Вилли. Вилли! Глава 23

Вилли. Вилли!


ЧАСТЬ IV. СТАЛЬ И ПЕПЕЛ


ГЛАВА 23. ПОСЛЕДНИЙ МИРАЖ «БИТВЫ КАЙЗЕРА»

Утро 21 марта 1918 года над разрушенными, перепаханными воронками полями Пикардии во Франции началось с такого оглушительного, сотрясающего землю грохота, какого мир не слышал за все четыре года войны.

Шесть с половиной тысяч германских орудий и минометов одновременно открыли ураганный огонь по британским и французским окопам. В густом, белесом весеннем тумане, смешанном с едким желтым дымом горчичного газа, десятки штурмовых батальонов в стальных касках рванулись вперед — в последнюю, отчаянную атаку Германской империи, которой генерал Людендорф дал звонкое, пьянящее имя: «Битва кайзера».

Через три дня императорский специальный поезд прибыл на передовой командный пункт в разрушенный французский городок Авен-сюр-Эльп, неподалеку от линии фронта.

Стоял сырой, ветреный мартовский полдень. Над черепичными крышами низко плыли серые тучи, в воздухе пахло мокрой известковой пылью, бензином, дешевым эрзац-табаком и доносившимся с запада глухим, непрерывным гулом канонады, от которого мелко звенели стекла в окнах бывшего здания мэрии.

Внутри просторного зала, заваленного телеграфными лентами и картами, царила лихорадочная, пьянящая атмосфера долгожданного триумфа. Пятидесятидевятилетний Вильгельм II стоял у длинного стола в серой шинели с меховым воротником. Впервые за три долгих года его осунувшееся, седое лицо горело ярким румянцем, глаза лихорадочно блестели, а правая рука то и дело взлетала вверх в победном жесте.

— Сорок миль за четыре дня! — восторженно воскликнул кайзер, тыча кончиком стека в синие стрелы на карте, глубоко вонзившиеся в оборону британской Пятой армии. — Девяносто тысяч пленных! Тысяча захваченных пушек! А сегодня утром, господа, наша новая сверхдальнобойная пушка Круппа из леса Сен-Гобен выпустила первый снаряд прямо по Парижу — с расстояния в семьдесят пять миль! Французы в панике бегут из столицы! Я же говорил вам, что германский меч непобедим!

Стоявший у карты фельдмаршал Гинденбург тяжело, благодушно кивнул своей седой квадратной головой, а генерал Эрих Людендорф, с воспаленными от бессонницы глазами и серым от усталости лицом, криво усмехнулся.

— Это только начало, Ваше Величество, — хрипло произнес Людендорф, потирая воспаленные веки мясистыми пальцами. — Мы прорвали их фронт у Сен-Кантена. Еще один рывок — и мы сбросим англичан в Ла-Манш, отрезав их от французской армии.

Вильгельм сиял. В тот же день он приказал закрыть все школы в Германии в честь великой победы и пожаловал Гинденбургу высшую военную награду — Железный крест с золотыми лучами, который до этого носил только один человек в истории, фельдмаршал Блюхер после разгрома Наполеона при Ватерлоо. Кайзеру казалось, что кошмар позади, что скоро он снова въедет в Париж на белом коне, а все унижения прошлых лет — и суд над Эйленбургом, и позор в «Дейли Телеграф», и брюквенный голод в Берлине — смоются в сиянии этой великой победы.

Но Вильгельм не видел того, что видели в те дни командиры передовых полков в окопах Пикардии. Немецкие штурмовики, прорвавшие британские линии, останавливались не под огнем пулеметов — они бросали винтовки, натыкаясь на захваченные английские продовольственные склады. Оборванные, полуголодные солдаты, годами жевавшие суррогатный хлеб из опилок и брюквы, плакали от счастья, жадно пожирая банки с говяжьей тушенкой, белый хлеб, шоколад и консервированные персики, и с горькой яростью смотрели на своих офицеров, годами вравших им, что Англия якобы умирает от голода.

________________________________________

К середине июля 1918 года пружина германского наступления лопнула окончательно.

На берегах той самой роковой реки Марны, где четыре года назад уже разбилась мечта о молниеносной победе, изможденные, обескровленные немецкие дивизии захлебнулись в собственной крови. Лучшие штурмовики лежали в воронках, резервов больше не было, а из портов Атлантики на фронт непрерывным потоком шли свежие, сытые, великолепно вооруженные американские дивизии, которые с веселой, беззаботной яростью бросались в бой под грохот тысяч французских и британских танков.

Императорская Ставка перебралась в тихий бельгийский курортный городок Спа, затерянный в лесистых горах Арденн. Здесь, в роскошном каменном замке Ла-Френёз, окруженном вековыми буками и журчащими ручьями, царила обманчивая, сонная тишина, резко контрастировавшая с огненным адом на фронте.

