Кольцо Саладина, ч. 4 Последнее воскресенье, 91

ПАНИ

- Боже мой, что тут у вас творится? – сказала Милка. - Это нормально – пьяный посреди дороги?
А у меня сердце дрогнуло: мне показалось – похож на князя….
- Или не пьяный? – продолжала Милка. - Что это с ним такое?
Мы, обвешанные сумками и обувными коробками, подошли к парню, ничком лежащему на вытоптанной траве возле дорожки, и у меня всё упало внутри. Я даже пошевелиться не могла, замерла ошеломлённая. Оперативность проявила Милка - конечно, же она не узнала его со спины, да и не видела она его с этой короткой стрижкой…
Не глядя, автоматически, я опустила поклажу на дорожку, не в силах прийти в себя, а расторопная Милка уже сидела на коленях возле распростёртого тела и искала на руке пульс.
- Живой, - сказала она даже с каким-то удивлением. – Давай его потрясём, иди сюда, надо его перевернуть. Вдруг у него рана на груди.
- Какая рана? – еле вымолвила я, едва переступая одеревеневшими ногами.
- Ну, мало ли какая, - рассудительно ответила Милка. – Может ножом ударили. Ну, давай, помогай быстрей, может, у него потеря крови…
Я со страхом дотронулась до руки – до боли знакомой руки, до мельчайших подробностей знакомой, до каждого голубого ручейка под кожей - любимая это была рука, мной любимая она была, - и она вот здесь, так, безжизненно, в пыли… боже, боже моя… кисть холодная, словно неживая…

Мы кое-как перевернули тело на спину - в основном, Милка действовала решительно и умело - она повернула его голову к себе и резко выпрямилась.
- Господи … это же… - она с ужасом посмотрела на меня. - Это же…
И я, кусая помертвевшие губы, кивнула.
- Господи, - повторила Малка ошеломлённо. - Ужас какой… Что тут было? Что стряслось с ним? Сердце надо проверить! – засуетилась она, - Сердце послушать… Боже мой, что ж такое… Ты-то что молчишь, ты хоть что-нибудь понимаешь? А ран никаких нет... – она суетливо пошарила ладонями по земле, подбираясь под спину, - Никакой крови под ним… А на майке кровь, видишь? Откуда она? Нос цел, лицо всё цело…
Она бормотала, поднимая ему руки, задирая майку, а я всё сидела в оцепенении и только головой кивала, как болванчик.
- Так, ладно, - Милка деловито встала и отряхнула руки. - Сиди здесь, - распорядилась она. - Карауль его и сумки. Тут, всё-таки, мои свадебные туфли и трусы, то есть, всё моё будущее, не проворонь… - она быстренько подтянута вещи поближе. - Сиди, я побежала скорую вызывать!

