги текли рекой. Через некоторое время я снял видовые апартаменты на сорок втором этаже элитной высотки, наслаждаясь панорамными окнами от пола до потолка, мрамором и мебелью из массива дерева.
Я завёл роман со Светланой — той самой художницей, которая когда-то едва замечала меня, а теперь таяла, как мороженое на солнце, от одного лишь моего взгляда. Жить она со мной стала недели через три.
— Слушай, ты такой странный... — прошептала она как-то мне ночью, лежа на груди и нежно дотрагиваясь пальцами до моей шеи, избегая прикосновений к металлической оправе (ранее я просто запретил прикасаться к очкам, пригрозив мгновенным расставанием). — Ты как будто не от мира сего. Как будто людей насквозь видишь. Но мне так с тобой хорошо и спокойно, будто во всём мире чёрт знает что творится, а внутри тебя — идеальная тишина.
Я гладил её по голове и молчал. Сквозь мои очки Света казалась античной статуей, ожившей и безупречной: матовая кожа, сияющие изумрудные глаза, идеальные пропорции тела. Но порой... порой очки давали сбой.
Первый микросбой в этой идеальной картине произошёл где-то в конце ноября. Мы со Светланой ужинали в панорамном ресторане на крыше. За окном кружился снег — уже, наверное, не первый, но всё такой же приятный. На столе горели свечи, официант в белоснежном фартуке разливал бордо по бокалам.
Света рассмеялась над моей очередной шуткой, высоко запрокинув голову, и вдруг... На долю секунды, быстрее взмаха ресниц, левая линза очков дала сбой — словно кинескоп старого телевизора на миг потерял синхронизацию.
И в это мгновение я увидел её. Напротив меня сидела не Светлана. Напротив меня сидел... труп.
Лицо было серо-землистым, изрядно покрытым трупными пятнами и пергаментом мелких трещин. Из-под идеальной чёлки просвечивали залысины с гнойными язвами. Когда оно открыло рот, чтобы посмеяться, я увидел не ряд отбеленных зубов, а чёрные полусгнившие пеньки и кривые дёсны, вокруг которых копошились опарыши. На пол из моей тарелки с каре ягнёнка, источавшего вкуснейший аромат розмарина, вывалилась обгоревшая человеческая кисть...
А потом — вспышка, и стекло очков снова стало прозрачным. Передо мной опять сидела красавица Светлана, смеялась, поправляя шелковистый локон. На тарелке — по-прежнему нежнейшее мясо, за окном — романтичный снег.
И тут мой бокал лопнул в руке. Тонкое стекло брызнуло осколками, а дорогое вино полилось на скатерть.
— Андрей! Господи, ты порезался! — крикнула Света, вскакивая и хватаясь за салфетки.
Я смотрел на свою ладонь, на осколок, который вспорол подушечку большого пальца, и на то, как из раны вытекает тёмная густая кровь. Но сквозь стёкла очков мне казалось, что кровь у меня золотая. Да, амброзия, не меньше!
— Всё в порядке, — ответил я, зажимая рану салфеткой. — Видимо, спазм случился. Я сильно устал на работе.
Той ночью я не смог сомкнуть глаз. Я стоял у своего окна на сорок втором этаже и рассматривал ночной город. Очки продолжали показывать мне сказки: океан золотых, неоновых, рубиновых огней, сверкающие магистрали, футуристические шпили небоскрёбов, уходящие глубоко в небо, покрытое прекрасными зимними звёздами.
Но теперь я знал — чувствовал затылком: очки не просто скрывали ужас, они постепенно переставали с ним справляться!
«Что же это такое? Что же я на самом деле вижу? — думал я, разглядывая город. — Что если очки не показывают мне мир лучше, а забирают его реальность? И чем дольше я их ношу, тем быстрее настоящий, мой прежний мир буквально гниёт и разлагается?»
