Я разбиваю себя. Константин Митрейкин

Заниматься поэтическим творчеством начал в Ульяновске. Входил в местную литературную группу «Стрежень». В 1928 году выпустил в Ульяновске первый сборник «Бронза», в который вошли 16 стихотворений. Провинциальное издание заметили в Москве: о сборнике писали журналы «Новый мир» и «Октябрь». В 1929 году перебрался в Москву. Вошёл в молодёжную литературную группу конструктивистской молодёжи, созданную лидером конструктивистов Ильёй Сельвинским при журнале «Красное студенчество». В начале 1930-х годов выпустил три сборника: «Я разбиваю себя» (1931), «Боевая лирика» (1931), «Штурм неба» (1934), а также поэму «УКК» (1932). Скончался 6 августа 1934 года в Москве (28 лет). По невыясненным причинам, Митрейкин сам наложил на себя руки.

ШТУРМ НЕБА
(отрывки из книги)

* * *
Кто не думает — тот не страдает.
Тот бредёт по тропинке привычки.
Тот оптимист по влечению. Тот
Боится столкнуться с ветром.
Тот всюду и всем доволен.
Тот консерватор. В его глазах
Самое худшее зло — перемена.
Я мучаюсь, следовательно — я размышляю.

Вечер. Шумит за окном ветер.
Осень тащит, как невод, ливень.
По-осеннему мне тоскливо. Утром
Горлом пошла кровь. Грустно
Чуть на душе, но не больно.
Ты не приходишь. Я начинаю дневник…

* * *
Домнами в небо стучат. Высасывают нефть.
Пилотов стремят в облака поределые.
Этой молодости желанье и гнев
Ни в чём не знают предела.

Эта молодость за рубежом,
От безработицы, от голода обессилев,
Месть на груди вынашивает ножом,
Расправляет опалённые крылья.

Птицей летит, чтоб мола достичь,
Где каждый в труде раскрывает дар свой.
Но крылья режут нашей молодости
В капиталистических государствах.

Как Соню Перовскую, на виселице казнят,
Подковами топчут на полях Бессарабии,
Пожизненно замуровывают в каземат,
Чтоб сделать кровь её рабьей.

Но молодость побеждает. Бодрость
Поднимает голову. Грудь стройна.
Легко дышать. Ибо молодость —
Это наша страна.

* * *
Печально поникли пальмы. Скорбно
Вспухают струны контрабасов. Клара
Лежит неподвижно. Я поднимаюсь на цыпочки,
Я заглядываю на слепые, словно у статуй,
Гипсовые глаза, на сжатые губы.
Мне кажется — ещё мгновенье, вот-вот
Заплещут трепетные морщинки, «алярум»
Вскрикнет старушка. Но траурной лентой
Толпа обтекает гроб. И скорбно
Летают смычки. Печально
Пальмы поникли. «Ты мёртв для себя,
Когда посвящаешь себя революции».
Ещё не остыли ладони,
Аплодировавшие её выступлениям.

— Вы лжёте, — я говорю, вспоминая
Откровенные признанья друзей — что люди
Одно уступают охотно: дорогу,
Ведущую к смерти.

— Вы лжёте,
О, жалкое племя отрицателей! Её молчанье —
Это проклятие вашей жизни. Мёртвая —
Она живее вас, существующих. Как ничтожны
Страданья мои, сомненья мои и тревоги!
Есть только одно оправдание — действие.
Правда одна на земле — революция.

* * *
Блестя, как негры, венские стулья,
Квадрат за квадратом, идут в атаку
На сцену, где в сумраке сером, сутулясь,
Пюпитры стоят сиротливой ватагой!

Рояль, словно ворон, присевший пугливо,
Раскрытым крылом замахнулся и замер…
Бетховен глухой на пюпитры тоскливо
Глядит со стены слюдяными глазами.

А в воздухе тёплом, согретом дыханьем,
Лаской улыбок, густом, как коллодий –
Ещё трепыхают прозрачные ткани
Далёких и смутных, как детство, мелодий.

Что обещали крылатые скрипки?
С тобой ли, мой друг, я бродил по ракитам?
Последний намёк, по прозрачности хрупкий,
Грубыми звуками был закидан.

И рядом со мной – нелюбимое тело –
Остывшие стулья, да сгусток измены.

Так вот почему горячились фаготы,
Виолончели ревниво звучали…
Как старые письма, забытые ноты
На тёмных пюпитрах желтеют печально.

ВСТУПЛЕНИЕ

Смелость суждений равно присуща
Ребёнку и гению. Острое зрение —
Первый намёк на величие. Я проходил
Весной по бульвару. Мальчишка
Лет четырёх, в замызганном полушубке,
Хмуря обрызганный грязью лобик,
Проталкивал синий бумажный корабль
По руслу ручья… Я посмотрел
И подумал: «Счастливый моряк,
Нынче ручей для тебя необъятен,
А вырастешь — мир будет теснее
И мельче, чем этот ручей».