Почем добыча? 4. Ошейник

## Глава 4. «Ошейник»

Утро в горах пришло холодное и прозрачное. Настя проснулась раньше всех, вылезла из спальника, откинула полог палатки — и замерла: над хребтом ещё висела ночь, только восток едва розовел, а иней на траве серебрился в первом свете.

— Рано ты, — прошептал Владимир, высовываясь следом.

— Не спится, — призналась Настя и тут же собралась: — Разбудим остальных. Пошли по следу, пока он не остыл.

Друзья поднялись молча, без обычных утренних шуток. Костёр дотлевал, Артур плеснул в угли воды, и над поляной поднялся последний шлейф пара. Рюкзаки оставили у палатки, взяв только воду, аптечку и фонари — на всякий случай.

След Михаила они нашли быстро: подошва его кроссовка отпечаталась на мягкой земле тропы чётко, шаг за шагом. Тропа вела вглубь леса, между исполинскими деревьями, мимо папоротников с метровыми шляпками, мимо цветов, которых никто из них не знал.

А потом след кончился.

Буквально — оборвался. Дальше шла ровная трава, нетронутая, примятая лишь кое-где ветром. Ни поворота, ни ямы, ни сорванной ветки.

— Он что, улетел? — тихо спросил Денис, и никто не засмеялся.

— Не смешно, — Настя стояла на коленях, водила пальцами по земле. — Не может просто… исчезнуть.

— Девочка, — вдруг сказал Артём. — Он шёл за девочкой. Может, она знала, куда идёт.

— Или не она его вела, — мрачно отозвался Виктор.

Они расширили поиски кругом: обошли поляну, проверили кусты, проглянули большую валунную гряду. К полудню стало ясно: следа нет. Совсем.

— Смотрим правду в глаза, — Владимир сел на камень и вытер лицо. — Здесь что-то не так. Этот лес, пещера, след, который пропадает… Мы уже не на Таганае. Вы же понимаете?

Никто не ответил. Но все понимали.

— Значит, ищем не след, — Настя поднялась, и голос её был твёрдым, хоть губы и дрожали. — Ищем его. До темноты.

---

А Михаил в это время…

Он шёл за девочкой, и девочка то появлялась в просветах между стволами, то исчезала — будто играла в прятки. Тропка петляла, уходила вглубь, и чем дальше, тем сильнее казалось, что лес вокруг меняется: деревья становились выше, кроны сомкнулись так, что небо превратилось в зелёный свод с редкими прорехами солнца.

— Эй, малышка, подожди! — окликнул Михаил.

Девочка обернулась, улыбнулась — просто, по-детски — и нырнула за огромный ствол. Михаил ускорил шаг, обогнул дерево…

Пусто. Ни тропки, ни травы примятой, ни звука.

А потом мир взорвался светом.

Белая вспышка ударила в глаза, ноги подкосились, земля качнулась. Он успел подумать: «Сеть. Это сеть» — почувствовал, как что-то липкое и прочное оплело его, — и темнота сомкнулась, как вода над головой.

---

Очнулся он от холода.

Металл под щекой, гул моторов, запах — странного топлива, машинного масла и чего-то острого, незнакомого. Михаил рванулся — руки были свободны, и это на миг обнадёжило. Но в тот же миг на шее что-то плотно сжалось: он потянул рукой и нащупал гладкий обруч. Ошейник. Тёплый. Живой. На ощупь — словно нагретый металл, только тёплый он был постоянно.

— Не суетись, добыча, — голос над ним был скучающий, хозяйский. Слова были чужими, непонятными — но миг спустя смысл сам всплыл в голове, словно кто-то перевёл их ему прямо в мозг. — Ошейник чувствует сопротивление. Хочешь угоститься током — давай, у нас тут не балуют новеньких.

Михаил замер. Потом, медленно, сел.

И тут же понял, что голос звучал странно не только для него. Охранник говорил на каком-то языке, резком, гортанном, — а Михаил вдруг отвечал… нет, не отвечал. Он открыл рот — и с ужасом понял, что не знает, как назвать все эти вещи по-чужому. Слова вертелись, но не складывались.

— Новенький без общего, — охранник покосился на напарника. — С дикой окраины, что ли. Такие первый день как немые сидят.

— А, вот эти, — второй зевнул. — К десятому отсеку его. Там обучающее кресло — к вечеру разговорится. Слабое место рынка: не будешь знать общий — не продашь. А нам за молчуна премии не платят.

Сопротивляться не было смысла: ошейник тихо грел шею, напоминая о себе. Его подняли, взяли под руки и повели по коридорам — гладким, с ровным тёплым светом, ничуть не похожим на земные лампы. У дверей, обозначенных тонкой серебряной полосой, его усадили в кресло.

Кресло оказалось глубоким, с высокой спинкой, а по бокам — мягкие скобы, принявшие его голову. Михаил дёрнулся — и скобы сомкнулись плотнее, бережно, но непреклонно, как руки взрослого, удерживающего ребёнка.

— Спокойно, — сказал охранник всё на том же гортанном языке, и перевод уже не отставал. — Час-другой — и будешь понимать всех. Не бойся: голову не сжечь. Дорого стоишь — берегут.

Внутренняя часть кресла мягко засветилась, что-то коснулось висков — прохладное, еле ощутимое. И знания пошли. Не как слова из учебника — как воспоминания, будто он всегда это знал и просто забыл: общий язык Содружества, его звуки, его склад. Михаил слушал собственную голову, как слушают чужой разговор, — и постепенно слова переставали быть чужими.

Когда скобы разжались, он смог — осторожно, пробуя на вкус — сказать первое слово:

— Где… я?

