Каждый день это пятница, 13-е

Каждый день — это пятница, 13-е.
 
Волхвы сходятся во мнении, что звезда должна погаснуть. Мыши в конуре играют в лапту, их слепой соплеменник остался без глаза. Я переворачиваю страницу историй, но история пишется сегодня, в данный момент. Устремляю взгляд в ночное черное небо и думами уношусь в то настоящее, которому по-настоящему принадлежу. Там свеча не гаснет, ибо за упокой поют молебны, — той единственной души, что скорочастно скончалась, сидя спиной к светлому будущему, несущему блажь и счастие, а по итогам прервавшему планы на грядущую жизнь, изредка подглядывающую сквозь сны и мечтания. Там, в том настоящем, нет места времени, которое бы отбирало всю твою энергию на размышления, рассуждения, переживания. Там река проходит сквозь всю суть бытия, и в ней нет охоты утопиться, пойти на дно, захлебнувшись, вкусив неуспокаивающейся воды, испив этой жизненьки сполна. Мне кажется, физически я бы там не материализовался. Меня бы отторгнуло, как инородный предмет.
 
Нашептал свои мысли в ушко иголки.
 
Зазубрил лезвие. Себе на носу. Кожа на моих руках настолько исполосована, что меня путают с полосатиком, которого жует полосатый кот. Ночные люди — те, кто некогда пребывал в моей жизни, а сейчас отсутствуют и в своей, — являются во снах живы-живехенькие, произносят страннейшие речи, машут руками и зовут меня к себе. Я не сажусь в их лодку, с опаской глядя на весла, нацеленные на мой вес. Я выбираю этот берег. Тут еще не все дела поделаны, не весь воздух вкушен, не все идеи придуманы, не вся радость прошла сквозь меня. Кто-то жизни еще не пробовал, а я же ею еще не наелся.
 
Пишу за еду. За пищу для ума.
 
Забой скота. Запой до дна. Я помню дни, когда ничего не помнил. Целые месяцы и годы утонули в синеве луны. А я ли был это, с престранными поступками, поведением, реакцией на события? И как можно было впустую все просрать? Жук-ностальджук засел глубоко в моем чахлом, тающем теле. Я пробовал дихлофос позитивного мышления, но он был просрочен и неактуален; я вызывал санэпидемстанцию целей и устремлений на жизнь, но они бессмысленно только топтались на одном месте. Противошпионское устройство по определению наличия "жучков" пришло в непригодность, и мне только и осталось, что бродить мысленно по закоулкам города и наблюдать со стороны, издалека, за смеющимися лицами прошлых нас, подсказывать что делать далее, оставаясь неуслышанным, и вздыхать о куче прежних возможностей, которая уже начинает гнить.
 
Убегал народ от призыва и прилетов в кабинку для голосований, — прогадал.
 
Я настолько наивен, что сижу на иве. Нарекаю других, сам находясь на реке. В одном рукаве туз, в другом устье речное. Ранее за плечами прятались черт и ангел-хранитель, сейчас даже они меня оставили, — и я как обычно один, ни с кем, в пустоте и жалок, барахтаюсь в незыблемом мраке, передающемся воздушно-капельным путем, и тьма, сумрак, до тошноты опротивевшее внутреннее естество, — все это обволакивает меня, бренную душу, душит ее, не дает подняться, взлететь, парить так высоко, как только позволяет полет фантазии, лететь, расправив крылья, уносясь далеко-далеко, в безоблачное существование в ярко-оранжевых тонах, — и, приземлившись, доживать свои денечки, так, чтобы сейчас, в данный момент, ни о чем не жалеть, ни о чем не думать, — а не на смертном одре, когда ничего уже не будет иметь никакого значения.
 
Так много готов готов перегрызть.
 
Глава семьи. Глава прочитанной книги. Все эти книжки не дали ничего, словно они — динамщицы с параши, где контингент настолько плохенький и гадкий, что ты было подумал — уж здесь-то точно перепадет! — но обжегся об неисполнение своих желаний, таких мерзких и грязных, как и у всех, кто не лицемер. Боролся за лед. Не схлопотал залет. Устал уже слушать нарекания от окружения, но — больше ведь не от кого. Ходить и клянчить у незнакомцев осудить меня — высшей степени моветон. Я своим существом, своим существованием уже даю отмашку на то, чтоб видящим меня — стать критиканом. Но вокруг сами кретины, и это болезненный факт. Они рвут рубаху на груди, разрывая спасательный круг, коим могли бы воспользоваться, послушай человека в лице моем усталом. Они б могли уже порхать, как бабочка пархатая, если бы открыли свой разум, впустили умную мысль, приютили ее, обогрели, напоили сладким чаем и дали переночевать. Но вместо этого — человек человеку вредитель. Как хорошо, что я сам себе товарищ. Больше некого обвинять.
 
Иногда помнить все плохое — это хорошо.
 
Не надо читать новости, просто поживите. Среди людей, их поступков и логики безнаказанности. Среди допущения о необходимости совершения греха и мысли о наличии-отсутствии прав и обязанностей в одностороннем порядке. Среди ехидных взглядов и надменно-высокомерных кверху поднятых подбородков. Среди оттопыренных карманов и выпирающих ширинок. Среди бесконечных слов и взмахов конечностей.
 
Каждый день — это пятница, 13-е. А вся жизнь — это сущий ад.