Вилли. Вилли! Глава 22

Вилли. Вилли!


ЧАСТЬ IV. СТАЛЬ И ПЕПЕЛ


ГЛАВА 22. ТЕНЬ В СЕРОЙ ШИНЕЛИ

В начале сентября 1914 года в тихом, затерянном среди лесов Арденн люксембургском городке, где разместилась императорская Ставка, стоял тяжелый, удушливый зной и пахло бензином, дешевым солдатским табаком и мокрыми чернилами телеграфных лент.

В полутемном школьном классе, спешно переоборудованном под оперативный зал Верховного командования, над гигантской картой северной Франции склонился начальник Генерального штаба генерал-полковник Хельмут фон Мольтке-младший. За пять недель войны этот немолодой, грузный человек превратился в живой призрак: его желтое, одутловатое лицо обвисло, под глазами набрякли лиловые мешки, а пухлые, белые руки так сильно дрожали, что он не мог удержать циркуль-измеритель.

В дверях с резким, нервным стуком каблуков появился Вильгельм II в полевом мундире цвета фельдграу, с биноклем на груди и лихо закрученными вверх седыми усами.

— Ну что, Мольтке?! — с порога воскликнул кайзер, потирая здоровой правой рукой ладонь о ладонь. — Парижский комендант уже вывесил белый флаг на Эйфелевой башне? Наши авангарды в двадцати милях от Собора Парижской Богоматери!

Мольтке медленно поднял на императора мутные, покрасневшие от бессонницы и слез глаза. Он хотел что-то сказать, но вместо слов из его горла вырвался сухой, сдавленный хрип. Он молча ткнул дрожащим пальцем в синюю извилистую линию на карте — реку Марну.

— Ваше Величество... между нашей Первой и Второй армиями образовался разрыв в тридцать миль, — глухо, с мертвой безнадежностью проговорил генерал. — Французы и англичане ударили прямо в эту брешь. Из Парижа на фронт перебрасывают пехоту даже на городских таксомоторах. Сегодня утром я послал на фронт подполковника Хенча... и мы отдали приказ об общем отходе к реке Эне. «План Шлиффена» рухнул, Ваше Величество. Поход на Париж проигран.

Вильгельм замер. Румянец мгновенно сбежал с его щек, оставив кожу цвета старой золы. Он смотрел на сломленного, едва держащегося на ногах генерала, и в душе императора поднималась ледяная, парализующая паника. Не будет парада на Елисейских полях к Рождеству. Не будет молниеносной победы, о которой он кричал с балкона Берлинского дворца. Впереди лежала сырая, кровавая, бесконечная окопная трясина.

Через несколько дней полуживого от нервного срыва Мольтке тихо отправили в тыл, а на его место кайзер назначил генерала Эриха фон Фалькенхайна — высокого, сухопарого, красивого прусского аристократа с ледяными глазами и тонкой, жестокой усмешкой, который решил обескровить Францию в чудовищной, бессмысленной мясорубке под крепостью Верден.

________________________________________

Шли месяцы, а за ними — годы. Война превратилась в гигантскую, слепую машину по перемалыванию человеческих тел и стали. И с каждым новым месяцем в огромном, мрачном неоготическом замке Плесс в Верхней Силезии, куда переехала императорская Ставка, Вильгельм II все отчетливее понимал: он здесь больше не хозяин.

Лето 1916 года выдалось для Германии черным. Под Верденом в огненном аду без толку сгорели сотни тысяч лучших немецких солдат; на реке Сомме англичане и французы впервые бросили в бой невиданные стальные чудовища — танки; на востоке русский генерал Брусилов прорвал австрийский фронт, взяв в плен сотни тысяч солдат дряхлой империи Габсбургов, а в конце августа войну Германии объявила еще и Румыния.

Вечером 29 августа 1916 года в огромном, отделанном темным дубом кабинете замка Плесс стояла тяжелая, удушливая тишина. За высокими стрельчатыми окнами шумел старый силезский парк, пахло сырой землей, углем и остывшим сигарным дымом.

Вильгельм II стоял у камина, опершись здоровой правой рукой о мраморную полку. За два года войны пятидесятисемилетний император постарел на десять лет: его волосы и усы стали совершенно белыми, лицо осунулось, щеки ввалились, а в глазах вместо прежнего лихорадочного огня застыла усталая, затравленная пустота.

Дверь кабинета распахнулась, и внутрь, не дожидаясь приглашения, тяжелой, размеренной поступью вошли двое людей, чьи имена в эти дни с суеверным ужасом и надеждой повторяла вся голодающая, измученная войной Германия.

Первым шел шестидесятивосьмилетний генерал-фельдмаршал Пауль фон Гинденбург — огромный, квадратный старик с тяжелым, вырубленным из гранита лицом, короткой седой щеткой волос, пышными белыми усами и маленькими, неподвижными, свинцовыми глазами. Победитель русских армий в Восточной Пруссии, он излучал тупую, несокрушимую тяжесть каменного идола.