Я подошёл к своему рабочему столу, нашёл в самом дальнем ящике, под кипой контрактов, тот самый кожаный футляр, который вытащил из закрытого полигона. Достал его, дотронулся до чешуйчатой кожи... На дне футляра, под бархатным ложементом...
Раньше я не замечал крошечную металлическую пластину, утопленную в основу. Подцепив бархат ногтем, я вытащил её. Там мелким техническим шрифтом была выбита надпись:
«Объект Ц-11. Автономный визуальный демпфер.
Назначение: подавление необратимого визуального психоза операторов при контакте с прорывом зоны.
Внимание: эксплуатация свыше 72 часов запрещена, вызывает органическую фиксацию на тканях носителя.
Предостережение: демпфер не устраняет деградацию окружающей материи, а лишь блокирует сенсорную реакцию коры головного мозга. В случае механического повреждения фильтра декомпрессия нефильтрованного спектра вызывает мгновенный срыв психики».
Буквы поплыли перед моими глазами. То есть каждая секунда, которую я проводил в этих очках, собирала весь этот ужас и безумие мира в гигантскую, огромную плотину, которую удерживали пятимиллиметровые пластины бронированного поликарбоната. И эта плотина была готова прорваться от малейшей трещины...
Я несколько раз перечитал эту табличку. Информация лишила меня сна на трое суток. Теперь сон стал для меня смертельно опасен: стоило мне провалиться в забытьё хотя бы на полчаса, как мембрана между моим отравленным мозгом и реальным миром могла дать трещину. Я часто просыпался от собственного хрипа, весь покрытый холодным потом. В висках пульсировала боль, а титановые усики внутри черепа как будто шевелились.
К началу декабря очки начали сбоить постоянно. Фильтр изнашивался: очевидно, то, что скопилось в очках, не могло стоять на месте. Оно росло, как ком, из которого собираются слепить снеговика — ком, который несётся с горы в пропасть. Чудовищный объём гнили и ужаса, который очки блокировали от моего сознания, не рассеивался в никуда: он будто накапливался на поверхности линз, продавливая их.
И всё началось со звука. Оптический демпфер подавлял зрение, но мой слух оставался открытым. Раньше очки умудрялись гармонизировать акустику, а мозг сам дорисовывал приятные тембры, но теперь маскировка посыпалась.
Первым звоночком стало то, как Света разговаривала со мной за завтраком, рассказывая о новой выставке и планах на отпуск. Я услышал совершенно другой звук, пробивавшийся сквозь её бархатный голос, — очень похожий на сухой треск дозиметра в зоне повышенной радиации. Когда девушка смеялась, я вместо смеха слышал бульканье — будто лопаются пузыри в чавкающем болоте.
— Андрей, ты вообще слушаешь меня? — спрашивала она, протягивая руку, чтобы коснуться моей ладони.
Я смотрел на её руку сквозь очки: это была изящная девичья ручка с ровным красивым маникюром. Но на границе поля зрения, там, где линзы закруглялись у оправы, я видел, как по запястью ползут белые черви с чёрными головками, оставляя за собой блестящий след слизи. Выползали они из-под манжеты её одежды и уходили прямо под кожу, раздувая её буграми синего цвета.
— Да, слушаю, — прохрипел я, дёрнув руку и опрокинув чашку с кофе. — Выставка... Хорошо, очень интересно.
Кофе разлился по столешнице, и чёрная лужица поползла в мою сторону. И вот опять на секунду случился рассинхрон.
Эта лужа перестала быть кофе: она зашевелилась, стала чёрной маслянистой жидкостью, которая могла подниматься, выгибаясь горбом. Из неё высунулись сушёные человеческие эмбрионы размером со спичечную коробку, раскрывающие рты в агонизирующем крике, и тут же втянулись обратно в жижу.
Я зажмурился да так сильно, что перед глазами поплыли круги.
«Не смотри! Держи фокус! Не смотри! Очки не снимать ни в коем случае!»
