Иванов

Свеча в бронзовом подсвечнике. Стопка книг. Сено. На нём деревянные шары для крокета. «Иванов. Слова. Слова. Слова» в постановке Сергея Женовача в СТИ. В зале гаснет свет, и появляются две крысы с человеческий рост. Они раздвигают занавес. За ним диван, на котором кто-то спит. Значит, сон Сквозника-Дмухановского видится Иванову? Гоголевский эпизод появляется у Чехова, когда Лебедев Павел Кириллыч уговаривает Сашу, дочь, не выходить замуж за Иванова.

Саша: Оставьте меня в покое!
Лебедев: За что же ты на меня набросилась? У Гоголя две крысы сначала понюхали, а потом уж ушли, а ты, эмансипе, не понюхавши, набросилась.

Почти конец. А до этого слова, слова, слова. Львов Евгений Константинович, молодой земский врач, высказывает Иванову Николаю Алексеевичу, что тот, разлюбив свою жену Анну Петровну, урождённую Сарру Абрамсон, довёл её до чахотки, что ездит к Лебедевым и ухаживает за их двадцатилетней Сашенькой. А управляющий имением Иванова, Боркин Миша, предъявляет ему другие претензии — для увеличения дохода требует деятельных перемен:
— Тысяча десятин земли — и ни гроша в кармане…

У Иванова совсем нет денег и он просит Зинаиду Савишну, мать «будущей невесты» Саши:
— Послезавтра срок моему векселю. Вы премного обязали бы меня, если бы дали отсрочку или позволили приписать проценты к капиталу.

Это звучит в самом динамичном действии чеховской пьесы, в доме Лебедевых, которое в спектакле пропущено, — там на именинах Саши все перешучиваются насчёт Иванова, а Зинаида Савишна говорит Бабакиной Марфе Егоровне (молодой вдове, дочери богатого купца):
— Оттого вот и разорился бедный. Дела, душечка, совсем упали… Если бы Боркин не глядел за хозяйством, так ему бы с жидовкой есть нечего было. А как мы-то… пострадали! Верите ли, милая, уж три года, как он нам 9 тысяч должен!

В прочтении Сергея Женовача депрессия Иванова так велика, что он весь спектакль не встаёт с дивана и ни слова не говорит. Кажется, что это сам Чехов в меланхолии здесь лежит и сочиняет пьесу. Над ним наклоняются герои и говорят, говорят. А он не реагирует, вот разве что на дядю по матери, графа Шебельского Матвея Семёновича глаза вскидывает, когда тот уговаривает его взять к Лебедевым:
— Хоть к чёрту в пекло, хоть к крокодилу в зубы… Мне скучно! Nicolas, голубчик, ну, я прошу тебя, возьми меня с собою! Я погляжу там мошенников и дураков и, может быть, развлекусь… Твою соломенную шляпу можно надеть?

Таков Иванов в исполнении Алексея Верткова — молчит и театрально поглядывает на обступивших его героев. И только в самом финале спектакля, когда уже похоронена его жена, а Саша, дочь Лебедевых, хочет свадьбы, он, в чёрном фраке с белой хризантемой в петлице (и с голыми стопами!), вдруг прерывает обет молчания:
— Надорвался я! В тридцать лет уже похмелье, я стар… Погиб безвозвратно!

И Львову, доктору жены, бросает реплику из первого действия пьесы:
— Не женитесь вы ни на еврейках, ни на психопатках, ни на синих чулках, а выбирайте себе что-нибудь заурядное, серенькое, без ярких красок, без лишних звуков. Вообще стройте всю жизнь по шаблону. А жизнь, которую я пережил… Ах, как она утомительна!

И последний взрыв:
— О, как возмущается во мне гордость, какое душит меня бешенство! Долго катил вниз по наклону, теперь стой! Пора и честь знать! Отойдите! Оставьте меня!

Все уходят — в левую и правую двери гостиной, лаконично и впечатляюще декорированной бессменным художником-сценографом Женовача Александром Боровским.

Иванов встаёт с дивана. Вынимает из-под подушек револьвер. И босой, в свадебном фраке с белой хризантемой, уходит в левый карман…

Раздаётся выстрел. Конец.

Вот и всё? Ну… как-то куцевато. Или рассчитано на хорошо знающих пьесу? Да, наверное, ведь воображение невольно дорисовывает чеховскую историю.


Рецензии