Let it be, или Петля Мёбиуса Глава 11
Стоп мотор
— Нет, нет, что ты, Мишель, не выдумывай: какой мезозой, какие тропики? Это не эпоха динозавров, — блондин кривится в лёгкой усмешке, в глазах мелькает тёмный огонёк. И, будто преодолевая сопротивление невидимой среды, вытирает салфеткой измазанные сладким кремом губы.
— Через второй портал всегда попадаешь… — задумчиво ведёт пальцем в сторону окна, как будто там, за стеклом, транслируют инструкцию по перемещению. — А впрочем, не торопись, слушай всё по порядку и не перебивай, иначе собьюсь. Я ведь не просто рассказываю, а заново проживаю.
— Первый раз, — двойник говорит уже тише, — когда вошёл туда, показалось, что теряю чувство реальности. Кто-то снял с пространства тонкую плёнку повседневности, и обнажилась подлинная — яркая и более хрупкая — ткань.
— Ого, — восклицаю я, ощущая, как по спине пробегает холодок, хотя в комнате тепло.
— Да, пространство вокруг начинает расплываться, — делает паузу, подбирает слова; пальцы слегка дрожат. — Гляжу на мир сквозь мембрану мыльного пузыря: краски переливаются, границы предметов теряют чёткость, а звуки приходят с задержкой. Возникает впечатление невесомости; точно так было, когда я впервые увидел тебя. Тогда я не мог понять, что происходит, но потом сообразил: это своеобразный эффект от портала. В это время организм получил прошивку — адаптировался, приобрёл обновление, и я стал частью системы. Только система эта — не земная, а какая-то… космическая.
— Я тоже испытал нечто подобное при переходе, — признаюсь, беспокойно двигая тарелку туда-сюда.
— Ты рассказывай, рассказывай.
— Отчаянно собираюсь с духом, прилагаю значительные усилия, — продолжает друг, и я замечаю, как он сжимает кулаки; значит, до сих пор борется с тем ощущением.
— Проморгавшись обращаю внимание: у лесополосы всё по-другому. Деревья молодые, тонкие, стволы покрыты нежной корой; воздух чистый, без примеси выхлопных газов, и пахнет не городом, а вроде земляничной поляны. Иные запахи — не просто другие, а более насыщенные. Даже разноголосое щебетание птиц кажется беззаботным, легкомысленным — слишком идеальным, как в кино.
— Железная дорога состоит всего из двух линий, а не из шести, с монорельсами. Деревянные промасленные шпалы; контактных проводов, питающих электричку, нет; ограждавший синий забор из металлического сайдинга исчез. Пейзаж значительно изменился, а эти два тополя, обеспечивающие беспрепятственный пропуск в прошлое и уже отмеченные ответственным Каспером, такие же величавые и такие же огромные. Их листья шелестят на ветру особым, нездешним звуком, как крошечные колокольчики, вызванивающие мелодию детства. Узнаю её, помню, но не могу поймать.
— Пошатываясь от волнения, хватаюсь за тонкий ствол молодого тополя, с силой зажмуриваюсь и тут же открываю глаза: картина не меняется. Обойдя магические деревья, прохожу между ними и опять оказываюсь в привычной обстановке нашего времени. Каспер всегда следует за мной, не обращая внимания на смену обстановки, — он единственный, кто остаётся неизменным в этом калейдоскопе эпох. Его, похоже, вообще не смущает, что реальность вокруг то и дело перезагружается, как зависший компьютер.
— Любая секунда разжигает жажду познания. Частично преодолев страх неизвестности, вновь совершаю три шага в другое измерение.
— Какой ты смелый, — восхищаюсь я, машинально дожёвывая кусочек торта. — Я бы так не смог.
— Смог бы, Миша, смог, ведь ты — это я, — моя копия смотрит на меня в упор; в глазах я различаю усталое и слегка недоумевающее отражение, как у человека, только что узнавшего теорию всего. — Со временем ты принял бы точно такое же решение и пришёл бы к такому же мнению. Не забывай, дружище, мы близнецы, родные братья, даже больше — точные копии друг друга.