На работе начался кромешный ад. Мне становилось невыносимо находиться в присутствии людей: каждый поход в офис заканчивался лицезрением филиала очередного морга. Коллеги превращались в кадавров прямо на глазах. У Артура во время планёрки отслаивалась кожа на лице: здоровый, аппетитный розовый эпидермис клоками висел с лица и тут же превращался в серые тряпки, обнажая волокнистые, чудовищные, гнилые жевательные мышцы. Когда он зевал, нижняя челюсть отвисала так низко, что буквально касалась подбородком яремной впадины, и я слышал сухой треск рвущихся сухожилий. Все вокруг вели свои записи и ничего не замечали — они жили внутри этой гнили, они были её частью, и они были счастливы в своём слепом неведении!
Во главе стола сидел я в своих бронированных очках, зажимал кулаки под столешницей, впиваясь ногтями в ладони, и улыбался.
— Отличная концепция, Артур, — деревянным голосом говорил я. — Утверждено, запускайте в печать.
Я снова стал затворником: перевёл всю работу на удалёнку, забаррикадировался в своих апартаментах. На панорамных окнах, открывавших ранее великолепные виды, появились тяжёлые блэкаут-шторы, превратив моё элитное жильё в типичный склеп. Я всё реже и реже включал свет: в темноте очкам требовалось меньше ресурсов, чтобы фильтровать реальность. Или это было то, во что я хотел верить.
Света плакала, тенью ходила по моей квартире, умоляла пойти к психотерапевту или пригласить его на дом, съездить за город отдохнуть. Она не могла понять, что происходит: для неё я был гениальным, успешным парнем, который без видимых на то причин в одночасье сошёл с ума от переутомления.
— Сними их... — однажды вечером она подошла ко мне, когда я стоял у окна, уставившись в щель между шторами. — Пожалуйста. Ты же носишь их даже в постели! У тебя на висках засохла кровь, они врезаются в кожу! Разве ты не чувствуешь?
И она сделала роковую ошибку. Она протянула руки сзади: её пальцы охватили зажатые дужки очков у моих ушей.
Боль была адская, чудовищная! Как будто меня схватили за обнажённые нервы плоскогубцами, резко дёрнули на себя и тут же подключили высоковольтное электричество.
— Не трогай! — заорал я нечеловеческим голосом, развернулся и наотмашь ударил девушку тыльной стороны руки.
Удар получился страшным: я вложил в него всю свою животную панику, накопленную злость за недели бессонницы и агрессию. Света отлетела к стене, сбив торшер, и рухнула на пол, ударившись затылком о плинтус. Девушка затихла.
Я же, тяжело дыша, стоял над ней в темноте, держась обеими руками за дужки и прижимая их к голове. Металл жёг ледяным пламенем.
По ушам сочилась сукровица, неприятно липнув к воротнику рубашки.
— Света... — позвал я её спустя минуту, как только адреналин немного спал в крови.
Но девушка не отвечала. Она не двигалась: лежала на боку, неестественно подогнув ногу, а из её носа прямо на паркет вытекала тёмная струйка крови. Я опустился на колени рядом с ней. Руки тряслись так, словно я находился в тяжелейшем абстинентном синдроме.
И в этот момент очки дали очередной сбой. Половина моего зрительного поля очистилась от фильтра: правый глаз видел лежащую на полу Светлану — красивую, бледную девушку в шёлковой пижаме, потерявшую сознание от удара. А левый... Левый видел то, чем была Светлана на самом деле. На полу лежало даже не человеческое тело, а какой-то мешок кожи серого цвета — без костей, но пульсирующий накатывающими волнами. Из разрыва в верхней его части вместо крови вытекала вонючая жижа, в которой копошились чёрные многоножки, мгновенно расползавшиеся по всему полу и тут же принимавшиеся жадно жрать паркет.