Милка не только вызвала скорую, она ещё и сбегала к нам в комнату, отволокла все покупки и вернулась с переполошенной Таткой, чайником воды и полотенцем.
Всё это время я сидела рядом, заледенев душой, трогая онемевшими пальцами волосы, лицо, шею, и тихо, осторожно, прикладывая ухо к его груди – там, под перепачканной  майкой, билось сердце – ровно, спокойно, утешающе…
Втроём, поливая полотенце из чайника, мы смыли с его лица пыль, я, хлюпая и капая горькими слезами, вытерла воду сухим краем полотенца, отряхнула его голову от травинок. Отросшие волосы были тёплыми от солнца, и это почему-то вселяло надежду, но нам так и не удалось привести его в чувство. Девчонки тихонько звали его по имени, трепали уши и щёки, я просто рыдала. Он не открывал глаз.
Вокруг нас потихоньку стягивался народ - обитатели нашего бетонного рая, сплошь молодые, горячие люди - азартно предлагали кто во что горазд: искусственное дыхание, пощёчины, тряску, массаж, кто-то прибежал с нашатырём – нашатырь не подействовал, я тихо плакала.
- Значит, не обморок у него… Да что ж такое тогда, - озабоченно бормотала Милка, похлопывая по лицу моего бедного князя и тщетно пытаясь приподнять его голову – голова клонилась набок. - Какой тяжёлый… А, может, это пьяный сон?
- Какой тебе пьяный сон? – сердито парировала Татка, растирая князю руки от кисти до плеча. - Когда это он успел так напиться вусмерть? Часа не прошло, как он был у нас!
- А что за час нельзя напиться? – не сдавалась Милка.
- Да он даже за территорию общаги не вышел, ты видишь?
- А что, тут магазинов нет рядом? Сбегал в магазин и напился. И пошёл обратно, Вавку встречать. Сколько тут времени бежать до магазина?
Версия была правдоподобная, и тема вокругмагазинного распития вино-водочных изделий в воскресный день получила живую поддержку в толпе. Скоро мы были оповещены о времени открытия-закрытия магазинов на обед и о времени продажи в них сильнодействующих спиртных напитков. Картинка не складывалась по времени.
- Да от него и не пахнет спиртным, что вы все чушь несёте! – горячилась Татка.
- Значит, отравление, - не унималась Милка.
- Если отравление, его бы рвало, - сердобольно подсказывали девчата из толпы. – А симпатичный какой… Может просто дрались?
- После драки вот так замертво свалиться? – сомневалась мужская часть кворума. – Это что за драка такая, на хрен? Сколько времени он лежит?
- Да откуда мы знаем... Недавно, - быстро отчитывалась Татка. – Он ушёл от нас в четвёртом часу.
- Он уже лежал, когда мы подошли, - обстоятельно докладывала Милка. - А мы подошли около получаса назад. То есть, он здесь лежит больше получаса, потому что, если бы он упал перед нами, мы бы увидели этот момент. Шёл-шёл человек – и вдруг упал, это бросается в глаза.
- Тем более, если была драка, вы бы увидели, - быстро сказала Татка.
- Может, драка была в сторонке, - сказали в толпе.
- Ага, и он шёл-шёл километра два и упал, - парировали несогласные.
- А что такого-то, - не сдавался парень. – Сгоряча вышел из драки и пошёл своими ногами, а потом организм не вынес.
- Тогда были бы повреждения, - сказал кто-то.
- Может, нокаут, - не сдавался кто-то.
- Я ж говорю, после нокаута через минуту в себя приходят, - спорил второй.
- Во-первых, - встрепенулась Татка и отчеканила профессиональным тоном, - нокаут может быть причиной летального исхода.
- Аневризма головного мозга, - в тишине неуверенно пробормотала девочка, стоявшая ближе всех, и Татка быстро посмотрела на меня, я опять стиснула губы и зажмурилась.
 - Не аневризма, а разрыв аневризмы, - поправили в толпе, и я закрыла лицо руками.
- Так, что случилось? Где пострадавший? Это пострадавший?
Толпа раздалась, пропуская озабоченную женщину в белом халате и двух санитаров с носилками.
- А у него может быть аневризма? – взволнованное накинулась на неё Татка, не здороваясь.
Женщина даже не глянула в её сторону, легко опустилась на колени, нашла пульс на запястье.
- Майку поднимите ему, - быстро скомандовала она и подняла руку вверх. – Тишина! – коротко скомандовала она – и все уважительно притихли и стояли, кажется, не дыша, пока слушали сердце моего князя.
- Явной патологии нет, сердце хорошее, - врач сложила стетоскоп. - Открытых переломов нет. Грузите его в машину, – она встала и отошла, давая работу санитарам, толпа тоже попятилась.
- То есть, это не инфаркт? – кинулась вперёд Татка и опять не получила ответа.
- Кто-нибудь знает его? – врач обвела всех глазами. – Документов при нём не было?
- Мы знаем, мы! - опередила всех Милка. – Я его нашла! Вот с Вероникой, - она вытолкнула меня вперёд. - Мы шли, а он лежал.
- Он вам лично знаком? Кто знает его лично – поехали.
- Мы все знаем лично! – воскликнула Татка. – Мы втроём поедем!
- Все – это много, кто-нибудь один.
- Мы не можем один, - загорячилась Татка. – Мы его в разное время видели. А это может иметь значение. Я поеду, я видела его прямо перед этим случаем, - зачастила она, - я могу подробности описать. Это может быть важно. А это его жена, - она тоже схватила меня за руку, и врачиха утомлённо махнула рукой.
- Хорошо. Едем.
- Держи ключи! – Татка молниеносно вымахнула из кармана халата ключи и сунула Милке. – Иди в комнату и сделай что-нибудь пожрать к нашему возвращению. Мы быстренько. Мы потом тебя проводим и вещи дотащим.
- А ты что, вот так поедешь? В халате? В тапочках? – заполошилась Милка, прижимая к груди ключи.
- Да и фиг с ними!
- Нет, ты что! На люди в драных тапках! На, бери мои!
Милка молниеносно скинула с ног свои модельные босоножки на платформе, Татка – домашние тапки, кое-как нацепила Милкины и ринулась за мной.
- Халат! – Милка ухватила Татку за подол.
- Да некогда уже!
- Да давай быстрей халат!
В одно мгновение Милка стянула с себя хорошенькую кружевную кофточку и юбку из марлёвки.
Нам уже кричали из машины, я побежала первая, Татка за мной, на ходу натягивая через голову одежду и путаясь в ней. Мы запрыгнули в машину чуть ли не на ходу, и последнее что встало перед моим взором через окно больничной машины - безмолвные бетонные стены нашей многоэтажной обители и посреди дорожки - одинокая босая Милка, запахивающая на себе Таткин клетчатый халат и посылающая нам вслед отчаянный взгляд…