— Ты слушай, слушай! Пару минут я пребываю в непередаваемом состоянии потрясения, вдыхая прошлое. Говорят, время идеализирует: это неправда; там на самом деле прекрасно, в чём ты вскоре сможешь убедиться на своём собственном опыте.
Поперхнувшись, я откашливаюсь, но молчу, не перебиваю Макара. Иду дальше. Щедрое летнее солнце стоит в зените; нежные лучи, проходя сквозь листву, рисуют на земле причудливые узоры — они движутся, шевелятся, как живые.
Придя в чувство, направляюсь в сторону нашего дома. С каждым шагом прибавляется лёгкости, свободы, уверенности — но откуда-то из глубины поднимаются липкие, холодные эмоции: я здесь уже был. Это не дежавю, нет; это состояние возвращения в место, которое знал до рождения и давно забыл, как первые версии себя. Покидаю узкую, поросшую по бокам высокой травой тропинку — колючки цепляются за штанины, оставляют на ткани крошечные зелёные семена, — выхожу на подсохшую улицу.
Волшебство. Неба много. Старые, покосившиеся постройки, где только что проходил, теперь крепкие, ухоженные и покрашены. Раскрытые створки окон первого дома занавешены капроновой сеткой — она колышется от ветра, за ней прячется чья-то фигура и наблюдает. Приятно тянет вишнёвым, клубничным вареньем, блинами — запахи густые, слоистые. На улице оживление: бегают и кричат шустрые дети; резвая бабуля, размахивая берёзовым прутиком, пытается загнать домой озорного поросёнка.
На подоконнике пятого от угла дома стоит кассетный магнитофон «Весна». Взволнованным голосом Юрий Шатунов поёт «Белые розы»; музыка, искажённая плёнкой, звучит с той щемящей нотой, какая сжимает горло. На тёплой завалинке под кудрявой яблоней сидит моложавый парень с длинной рыжей чёлкой и, старательно подбирая аккорды, подыгрывает на гитаре.
У многих ворот — свежераспиленные доски, пахнущие смолой и опилками, аккуратно сложенные у забора брёвна. Баньки топятся, и дым, белый, поднимается вверх, растворяясь в небе; дети смеются, играют, носятся с мячом. Девочка в простом платье, бережно прижимая к груди нарядную куклу, качается на самодельной качели. Чумазый мальчик в перешитой рубашке и вельветовых штанах рычит, подражая ревущему мотору, и тащит на верёвочке железную машинку, гружённую песком. Пятеро ребят, загнув толстую проволоку направляющей вилкой, гоняют по лужам блестящий велосипедный обод — он катится, подпрыгивая на неровностях, гремит. Сорокалетний мужчина, так похожий на деда, встретившегося на этом же самом месте, когда я шёл к лесополосе, в мокрой вытянутой майке лихо колет дрова — только щепки летят. Бережно складывает поленницу у забора и хриплым баритоном довольно напевает: «А мы монтажники-высотники, да…» Белая козочка щиплет травку. Женщина на лавочке переливает из бидона молоко в трёхлитровые стеклянные банки через марлю. Молоко густое, с пенкой, пахнет так, что сводит живот.
Мимо с поднятым пушистым хвостом проходит местная кошка и, остановившись рядом, с интересом осматривает нас и словно спрашивает: «Вы кто? Вы не отсюда». Почти в каждом палисаднике пасутся куры, утки, гуси.
Рассматривая благоденствующий край, так увлёкся, что чуть не столкнулся с идущей навстречу миловидной женщиной с роскошной каштановой косой, раскладывающей свежую прессу. Почтальонша проходит, оставляя после себя тонкий след нежных духов, смешанный с типографской краской, — такой насыщенный запах свежих журналов не чувствовал никогда; соблазнительный аромат бьёт в голову, как вино. Крадучись, вытаскиваю торчащую из забора газету и не верю своим глазам. Держу в руках новейшее издание «Труд» 1989 года. Бумага шершавая, чуть влажная, и, когда провожу по странице пальцем, сердце замирает.
***
Я зачарованно гляжу на друга и произношу:
— Чудеса! Ты попал в восьмидесятые…
Тёплая волна незнакомой энергии бежит по коже, сотрясая тело; волоски на руках встают дыбом.