Тут же из темноты коридора, со стороны кухни, на запах пролившейся плоти выползло нечто. Оно шуршало, волоча по полу сегментированное белёсое брюшко с наростами, а длинные жвалы с щёлканьем пробовали воздух, приближаясь ко мне с каждой секундой.
Два мира наложились друг на друга. Мозг начал плавиться от этой бинокулярной шизофрении: с одной стороны — стильный глянцевый люкс, с другой — кишащая паразитами скотобойня. Я заорал, зажал правый глаз ладонью, потом левый... Мир дёргался, как испорченная плёнка.
Я понял: это конец. Фильтр умирает. Скоро он полностью отключится, и это дерьмо, которое я вижу, захлестнёт меня целиком. И бежать-то мне некуда! У меня возникло дикое желание сбежать... Но куда? Назад? На тот заброшенный полигон? К тем, кто создал эту дрянь? Да живы ли они вообще? Может, попытаться найти ещё одни очки? Или проще всего найти топор и отрубить себе башку вместе с оправой?!
Я вскочил на ноги, спотыкаясь об мебель и не глядя на лежащее на полу тело. Что это за тело? Тело моей девушки — или гниющий ком биомассы?!
Я бросился в прихожую, схватил ключи от машины, накинул куртку прямо на пижаму. Четыре утра на часах, тридцатое декабря. За окнами бушевала яростная метель. Я выбежал на лестничную клетку и помчался вниз по ступеням, не дожидаясь лифта.
Сорок два этажа пешком! Сорок два пролёта, где каждый шаг отдавался гулким эхом. Ступени мерцали под ногами, как серый отвратительный водопад. Двадцать девятый этаж, двадцать первый, девятнадцатый... Сердце колотилось в бешеном ритме, лёгкие горели от холодного воздуха. Но хуже всего было то, что творилось с моим зрением: левая линза больше не восстанавливалась — она умерла как фильтр, превратившись в анатомический ад, а правая всё ещё цеплялась за отголоски лощёной иллюзии.
Мир раскололся пополам прямо по оси и переносице. Справа по-прежнему располагались аккуратно свежеокрашенные серые стены, перила и мягкий полумрак пожарного выхода элитного жилого комплекса. Слева — скользкие наросты, пульсирующие ожившие пожарные шланги, удушливый запах трупов, и левая нога хлюпала по чему-то мягкому, в то время как правая ощущала твёрдый бетон.
На шестом этаже дверь с грохотом распахнулась, и на площадку шагнул человек — мужчина из охраны с фонариком на пояснице. Скорее всего, камеры зафиксировали, как полуодетый придурок из пентхауса с безумным лицом несётся вниз.
— Уважаемый! С какого этажа? Что-то случилось? — начал он, поднимая руку.
Я взглянул на него: справа это был усатый сонный мужик лет пятидесяти.
Слева... Слева от его ключицы вверх поднимался нарост, состоящий из сросшихся челюстей, непрерывно клацающих и жующих собственную плоть. Глазница на левой половине его лица отсутствовала — вместо неё зияла дыра, из которой пучками торчали шевелящиеся волокна, похожие на волосы. Едва мужик заговорил, как из его разорванной глотки вместо звуков человеческой речи вырвался фонтан белых спор.
— С дороги! — заорал я, не узнавая собственный голос.
Я врезался в мужика всем телом, сбил его с ног, и мы вместе покатились по ступенькам. Мужчина заорал сдавленно, с хрипом, его пальцы вцепились в рукав моей куртки. Левой стороной тела я ощущал, как его кожа под моими пальцами разрывается, а мои руки погружаются во что-то ледяное и жидкое.
Я вырвался, перескочил через перила последнего пролёта и вылетел на подземную парковку. Здесь плотными рядами стояли сверкающие внедорожники. Сквозь левый глаз они выглядели как гигантские жуки, отвратительно дремлющие в лужах застывшего дерьма и крови. Мой старый «немец» стоял в самом дальнем углу, не проданный лишь каким-то чудом — как реликт прошлой жизни, когда я был нищим верстальщиком. Я выхватил ключи из кармана, запрыгнул на водительское сиденье и заблокировал двери. Руки потянулись к замку зажигания, но я трижды промазал мимо личинки. И вот, наконец, стартер завыл, двигатель чихнул и с рёвом завёлся.