Утром 8 августа 1918 года в замке Ла-Френёз стоял теплый, прозрачный летний день. Из открытых окон оранжереи тянуло сладким ароматом роз и скошенной травы. Вильгельм II завтракал на террасе в обществе двух дежурных адъютантов, лениво намазывая мармелад на тонкий тост из белой муки.

В десять часов утра на гравийной дорожке перед террасой с визгом затормозил штабной «Мерседес». Из машины, не дожидаясь шофера, тяжело вывалился генерал Людендорф.

Когда начальник штаба поднялся по ступенькам на террасу, Вильгельм выронил серебряный нож на тарелку. Людендорф был страшен. Его мясистое лицо стало мертвенно-белым, губы синели и мелко дрожали, а в глазах, обычно излучавших железную, фанатичную уверенность, плескался голый, животный ужас человека, увидевшего призрак.

— Что случилось, Людендорф?! — резко спросил кайзер, поднимаясь из-за стола и опираясь здоровой правой рукой о спинку плетеного кресла. — Прорыв на севере?

Людендорф остановился в двух шагах, тяжело дыша, словно после многоверстного бега. Он снял фуражку, провел трясущейся рукой по мокрому от пота лбу и глухим, надломленным голосом, в котором впервые зазвучали истерические нотки, прохрипел:

— Сегодня утром, Ваше Величество... на рассвете в густом тумане у Амьена англичане, канадцы и австралийцы бросили в атаку шестьсот танков. Наши солдаты не выдержали. Шесть дивизий бежали без боя, бросив пушки и пулеметы. Хуже того... когда мимо бегущих солдат проходили свежие резервные полки, спешившие заткнуть брешь, наши же собственные солдаты кричали им из кюветов: «Штрейкбрехеры! Вы затягиваете войну! Бросайте винтовки!» Сегодня — восьмое августа — самый черный день германской армии с начала этой войны!

Над солнечной террасой повисла гробовая тишина. Пели птицы в буковом парке, журчал фонтан, но воздух вокруг стола словно превратился в лед.

Вильгельм смотрел на сломленного, дрожащего диктатора, который еще вчера держал в железном кулаке всю Европу, и чувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Значит... мы больше не можем наступать? — тихо, почти шепотом спросил император.

— Мы больше не можем даже обороняться, Ваше Величество, — глухо отрезал Людендорф, опуская глаза в пол. — Армия сломлена. Если мы не начнем переговоры о мире в ближайшие недели, фронт рухнет, и враг войдет в Германию.

________________________________________


Сентябрь 1918 года принес в замшелую бельгийскую виллу Ла-Френёз дыхание близкой катастрофы. Осенние туманы Арденн заволокли буковый парк, в комнатах пахло сырыми дровами, мокрой шерстью и дешевым эрзац-табаком, а по телеграфным проводам в Ставку каждый час сыпались вести, одна страшнее другой.

На Балканах под ударами войск Антанты рухнул фронт Болгарии — первой из союзниц Германии, запросившей пощады. На Ближнем Востоке пал Дамаск, а дряхлая Австро-Венгрия трещала по швам, готовая вот-вот развалиться на десятки враждующих кусков. На Западном фронте союзники взломали неприступную «линию Гинденбурга», и измученные, голодные немецкие полки пятились назад, оставляя за собой тысячи пленных и брошенных орудий.

Вечером 29 сентября в большом кабинете виллы Ла-Френёз стояла тяжелая, звенящая тишина. В камине с шипением догорали мокрые поленья. Вильгельм II сидел за столом в расстегнутом сером кителе, сжимая виски правой рукой. Лицо императора было серо-зеленым, под покрасневшими глазами залегли глубокие тени.

Дверь распахнулась, и в кабинет вошли фельдмаршал Гинденбург и генерал Людендорф. Впервые за два года своей железной диктатуры они не смотрели на монарха сверху вниз. Гинденбург казался сгорбившимся, уставшим стариком, а у Людендорфа нервно дергалась левая щека и судорожно сжимались кулаки.

— Ваше Величество, — глухо, с тяжелой одышкой произнес Гинденбург, глядя в пол. — Армия больше не может ждать. Каждая лишняя неделя грозит полным развалом фронта. Мы с генералом Людендорфом пришли к единому решению: имперское правительство должно немедленно обратиться к президенту Соединенных Штатов Вудро Вильсону с просьбой о заключении перемирия на основе его «Четырнадцати пунктов».

Вильгельм медленно поднял голову. Его голубые глаза расширились от немого изумления и внезапной, жгучей обиды.

