Пустая остановка

Июльский полдень лежал на всем, как горячая ладонь. Автобусная остановка — бетонная скорлупка с проржавевшим железным листом вместо крыши — не спасала от солнца. Она просто обозначала место, где людям положено ждать.

Их было пятеро.

Писатель, пожилой мужчина с серым, неухоженным лицом, сидел прямо на земле, привалившись спиной к столбу. Ему было за пятьдесят, но выглядел он старше — так выглядят люди, которые давно перестали смотреться в зеркало. Он не двигался. Только пальцы его правой руки время от времени вздрагивали, словно держали невидимое перо.

Женщина в выцветшем сарафане стояла, прикрыв глаза, и дышала тяжело, как дышат очень полные люди в жару. Иногда она подносила к лицу увядший лопух, но толку от него не было.

Парень — молодой, вихрастый — сидел на корточках и чертил щепкой по асфальту какие-то каракули. На его затылке, прямо над воротником, виднелась свежая ссадина, но он, кажется, её не замечал.

Чиновник в помятом, но ещё приличном костюме нервно поглядывал на руку, словно на ней были часы.

И Старуха. Маленькая, сухонькая, в тёмном платочке. Она сидела на единственной уцелевшей доске скамейки и перебирала что-то в руках.

Молчали. Не потому, что не о чем было говорить, а потому, что говорить в такую жару — лишняя трата сил.

— Далеко ещё? — спросила Женщина, не открывая глаз.

Никто не ответил.

— Я спрашиваю: далеко ещё до города?

Чиновник вздрогнул и перестал смотреть на пустое запястье.

— Должно быть, скоро. Автобусы ходят по расписанию.

— По расписанию, — усмехнулся Парень, не поднимая головы. — Тут и дороги-то нет, а вы — расписание.

Дорога и правда была сомнительная. Старый асфальт, весь в трещинах, спускался с холма, пропадал в низине и снова взбирался к лесу, темнеющему на горизонте. По такой дороге если что и поедет, то разве что трактор.

Писатель поднял голову и посмотрел на облака. Они были огромные, неестественно белые. Как горы. Он подумал, что хорошо бы уйти в эти горы. Идти и идти, пока не кончатся силы. А потом лечь в траву и уснуть.

Где-то за лесом еле слышно зазвучал мотор большой машины.

Писатель вдруг вспомнил другое лето. Совсем другое. Не это — пыльное, тягучее, безвольное, — а то, где деревья пахли смолой, а ботинки были велики на размер, и это означало, что он ещё растёт. Тогда он лежал в траве у речки и смотрел, как стрекоза садится на травинку. Травинка гнулась, но держала. Стрекоза была синяя, с перламутровыми крыльями, и он, мальчишка с ободранными коленками, подумал: «Вот она, жизнь. Вот так и надо — держать, даже когда тяжело. Держать и блестеть».

Сколько ему было? Десять? Одиннадцать? Он не помнил. Помнил только, что стрекоза улетела, а он остался лежать и думать о том, что когда-нибудь станет писателем. Великим. Не таким, про которых пишут в учебниках (учебники он не любил), а таким, чьи слова будут пахнуть травой и звучать, как звон кузнечиков в полдень.

Сейчас, сидя на пыльной остановке, он вдруг понял: он стал писателем. Не великим, нет. Но слова у него были. И они пахли. Только не травой. А пылью. Чернилами. Одиночеством. Тем, что остаётся, когда все слова уже сказаны, а слушать их некому.

Женщина в выцветшем сарафане вдруг всхлипнула, и он вернулся обратно — на этот раскалённый пятачок, где не было ни речки, ни стрекозы, ни мальчика с ободранными коленками.

— Я боялась, — сказала она тихо, ни к кому не обращаясь. — Всю жизнь боялась. Мужа боялась. Свекрови боялась. Соседей боялась. А чего боялась — сама не знаю.

— Это пройдёт, — сказал Чиновник. — Всё проходит.

— Вы думаете?

— Я знаю.

Он поправил узел галстука — привычка, оставшаяся от жизни, — и вдруг добавил:

— Я тоже боялся. Пенсии боялся. Думал: выйду на пенсию, и всё, конец. А оказалось — ничего. Сидишь себе дома, чай пьёшь. Только скучно очень.