Машина рванулась с места, визжа резиной по гладкому полимерному полу, пробила шлагбаум на выезде и вылетела в месиво декабрьской ночи. Метель бушевала, крупные хлопья неслись навстречу лобовому стеклу, дворники метались с бешеной скоростью, едва успевая смахивать белые хлопья.
Город разлагался, и бинокулярный раскол в моих глазах продолжался. Справа Москва была залита праздничной иллюминацией: светящаяся предновогодняя суета, нежный свет витрин, сияющие башни. Слева — гниющий некрополь. Небоскрёбы выглядели как огромные рёбра умершего доисторического Левиафана, торчащие из мёрзлой земли. По улицам вместо машин двигались металлические гробы, внутри которых сидели личинки, зажимающие круглые баранки рулей. На рекламных экранах транслировалась бесконечная рябь.
Боль в затылке нарастала с каждой прошедшей минутой, дужки очков жгли кожу.
«Мне надо назад... В этот сектор, в заброшку, в ту комнату! Может, там что-то есть? Я должен найти способ с этим разобраться... Мне надо назад!»
Я вдавил педаль газа в пол. Машину бросало из стороны в сторону по обледенелой трассе, но мне было наплевать. Я летел по Новой Риге прочь от мегаполиса, в чёрную пасть — туда, где находился заброшенный комплекс.
Через сорок минут скоростная трасса сменилась узкой двухполоской, затем — бетонкой, петляющей среди заснеженных елей. Лоснящаяся цивилизация осталась позади. Сейчас не было ни фонарей, ни встречных машин — лишь белый туннель в свете фар и чёрная стена леса.
И вдруг левая линза очков начала издавать звук: тонкий, едва слышный высокочастотный писк, нарастающий и резонирующий с костями черепа. Перед глазами будто поплыла пелена...
— Нет, нет, пожалуйста, держись! — заскулил я, глядя в зеркало заднего вида.
Трещина, которую я почувствовал... Не увидел, а именно почувствовал: крошечная трещина на стекле, тончайший волосок, преломляющий свет фар. Но уже сквозь неё просачивались капли истинного кошмара. Лес за окном был не лесом: вместо обычных сосен стояли бесконечные ряды вытянутых, иссушенных человеческих тел, врытых в мёрзлую землю вниз головой. Голые, кривые ноги вздымались к небу, как мёртвые ветви, а из тел сочилась густая чернота.
Машину занесло на повороте. Я скрутил руль, чтобы поймать занос, но колёса потеряли сцепление, и моего «немца» развернуло на дороге. Выбросив на обочину, чудовищной силой впечатало боком в ржавые, полусгнившие ворота с колючей проволокой. Подушка безопасности выстрелила мне в лицо, удар пришёлся прямо по очкам. И хотя металлическая оправа выдержала, а поликарбонат не рассыпался (он был рассчитан даже на пули), он хрустнул. Звук был похож на то, как трещит лёд под весом машины — глухой, необратимый треск.
Я замер в облаке белого талька от сработавшей подушки и тяжело дышал. Во рту стоял вкус крови: видимо, прикусил язык или разбил нос — чёрт его знает. Я поднял дрожащую руку и прикоснулся к лицу. Стёкла были целы лишь частично: по обоим кругляшам расползалась паутина сияющих трещин.
И сквозь эту сеть трещин рухнула плотина.
Слова из инструкции вспыхнули в угасающем сознании. Мир за стеклом треснул по швам. Воздух в салоне сжался с чудовищной силой, давя на барабанные перепонки. Сквозь разбитое боковое стекло на меня смотрело нечто. Оно не пряталось за деревьями — оно и было этим лесом: огромная, не имеющая чёткой формы масса сплетённых между собой нервов, слепых глаз, скрежещущих, клацающих челюстей, из которых сочился гной, покрытая язвами...