— Вы просите о перемирии?! — тихо, срывающимся голосом переспросил кайзер. — Вы, которые еще в марте обещали мне парад в Париже?! Вы, которые два года держали меня в собственной Ставке как бесправного пленника, не позволяя вмешаться ни в один приказ?! А теперь, когда ваша машина сломалась, вы приходите ко мне и требуете, чтобы я пошел с протянутой рукой к этому американскому профессору?!

Людендорф резко шагнул вперед. В его мутных от бессонницы глазах вспыхнул лихорадочный, панический блеск:

— Фронт может рухнуть в течение двадцати четырех часов, Ваше Величество! У нас нет ни танков, ни резервов, а в тылу бушует испанский грипп и голодные забастовки! Если мы не попросим перемирия сегодня же, через месяц французские и американские дивизии будут маршировать по Унтер-ден-Линден!

В тот же вечер канцлер граф Гертлинг подал в отставку, и на его место кайзер назначил принца Макса Баденского — мягкого, просвещенного аристократа с репутацией либерала, которому предстояло расхлебывать чужую кашу и просить мира у победителей.

________________________________________

Но мир оказался страшнее самой войны.

Весь октябрь между Берлином и Вашингтоном летели шифрованные радиограммы. Из Белого дома за океаном президент Вудро Вильсон отвечал с ледяной, проповеднической беспощадностью. В первой ноте он потребовал отвода всех германских войск с оккупированных земель. Во второй — немедленного прекращения подводной войны.

А третья нота, пришедшая в Берлин вечером 23 октября 1918 года, прозвучала как смертный приговор династии Гогенцоллернов.

На следующий день в полутемном кабинете берлинского дворца Бельвю, куда Вильгельм приехал на несколько дней, стоял промозглый осенний полумрак. За высокими окнами шумел холодный октябрьский ветер, срывая с деревьев последние бурые листья.

Новый канцлер, принц Макс Баденский — высокий, бледный человек с тонкими, нервными чертами лица, — стоял перед императором, держа в руках лист с переводом американской ноты. Его голос дрожал от волнения и неловкости:

— Ваше Величество... президент Вильсон пишет предельно ясно. Я прочту дословно: «Если правительству Соединенных Штатов придется иметь дело с военными властями и монархическими автократами Германии ныне, или если ему придется иметь дело с ними впоследствии при обсуждении международных обязательств Германской империи, оно должно будет потребовать не мирных переговоров, а безоговорочной капитуляции».

В кабинете повисла мертвая тишина. Было слышно, как за дверью мерно тикают старинные напольные часы.

Вильгельм II стоял у камина, вцепившись здоровой правой рукой в край мраморной полки так сильно, что побелели костяшки пальцев.

— Говорите прямо, Макс, — глухо, чужим, деревянным голосом прохрипел император. — Не прячьтесь за дипломатическим туманом. Что это значит?

Принц Макс тяжело сглотнул и опустил глаза.

— Это значит, Ваше Величество, что союзники отказываются заключать мир с Германией, пока вы остаетесь на престоле. Весь Берлин только об этом и говорит. В рейхстаге, в газетах, на заводах люди открыто требуют вашего отречения, надеясь, что уход императора спасет страну от полного разгрома и голодной смерти.

Лицо Вильгельма мгновенно налилось тяжелой, багровой кровью. В груди взорвалась последняя, отчаянная вспышка прежней императорской гордыни.

— Отречься?! — рявкнул кайзер так, что зазвенели подвески на люстре. — Бросить корону Пруссии, которую мои предки собирали кровью пятьсот лет, в грязь по требованию какого-то американского школьного учителя?! Никогда! Я скорее умру со шпагой в руке во главе последнего верного полка, чем подпишу такую бумагу! Это вы, берлинские трусы, потеряли голову! Здесь, в столице, пахнет изменой! Я немедленно уезжаю обратно в Спа — к моей армии! Мои солдаты никогда не предадут своего императора!

Он резко повернулся на каблуках и, звеня шпорами, стремительно вышел из кабинета, оставив ошеломленного канцлера в одиночестве.

Вечером 29 октября императорский специальный поезд тайно, без парадных проводов и оркестров, унес Вильгельма II из бурлящего, голодного Берлина обратно в бельгийский городок Спа — в тихий замок Ла-Френёз. Кайзер бежал под защиту своих генералов и солдат, свято веря, что армия останется его неприступной крепостью.

Он не знал, что в этот самый вечер в порту Вильгельмсхафен матросы германского Флота открытого моря, получив приказ адмиралов выйти в последний, самоубийственный бой против всей британской армады ради «чести мундира», потушили топки в котельных, сорвали офицерские погоны и подняли над мачтами красные флаги.

До начала революции и гибели империи оставалось ровно десять дней.