Машина тронулась, я покачнулась, торопливо плюхнулась на узкую скамеечку. Острое чувство дежавю накрыло меня – буквально полсуток назад я точно так же сидела на такой скамейке рядом с князем, смотрела на Нору, лежащую перед нами на носилках…
Что ж такое творится-то, господи… Людей так и косит вокруг нас… И нас самих так и косит… И никому нет дела. В машине всё штатно и спокойно. Никого даже не впечатлил наш короткий отчаянный стриптиз посреди дороги.
Ну да, медики – народ суровый, они и не такое видали…


Больничный корпус, оказывается, находился невдалеке, обратно мы вернулись на трамвае быстро. Я, совершенно подавленная, молчала всю дорогу. Татка, чувствуя моё состояние, тоже. Только один раз, уже перед самой общагой, спросила быстро: «Он тогда, зимой, вот так же спал?»
 И я, шмыгая носом, кивнула. Да, так же. Всё повторилось.
Милка встретила нас яичницей с помидорами и чаем со сливочными сухарями, красиво насыпанными в салатницу. Сухари мы купили по дороге, Милка заставила отстоять очередь, я гудела и отлынивала, но Татка с восторгом оценила Милкину предусмотрительность и немедленно схватила сухарь немытыми руками.
Меня усадили за стол и насильно принялись кормить. - Ты посмотри, какая яичница! Какая она красивая, – наезжала на меня Милка. – Сейчас так удобно готовить, - рассказывала она Татке, - много овощей недорогих. Можно покупать некондиционные помидорки, тушить их с луком или даже без лука и будет универсальная подливка. К рису, к макаронам…
Обе они косились на меня, но я тупо сидела, не проявляя интереса ни к некондиционным помидоркам, ни к универсальной подливке. Есть не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Хотелось сжаться в комок и слиться с землей. Уже привычное для меня состояние за последние месяцы. Кстати, когда это началось? Не после больницы. Раньше. Пустота, тупость…
Я встала, взяла со стеллажа старую сумку, чтобы найти календарик. Это началось, когда… когда… На первое мая уже было. Но на первое мая у меня был токсикоз… Я вспомнила о токсикозе – и слёзы остро и больно кинулась к горлу, а потом – к глазам.
Подружки кинулись ко мне одновременно обе.
- Ой, всё уладится!
- Не переживай! Он же под присмотром!
- Он жив, у него никаких повреждений! Всё хорошо!
- Он просто в коме, - утешала Милка, - его выведут из комы и всё будет нормально.
- Он проснётся! – уверяла Татка. – Он проснётся и всё расскажет!
- Я просто не знаю, что это такое с ним, - бормотала я, радуясь, что меня переключили с прошлого на настоящее и теперь прошлое можно не вспоминать. А боль, оказывается, была там. Там, далеко в прошлом. Только в чём, где… где…
Судорожно вздыхая, я села опять за стол машинально перебирая сумку. И опять ладанка попалась мне в руку. «Дай от беды заговорю. – Не надо, нет у меня никакой беды! – Дай заговорю, ладанка намоленная…»

продолжение следует