И всё это месиво нависало над машиной. Но масса не была неразумной — она была голодной. И самое жуткое: сквозь сеть трещин в очках я видел, что эта масса не пришла снаружи. Она всегда была здесь! Миллиарды лет! Люди, дома, города, влюблённости, искусство, творчество, цивилизации — всё это было лишь тончайшей прозрачной плёнкой на теле спящего Хаоса. А теперь эта плёнка лопнула.
Из глубины этой массы ко мне потянулись миллионы полупрозрачных тонких жгутов — таких же, как те, что росли из моей оправы в мой мозг. Очки больше не были защитой.
Боль в голове достигла своего пика: казалось, что череп просто треснул пополам вслед за линзой. Я открыл рот, хотел закричать, но вместо этого из горла вырвался лишь захлёбывающийся хрип. Я пнул ногой заклинившую дверь машины и вывалился в сугроб. Пополз на четвереньках по заснеженной земле, хватая снег руками, и громко, безумно смеялся...

— Андрей... Андрей, ты слышишь?
Голос доносился откуда-то сверху — будто я находился глубоко под водой и слышал, как кто-то зовёт меня с поверхности.
Я сидел на краю узкой койки. Руки были свободны и лежали на коленях, спина сутулилась, голова безвольно свешивалась на грудь. Я ощущал себя как мешок, набитый песком, из которого через небольшую дырочку сбоку высыпается содержимое.
Передо мной сидел Илья Сергеевич — заведующий третьим мужским отделением областной психиатрической больницы закрытого типа. На вид ему было лет сорок пять: лицо усталое, на белом халате у кармана для ручек темнело небольшое чернильное пятнышко. Я смотрел на него нормальным, ничем не прикрытым человеческим взглядом. Очков на мне больше не было.
За ушами остались два багрово-фиолетовых келоидных рубца — следы грубой хирургической резекции, где скальпель хирурга в реанимации срезал вросшую в надкостницу оправу. Виски до сих пор подёргивало тупой фантомной болью.
— Андрей, давайте ещё разок попробуем, — Илья Сергеевич перелистнул страницу в толстой папке. На обложке карандашом было написано: «Касьянов Андрей Александрович, 1998 г. р.».
— Вы помните, что произошло у заброшенного корпуса под Истрой? — мягко спросил врач. — В ту ночь, когда вас подобрал патруль?
Я поднял веки. Окружающий мир был нормальным: скучным, рутинным, невыносимым, но нормальным. Краска на стенах кабинета местами вздулась, местами обшарпалась. За окном в лужах таял мартовский снег. Подоконники, настенные часы, отмерявшие секунды: тик-так, тик-так... На щеках доктора не было никаких трупных пятен, никаких червей — обычный уставший человек, явно мечтающий о конце смены и банке пива.
Да, эта нормальность... Эта нормальность была страшнее любого кошмара! Потому что она была плоской, фальшивой — пустая театральная декорация из самого говённого картона и фанеры.
— Я разбил их, — произнёс я. Мой голос звучал глухо.
— Что именно разбили?
— Очки.
Доктор вздохнул, сделал пометку.
— Андрей, мы уже обсуждали это. Следственная группа осматривала место вашей аварии. Машина врезалась в секцию ограждения бывшего полигона геологоразведки. В ней, кроме вас, сработавшей подушки безопасности и вашей куртки, ничего не было. Очков не было — никаких: ни целых, ни разбитых.
Я усмехнулся.
— А за ушами? Шрамы за ушами откуда, Илья Сергеевич? Просто так, что ли, мне хирург там что-то резал?
Доктор помрачнел, положил ручку на стол и взглянул мне прямо в глаза — тяжело, с примесью жалости и в некотором роде даже брезгливости.