А следом за ним, на полшага позади, быстрым, жестким шагом шел человек с мясистым, бульдожьим лицом, двойным подбородком, холодными, немигающими глазами фанатика и острым, хищным носом — генерал-квартирмейстер Эрих Людендорф. Если Гинденбург был величественной вывеской, то именно этот беспощадный, лишенный всякого аристократического лоска солдафон был настоящим мозгом и железным кулаком германской армии.

Оба остановились в трех шагах от кайзера, четко щелкнули каблуками, но в их позах не было ни капли прежнего придворного раболепия.

— Ваше Величество, — глухим, густым басом, напоминающим грохот пушечного лафета по булыжнику, заговорил Гинденбург, глядя поверх головы императора в темное окно. — Фалькенхайн довел армию до края пропасти. На Западе мы истекаем кровью под Верденом и на Сомме, на Востоке австрийцы бегут, как зайцы, а в тылу рабочие в Берлине и Киле падают в голодные обмороки у станков. По вашей высочайшей воле я принял пост начальника Генерального штаба. Но мы с генералом Людендорфом должны заявить со всей солдатской прямотой: прежние методы руководства больше не годятся.

Вильгельм вздрогнул и невольно выпрямился, стараясь казаться выше рядом с этим двухметровым седым колоссом.

— Что вы имеете в виду, фельдмаршал? — сухо, с натянутой строгостью спросил кайзер. — Я — Верховный главнокомандующий германской армией и флотом. Все приказы по-прежнему исходят от моего имени.

В разговор тут же вступил Людендорф. Его резкий, металлический, скрипучий голос резанул воздух кабинета, как удар штыка о камень:

— От вашего имени, Ваше Величество — да. Но ни один приказ не может быть отдан или изменен без нашей подписи. Война стала тотальной. Нам нужны не придворные советы и не разговоры о династическом престиже. Нам нужна полная мобилизация всей страны — от пятнадцатилетних подростков до шестидесятилетних стариков, закрытие всех ненужных фабрик, жесткая цензура и неограниченная подводная война против Англии! Канцлер Бетман-Гольвег должен либо подчиниться требованиям Верховного командования, либо уйти. И мы просим Ваше Величество впредь не вмешиваться в оперативное руководство фронтами. Императору надлежит оставаться символом единства нации, а военное ремесло оставить тем, кто посвятил ему жизнь.

В кабинете повисла мертвая, звенящая тишина.

Вильгельм II смотрел на этих двух суровых, безжалостных людей в серых полевых шинелях. В эту секунду он с ужасающей ясностью понял, что в Германии произошел тихий, бескровный государственный переворот. Старый мир с его пышными парадами, золотыми эполетами, вагнеровскими балладами и правом помазанника Божьего повелевать судьбами народов умер окончательно. На трон Пруссии взошла безликая, холодная военная диктатура — и сам он, император Вильгельм II, отныне превращался в почетного пленника в собственной Ставке.

— Делайте что должно, господа, — глухо, едва слышно выдохнул кайзер, отворачиваясь к камину, чтобы генералы не видели, как предательски дрогнули его губы. — Лишь бы Германия победила.

Гинденбург и Людендорф коротко поклонились, повернулись кругом и тяжелым, хозяйским шагом вышли из кабинета. А Вильгельм остался один у потухающего очага — маленький, седой человек в сером мундире, ставший тенью собственной короны.

________________________________________

Зима 1916–1917 годов выдалась в Германии страшной. Её назвали «брюквенной зимой»: в берлинских магазинах исчезли хлеб, картофель и масло, в нетопленных квартирах замерзали старики и дети, а на фронте у голодных немецких солдат кончались патроны и снаряды.

Именно в эти ледяные январские дни 1917 года в замке Плесс было принято решение, которое окончательно подписало смертный приговор Германской империи.

Вечером 9 января в небольшом, накуренном до сизого тумана конференц-зале замка собрались четверо: кайзер Вильгельм II, бледный, сгорбившийся рейхсканцлер Теобальд фон Бетман-Гольвег, неподвижный, как каменная глыба, фельдмаршал Гинденбург и пышущий злой, фанатичной энергией генерал Людендорф. В воздухе пахло сырой овчиной, угольной гарью из камина и дешевым солдатским кофе из желудей.

На столе лежала карта Атлантического океана, испещренная красными стрелками маршрутов британских торговых конвоев.

— У нас остался только один выход, Ваше Величество, — резким, рубленым голосом чеканил Эрих Людендорф, упираясь мясистыми кулаками в край стола. — На суше мы не прорвем англо-французский фронт в этом году. Единственный способ поставить Британию на колени до осени — задушить её голодом! Наши подводные лодки должны топить без предупреждения любое судно — английское, французское, нейтральное, американское — которое появится в зоне блокады вокруг Британских островов! Адмирал фон Хольцендорф клянется своей головой: если мы начнем топить по шестьсот тысяч тонн грузов в месяц, через пять месяцев Лондон сам приползет просить мира!

