Идеология и политика. 70е - 80е

В этом и других текстах серии, в целях максимального правдоподобия буду стараться помещать вот в такие скобки (_ свои нынешние интерпретации: что я думаю теперь _).

Я счастливо жил в своей стране, а вокруг неё происходили всякие события. В 1973 был пиночетовский переворот в Чили, я его, конечно, не помню. Но на стене кирпичного дома напротив появилась надпись: «СВОБОДУ ЧИЛИ». Я прочитал её, когда научился. А вот мать рассказывала, что тяжело пережила этот переворот, и даже плакала.

Первым политическим событием, которое я запомнил, была Исламская революция в Иране. По молодости, я не всё понимал, о чём говорил телевизор. Но, как ребёнок, я чувствовал настроение: они испугались. Это было удивительно, что такая великая и прогрессивная страна, как мы, боится прихода к власти «средневековых фанатиков». Потом последовал ввод «ограниченного контингента» в Афганистан. Родители тоже обсуждали эти темы дома, пересказывая то, что им говорили на работе: в Иране пришли к власти фанатики из семнадцатого века, а в Афганистане едва не пришли фанатики из века четырнадцатого, но ввод наших войск этому помешал. Но одновременно отмечали, что иранцы выгнали американцев вместе с их базами.

Спустя год или два у нас начались политинформации. Это мероприятие проходило после уроков в Доме пионеров в полукилометре от школы. Не все туда ходили, но я ходил, потому что было интересно. Политинформацию проводили специальные лекторы, как правило, мужчины. Там объясняли причину ввода наших войск в Афганистан: «иначе, там оказались бы американцы, а нам Афганистан не нужен, нам и своих Каракумов хватает». Мне такое объяснение показалось немного странным, похожим на империалистическую позицию. Обсуждались и другие вопросы: подрывная деятельность Америки против СССР, гонка вооружений, Китай, наша помощь разным «прогрессивным странам» по всему миру. Общее впечатление от политинформаций было такое, что в мире идёт борьба, весьма увлекательная, что-то вроде состязания Союза с Америкой.

Тогда, на политинформациях, я с удивлением узнал, что некоторые вещи мы делаем для международного престижа страны. Собственно, именно там я впервые и услышал это слово — «престиж». Это тоже показалось странным — марксистская теория не предполагает, что социалистическая страна будет действовать с такой мотивацией.

Один раз политинформация была посвящена вопросам атеизма. Её проводила плотная жизнерадостная женщина средних лет. Выяснив, что в зале нет верующих, она сосредоточилась на борьбе с суевериями. Сказала, что родилась тринадцатого числа, и не боится плохой судьбы, а ведёт атеистическую пропаганду. Я так и не понял, зачем такую политинформацию провели, возможно, как своего рода контрольный выстрел. В нашем классе атеистами были все, включая антисоветчика, отказавшегося вступать в комсомол. В то время в моём окружении было около семидесяти детей (40 в классе, + 20 в кружках и секциях, + 10 во дворе и пр.), среди них верующим был лишь один, в Донецкой области. Иногда другие дети (атеисты) спрашивали, крестили ли меня, но я просто не понимал, о чём речь.

Сейчас люди почти не читают газеты, а тогда интернета не было, по телевизору шло два с половиной канала, и пресса была важным источником информации. Отец выписывал «Правду», я — «Пионерскую правду», потом «Комсомольскую правду», мать — «Советскую культуру» или «Литературную газету». Не сказал бы, что все эти издания вносили что-либо существенное в моё политическое или идеологическое мировоззрение. Но была одна газета, которую я очень любил читать: орган Союза журналистов СССР «За рубежом». Эту газету трудно было выписать просто так, требовалось либо сдать макулатуру, либо другим способом получить талон. Там перепечатывали отдельные статьи из зарубежных изданий, в основном из капиталистических стран. Статьи были тщательно подобраны так, что отражали критический взгляд зарубежных авторов на политику наших «потенциальных противников». А на последней странице размещались зарубежные карикатуры с переведённым на русский текстом, я их очень любил рассматривать. И на мой детский взгляд, «За рубежом» могла бы сильнее поддержать советскую идеологию, чем «центральная пресса».