— Скучно, — повторила Старуха, и это слово прозвучало как приговор.

Парень в кепке хмыкнул и сплюнул на асфальт. Плевок испарился, не оставив следа.

— А я вот не скучал. Мне всегда было весело. Даже когда плохо — всё равно весело. Я так устроен.

— И сейчас тебе весело? — спросила Женщина.

Парень задумался. Потом покачал головой:

— Нет. Сейчас — нет. Сам не знаю почему. Вроде и солнце светит, и тепло, а веселья нет. Будто украл кто-то.

— Это не крадут, — сказал Писатель. — Это само уходит. Как вода в песок.

— А вернуть можно?

Писатель не ответил.

Звук из леса стал громче. Он уже не был просто гулом — в нём слышался ритм. Тяжёлый, размеренный, как биение огромного сердца. Он приближался неспешно, словно давая им время. Для чего? Кто знает…

Старуха вдруг встала. Медленно, опираясь на палочку, она сделала шаг к краю остановки и посмотрела туда, где дорога уходила к лесу.

— Я внукам так и не позвонила, — сказала она. — Телефон на тумбочке лежал. А я всё думала: потом. Завтра. Они же маленькие ещё, не понимают. А теперь вот…

— Теперь что? — спросил Парень.

— А теперь они выросли, наверное. Без меня.

Чиновник тоже встал. Отряхнул брюки. Посмотрел на свои ладони, словно видел их впервые.

— У меня на столе осталась записка, — сказал он. — Я её лет десять писал. В уме. А на бумагу так и не перенёс. Там всего два слова было.

— Какие? — спросила Женщина.

— «Я устал».

Снова стало тихо. Только звук мотора, далёкий, но неотвратимый, наполнял воздух.

— А я ничего не оставила, — сказала Женщина. — Только немытую посуду.

— И я, — кивнул Парень. — У меня мотоцикл во дворе. Почти собранный. Теперь уж кто-нибудь докрутит. Или на металлолом сдадут.

Писатель слушал их и думал о том, что все они — и он сам — оставили что-то незаконченным. Недосказанным. Неисправленным. И это «что-то», может быть, и было единственным, что имело значение. А всё остальное — карьера, деньги, страхи, обиды — всё это шелуха, которая сгорела без остатка.

Он хотел сказать им об этом. Но не успел.

Звук стал ещё ближе. Теперь уже можно было различить не только ритм мотора, но и шелест шин по гравию. Автобус поднимался на холм.

Женщина охнула и прижала руки к груди. Парень вскочил. Чиновник снова глянул на пустое запястье — привычка оказалась сильнее памяти. Старуха перекрестилась.

А Писатель остался сидеть. Ему вдруг стало легко. Так легко, как не было уже много лет. Он подумал, что ничего не успел. Роман, который он писал двадцать лет, остался в ящике стола. Женщина, которую любил, так и не узнала об этом. Письмо другу, которое он начал и бросил, пожелтело в конверте.

И всё это было неважно.

Важно было только то, что сейчас, в эту самую минуту, он сидел на старой остановке посреди бескрайнего поля, слушал гул приближающегося автобуса и чувствовал, как в груди, где-то глубоко-глубоко, ещё теплится та самая стрекоза. Синяя. С перламутровыми крыльями. Она всё ещё держалась на травинке. И, кажется, собиралась взлететь.

Писатель вдруг ясно представил себе этот автобус. Он шёл сквозь чащу, раздвигая ветви, как огромный, уставший зверь. Ему не нужны были фары, не нужен был асфальт. Он просто ехал. И будет ехать, пока не приедет.

— А куда он идёт? — спросила Женщина.

Никто не ответил.

Писатель подумал, что ему следовало бы встать. Поправить одежду. Сказать что-то важное. Но он остался сидеть.

Звук приближался.

Кузнечики затихли. Даже ветер, казалось, стих, прислушиваясь. В мире остался только этот ровный, низкий гул, идущий из леса.

Старуха перекрестилась.

— Вот и всё.

— Что «всё»? — спросил Парень.

— Автобус.

— Да, — сказал Писатель. — Уже близко.