Канцлер Бетман-Гольвег глухо застонал, закрыв длинными, худыми пальцами усталое, осунувшееся лицо.

— Это самоубийство, генерал, — тихо, с безнадежной тоской произнес канцлер, поднимая на кайзера воспаленные глаза. — Если наши субмарины потопят хоть один американский пароход с пассажирами, президент Вудро Вильсон на следующий же день объявит нам войну! У Америки бездонные запасы золота, стали и миллионы свежих солдат! Вы сами говорили мне два года назад, что вступление Соединенных Штатов в войну станет концом Германии!

— Американцы не умеют воевать! — презрительно фыркнул Людендорф, даже не взглянув на канцлера. — У них нет ни армии, ни офицеров, ни пароходов, чтобы перевезти солдат через океан! Прежде чем первый янки ступит на берег Франции, Англия уже сдохнет от голода!

Вильгельм II сидел в кресле, втянув голову в плечи, и переводил затравленный взгляд с перекошенного от ярости лица Людендорфа на сломленного, жалкого Бетман-Гольвега. Император знал, что канцлер прав. Он кожей чувствовал, что новая авантюра пахнет пропастью. Но спорить с Людендорфом и Гинденбургом — единственными людьми, на которых еще держался фронт, — у него не осталось ни сил, ни воли.

— Подписывайте приказ, Бетман, — глухо, отводя глаза в сторону, прохрипел кайзер. — Подводная война начинается первого февраля.

Бетман-Гольвег молча склонил голову. Когда через полчаса он выходил из зала заседаний, старый канцлер тихо прошептал своему адъютанту: «Finis Germaniae. Конец Германии».

________________________________________

Пророчество сбылось с пугающей, неотвратимой скоростью. Подводная блокада не поставила Британию на колени, зато разбудила спящего заокеанского великана: в Вашингтоне уже готовили декларацию об объявлении войны Германии.

Но еще раньше, чем за океаном загремели американские барабаны, страшный удар грянул с востока — из заснеженного, охваченного бунтами Петрограда.

В середине марта 1917 года императорская Ставка перебралась из Силезии на запад, в курортный городок Бад-Кройцнах. Стоял промозглый, ветреный весенний вечер. В высоком зале курзала, где разместился рабочий кабинет кайзера, гудел ветер за окнами, пахло сырой штукатуркой и сосновыми дровами.

Вильгельм II сидел за столом, в очках, рассеянно перебирая утренние сводки с фронта, когда дверь кабинета распахнулась без стука, и внутрь стремительно вошел статс-секретарь иностранных дел Артур Циммерман — грузный, краснолицый баварец с перекошенным от волнения лицом.

— Ваше Величество! — с порога выдохнул министр, кладя перед императором длинную телеграфную ленту из Стокгольма. — Только что подтвердилось! В России произошла революция! Гарнизон Петрограда перешел на сторону восставших рабочих! Позавчера в Пскове, в штабном вагоне, император Николай II подписал манифест об отречении от престола за себя и за своего больного сына! Династия Романовых пала! Триста лет власти рухнули за три дня!

В зале повисла мертвая, звенящая тишина.

Вильгельм II медленно снял очки. Его рука замерла на краю стола. В первую секунду, по старой привычке, в нем вспыхнуло злорадство: «Вот тебе, Ники! Вот чем кончился твой союз с французскими республиканцами и английскими торгашами! Россия вышла из игры, Восточный фронт разваливается!»

Но злорадство прожило меньше десяти секунд. Следом за ним из самой глубины души поднялся липкий, ледяной, парализующий ужас.

Вильгельм смотрел на белую телеграфную ленту, и перед его глазами вдруг встало мягкое, печальное лицо кузена Ники — в мундире прусского гусара на балу в Берлине, в каюте яхты «Гогенцоллерн» в финских шхерах Бьёрке, на перроне в Бреслау... Ники был таким же помазанником Божьим, как и он сам! У Ники была миллионная армия, верные казаки, тайная полиция и вековая вера народа в «царя-батюшку» — и все это рассыпалось в пыль за семьдесят два часа!

А что творится сейчас в самом Берлине, в Гамбурге, в Киле?! Где голодные женщины уже бьют витрины булочных, а матросы на стоящих без дела линкорах шепчутся с социалистами?!

— Где он сейчас? — тихо, чужим, севшим голосом спросил Вильгельм, глядя на Циммермана пустыми, расширенными глазами. — Где Ники, его жена и дети?

— По последним сведениям из Швеции, Ваше Величество, они арестованы новым Временным правительством и находятся под стражей в Царском Селе, — глухо ответил министр.

Вильгельм медленно поднялся из-за стола. По спине между лопаток бежала холодная струйка пота. Он подошел к высокому окну, за которым в сером весеннем сумраке качались черные ветви голых деревьев, и прижался лбом к холодному стеклу.

Если в Петербурге толпа смогла сорвать корону с головы Романова... сколько месяцев продержится в Берлине корона Гогенцоллернов?