Про международную политику рассказывали в специализированных передачах по телевизору. Одна из них — «Сегодня в мире», ежедневная (или по рабочим дням), длилась 15 минут, начиналась в 15:45. Вторая — «Международная панорама», по воскресеньям, длилась 45 минут, начиналась в 18:00. Они были очень популярны среди трудящихся, и я тоже любил смотреть и до сих пор помню имена ведущих: Валентин Зорин, Александр Бовин, Фарид Сейфуль-Мулюков, Генрих Боровик (мой фаворит). «Международная панорама» была строго структурирована: начиналась с самых важных (с официальной точки зрения) событий, переходя к менее важным событиям в Африке и Латинской Америке. Но мне последняя часть нравилась больше. Слушая её, я ощущал себя болельщиком, или даже участником глобальной стратегической игры, цель которой — построить коммунизм во всём мире, как написано было в советской фантастике.

(_ Сейчас многие пишут о том, что в то время идеология превратилась в фикцию и в коммунизм никто не верил. Возможно, так было во взрослом мире, хотя вряд ли. _) Но советские дети верили в коммунизм в своём подавляющем большинстве, не менее 90%, во всяком случае, в моём окружении. Для нас это был даже не вопрос веры, а результат экстраполяции развития страны. Причём коммунистическая фантастика, которую читало большинство из нас, играла в нашей идеологии намного бОльшую роль, чем официальная пропаганда, хотя последнюю мы ни в коем случае не оспаривали.

С начала восьмидесятых всё чаще и чаще мне стали попадаться портреты Сталина в кабинах советских грузовиков — под лобовым стеклом, или под боковым. (_ В интернете можно встретить утверждение, что это явление было, в основном, в Грузии, а в РСФСР «не приветствовалось». _) Но я это видел исключительно в РСФСР, и народ, в целом, относился к этому одобрительно. Отец объяснил мне, что эти водители — сторонники порядка, и ставят портрет Сталина, потому что при нём был порядок, а сейчас в стране с порядком плохо. Эта мысль высказывалась неоднократно: у нас бесхозяйственность и безответственность. Как любитель лазить по помойкам, я сам часто видел бесхозяйственность в виде многочисленных богатств, которые меня там часто радовали. Безответственность, в частности, по словам отца, заключалась в том, что за нарушения директор платил штраф государству за счёт государства, то есть государство перекладывало деньги из одного кармана в другой.

Такое обстоятельство впервые привлекло моё внимание к личности Сталина. Конечно, и до этого я знал, что он был после Ленина (а Ленин — это святое), что при нём выиграли Войну, и даже про бомбу кое-что слышал. Но я не придавал ему большого значения — был и был, кто-то ведь должен править страной. А здесь я заинтересовался им как личностью.

Отец рассказал поразительную вещь: в подростковом возрасте он хотел убить Сталина. Его раздражало то, что имя Сталина повсюду: «свинья опоросилась — спасибо Сталину». Отец хотел как-нибудь подобраться к нему и убить, это было его своего рода детской (или подростковой) мечтой. Я стал расспрашивать дальше, собирать информацию сам, в основном из «Советского энциклопедического словаря», кратких философских словарей, энциклопедического словаря про Войну. Постепенно я обнаружил, что это самая противоречивая фигура в нашей истории (про Хрущёва я тогда вообще не знал, думал, что после Сталина был сразу Брежнев), что некоторые мои одноклассники к нему относятся очень плохо. Один, тот самый, с которым я пел Гимн на математике, говорил, что при Сталине колхозники не могли покинуть колхозы из-за отсутствия паспортов. Антисоветчик, отказавшийся вступать в комсомол, повторял всё, что про Сталина говорил «Голос Америки» и его компания. Потом совершенно случайно я узнал про Хрущёва и его «разоблачение культа личности», мне об этом рассказала мать. К Хрущёву мои родители относились однозначно отрицательно, считая его дураком, клоуном, рассорившим нас с Китаем.

Сейчас мне трудно восстановить ход своих детских мыслей, но, возможно, тот факт, что против Сталина работал «Голос Америки» и клоун Хрущёв, склонил чашу моих внутренних весов. Постепенно я для себя решил, что порядок необходим, что без него никак, и понял, что будь у меня грузовик, там тоже был бы портрет Сталина. Об этом все знали, включая нашего историка (и классного руководителя) в старших классах, а он был антисталинистом, но никто меня не репрессировал. Потом началась проклятая нашим народом Перестройка, и, к моему удивлению, в конце восьмидесятых я остался единственным известным себе лично сталинистом. (_ А потом моё детство кончилось, страна погибла, но начал дуть ветер истории, сметая кучи мусора со сталинской могилы. Он дует и до сих пор, всё сильнее и сильнее. В девяностые сторонниками Сталина стали мои родители и многие товарищи по институту. Прошло много лет, и я не жалею об этом своём детском выборе: в том или ином виде он оставался со мной все эти годы. _)