— Пожалуйста, товарищ Шишкин, ознакомься: вот свежая, вчера купленная пресса, — и он, как настоящий иллюзионист, загадочно вынимает из спортивной сумки невыцветшие газеты из прошлого: «Известия», журналы «За рулём», «Техника молодёжи», «Наука и жизнь», «Роман-газета», «Крокодил». По кухне распространяется мускусный запах бумаги, истории и чего-то ещё непознанного.
— Поразительно, немыслимо, потрясающе! — удивляюсь я, ощущая пальцами свежеотпечатанные листы. — Этого не может быть! Это… это же невозможно.
— Да, Михаил, представь: солнечный день; шурша прозрачными крыльями, летают стрекозы; вдыхаю дразнящий аромат цветов. Двигаюсь дальше в сторону дома, невольно напевая «Белые розы», и с восхищением изучаю новый — старый мир. Наша белокаменная пятиэтажка подросла, окрепла, стала представительней, солидней. Эта обманчивая иллюзия происходит оттого, что рядом нет больших зданий; зато, убедительно дополняя картину былого, теснится нехитрое бревенчатое жильё; стоят двухэтажные бледно-синие бараки.
Увлечённый Каспер энергично разбрасывает сухие листья — они взлетают в воздух и медленно опускаются, кружась, как в замедленной съёмке, — громко фыркает и, довольно чихая, трясёт головой. Думаю о невозможности возможного, об отчуждённой прямолинейности и вывернутости времени, о реалистичной иллюзорности бытия, понимая, что всё это строится на прямой замкнутости и разобщённости целого. На самом деле я ни о чём таком не думаю: мысли, пролетая мимо, посещают мою голову и так же легко и непринуждённо улетают в неизвестном направлении. По тротуару скачет грязный резиновый мяч. С замиранием сердца стою, наблюдаю, как пыль танцует в солнечном луче, и думаю, что мир вокруг — декорация, а я — актёр, напрочь забывший или совсем не знающий роль.
Дорога перед домом ещё не асфальтированная; опорные столбы освещения из сосны тянут электрические провода на окраину города, где видны макушки двух парящих труб ТЭЦ; сейчас их пять. Машин не видно; проехал только грузовик с деревянными бортами. С торца пятиэтажки висит синий почтовый ящик с облупившейся краской; на нём кто-то мощно нацарапал неприличное слово.
Я пролистываю свежий журнал «Крокодил» и спрашиваю:
— Неужели там нет интернета, мобильной связи, Алисы?
— Нет, конечно, — с удивлением возмущается блондин. — Никаких электросамокатов, искусственного интеллекта, дронов, роботов, расхаживающих по улицам, доставщиков еды.
Волнуюсь, ноги не держат; сажусь на скамейку, в тень. Прижимаюсь спиной к истории невозможное безмерное счастье… Вот тут, под окнами, — показывает рукой. — Читаю слегка выцветший кумачовый плакат, висящий над дорогой между двумя столбами: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью». И знаешь, что странно? Буквы шевелятся. Я моргаю — они замирают. Вероятно, побочный эффект перемещения; нужно время для адаптации? Но стоит отвернуться, как краем глаза снова замечаю движение. Хитрый плакат живёт своей жизнью и не хочет, чтобы его читали.
Слышу треск мотора и буквально впиваюсь глазами в проезжающий мимо по волнообразной подсохшей земле зелёный мотоцикл с коляской. Два выпивших пассажира смеются, что-то кричат.
Вдруг вижу, как яркий прямой луч света — неестественно белый, тонкий — попадает в сидящего на заднем сиденье человека, и он исчезает. Не падает, не спрыгивает — просто растворяется в воздухе, как будто его стёрли. Данное происходит очень быстро, практически мгновенно. Может, мужчина свалился в люльку или упал в дренажную канаву?
Пронзающий, сверлящий свист режет слух, отдаётся в зубах — наблюдаю бегущего милиционера, его лицо искажено не страхом, а какой-то неистовой одержимостью. Решаю вернуться. Мне думается, что я попал на съёмки фильма и сейчас, усиленный громкоговорителем, раздастся зычный голос режиссёра: «Стоп! Почему посторонний в кадре?!» Или: «Снято! Стоп, мотор!»
Свидетельство о публикации №226111301860