— А Светлана? Вы помните Светлану, Андрей?
При звуке этого имени внутри грудной клетки что-то дёрнулось, как препарированная лягушка в лаборатории под действием тока.
— Света... Она на полу осталась, — прошептал я. — Из неё личинки выползали... Из гнилого живота...
— Света, Андрей, — сказало медленно врач, — в больнице. У неё был сложный перелом лицевых костей и тяжёлое сотрясение мозга. Вы избили её до полусмерти, когда она пыталась отобрать у вас опасную бритву! Вы стояли перед зеркалом в ванной и резали себе лицо, засунув лезвие глубоко за ушные раковины, Андрей... Добираясь до собственной надкостницы и пытаясь вырезать металл, которого там никогда не было!
Я молчал. Его слова звучали как огромные, тяжёлые камни.
Но он не убедил меня. Он не мог меня убедить! Он был частью этой системы. Задача его — как и всей этой больницы, всех этих санитаров с галоперидолом и этих решёток на окнах — заключалась в одном: держать эту тонкую плёнку натянутой. Не дать стаду увидеть, что пастбище давно превратилось в скотобойню.
— У вас был тяжелейший токсический психоз, Андрей, — продолжил доктор, понижая голос до менторских интонаций. — На заброшенном объекте нашли техническую тару — вы надышались парами. Органическое поражение мозга запустило галлюцинаторный синдром невероятной силы. Делирий мы сняли, но бредовое расстройство... Оно вряд ли обратимо. Вы останетесь здесь на длительное лечение. Возможно, навсегда.
— Доктор... — перебил я его.
Илья Сергеевич замолчал, взглянув на меня поверх своих дешёвых, отвратительных очков в пластиковой оправе.
— Скажите, а почему вы никогда не смотрите в угол?
— В какой? — нахмурился врач.
— Ну туда, за ваш шкаф с историями болезней. Там, где плинтусы сходятся.
Доктор машинально повернул голову к углу кабинета. Там было пусто: серый больничный линолеум, паутина под потолком.
— И что там, Андрей? Там же ничего нет.
— Конечно, — улыбнулся я.
Это была моя первая искренняя улыбка за последние полгода. Губы натянулись на дёсны, обнажая зубы.
— Это для вас там ничего нет, потому что ваши глаза всё ещё спят. Они находятся под фильтром, а мозг защищает вас, Илья Сергеевич. Он рисует вам первый снег, суп и эту дурацкую папку. — Затем я наклонился ближе и прошептал, — но она стоит там. Она стояла там вчера, она стояла там до того, как построили эту больницу, и она стоит сейчас. Она не ушла, когда разбились стёкла. Разбились-то очки, доктор... — Я поднял пальцы и коснулся своих висков.
Врач медленно поднялся со стула, не сводя с меня настороженного взгляда.
— Беседа окончена. Сестра, отведите больного Касьянова в палату. Сделайте укол по назначению, дозировку удвойте.
В кабинет беззвучно вошли два крепких мужчины в белых халатах, взяли меня под локти — очень профессионально, не причиняя боли, — вывели наружу и провели по длинному коридору.
Мимо меня ходили другие пациенты, похожие на серые тени в одинаковых пижамах. Бедняги, они думали, что больны! Они думали, что их заперли, чтобы вылечить...
Меня завели в палату. Толстая дубовая дверь с щелчком захлопнулась за спиной, ключ в замке повернулся дважды. Я подошёл к окну, прижался лбом к стеклу и посмотрел на серое небо.
И в этот момент по мутному стеклу оконной рамы снаружи, со стороны двора, пробежала тонкая, едва заметная трещина. Она росла с медленным хрустальным перезвоном, рассекая серый снег и больничный забор на две равные, симметричные половины.
Я прижался к решётке и рассмеялся.
Они думали, что спасли меня! Но как они могли знать, что трещина уже никуда не денется? Скоро и сюда придёт настоящий мир.