Голос прозвучал на общем языке — гладко, легко, будто родном. Охранник хмыкнул:

— Заговорил. Ну вот и славно. На Удел-Три тебя привезли, добыча. К хозяину утром. А сейчас — спать.

---

Его завели в просторный отсек — что-то среднее между складом и казармой: ряды лежанок вдоль стен, решётчатые перегородки, люди. Люди сидели и лежали, кто-то спал, кто-то смотрел на него — пусто, устало. На каждом — ошейник, только и всего: гладкий обруч на шее, тёплый, как живой.

И только один человек сидел не так, как остальные.

У дальней стены, на отдельной лежанке, под неспешной вахтой охранника. Молодой, лет двадцати пяти, в пыльно-чёрной робе, с волнистыми волосами до плеч, которые от пыли казались чёрно-серыми. Лицо смуглое, тонкое, красивое той изящной красотой, которая не сотрётся ни пылью, ни работой. На нём тоже был ошейник — серебристый, тихо светящийся, — но на запястьях у него лежали тяжёлые колодки, а от колодок уходили цепи, звеневшие при каждом движении. Только у него.

Михаил покосился на охранника поближе:

— За ним — как за опасного. А за остальными…

— Этого? — охранник понизил голос. — Особый товар. Его не стеречь боятся — его стеречь приказано. С такими, как он, не шутят: кто-то очень сильный за него заплачет — или очень сильный постарается, чтобы не заплакал. Колодки, цепи, отдельная лежанка, отдельная вахта. Остальным хватает ошейника — сбегать-то им некуда. А этот… этот и в цепях не тихий. Мне сказали: смотри в оба, и в оба глаза.

— Товар, — без выражения повторил Михаил. — Вы всех так называете?

— Всех, кто с ошейником, — охранник посмотрел на него почти с жалостью. — Ты тоже теперь товар, добыча. Привыкай. Утром приедет хозяин — там и узнаешь цену.

Охранники ушли. Тишина легла на отсек, тяжёлая, как одеяло.

Когда шаги затихли, человек в колодках приоткрыл глаза и посмотрел на Михаила — снизу вверх, коротким взглядом, будто привыкал беречь даже взгляды.

— Новенький, — сказал он тихо. — Как тебя звали?

— Михаил. А ты?

— Неважно. Тут имена не нужны — тут клички. Мне дали «Тихий», — он слабо усмехнулся. — Остроумно, правда?

— Ты ведь не раб, — Михаил присел рядом. — Походка, речь… Ты кто?

Тихий помолчал. Потом всё-таки ответил — так тихо, что Михаилу пришлось наклониться:

— Был. Кто я был — осталось там, откуда меня продали. Слышишь? Продали. Не взяли в набег, не захватили в войне. Продали свои же. Я мешал одному человеку получать то, что ему не принадлежало. И он решил вопрос просто: ошейник, ярмарка, тишина.

— Свои продали?.. — Михаил сжал кулаки.

— Здесь так не удивляются, — Тихий закрыл глаза. — Слушай сюда, раз уж ты новенький и тебе, похоже, ещё не всё объяснили. Мир, в который ты попал, зовётся Содружеством. Много миров, много государств, и у каждого — свой язык. Поэтому есть общий: без него поселенцы здесь никогда бы не договорились — тут людей со всех концов Содружества свезло. Ты, я так понял, только из кресла вышел?

— Только что, — Михаил невольно потёр виски. — Странное ощущение. Как будто вспомнил то, чего не учил.

— У всех так в первый день, — Тихий кивнул. — Дальше привыкнешь. Так вот: только одно государство в Содружестве держит рабство открыто, законом и правом. Тамошние владыки пишут ошейники на людей, как мы пишем имена на вещах. Даже своих жён и дочерей они могут заковать — и никто не спросит.

— Боже…

— А на остальных мирах Содружества — условная свобода, — Тихий говорил устало, ровно, как заученную лекцию, которую читал не раз. — Ошейников нет, но рабство всё равно есть — просто другое. Долговое: проигрался, задолжал — отрабатываешь, пока не отработаешь, а счёт любят подкручивать. Военное: отдал долг службой — и служба эта бывает длиной в жизнь. Клановое: родился в семье, у которой есть старшие, — и можешь всю жизнь гнуть спину на их волю. Так что не думай, что мы — единственные несвободные. Мы просто самые откровенные.

— И куда меня привезли? Он сказал — планета…

— Удел-Три. Поселение, — кивнул Тихий. — Здесь колонию когда-то основали люди с разных государств Содружества. Большинство — из свободных миров. Но приехали и те, кто с той самой, рабовладельческой планеты. Они привезли с собой привычки. Так и прижилось: на поселении есть свободные посёлки, а есть хозяйства — вот такие вот.

— А рабов на рудники, в Содружество отправляют? — спросил Михаил, сам не зная, почему это вырвалось.

Тихий открыл глаза и посмотрел на него уже внимательнее.

— Нет. Рабов на рудники не отправляют. Рабы нужны живыми и целыми — мы служим хозяевам: в домах, на полях, в мастерских. На рудники отправляют преступников — в космос, на астероиды, туда, откуда живым не возвращаются. Раб — это имущество. Имущество берегут. Понимаешь, что это значит?

— Что это значит?

— То, что с тобой будут возиться, — Тихий горько усмехнулся. — Кормить, лечить, беречь. Как берегут плуг. Это и есть вся цена. Почём добыча?

Михаил вздрогнул — фраза была слишком знакомой. Слишком его.

— Откуда ты знаешь про…

— Про что? — Тихий удивлённо поднял брови.

— Да так… — Михаил покачал головой. — Показалось.

---

Отсек был крытым, тёплым — здесь, на поселении, с его правилами и управой, держать людей под открытым небом не стали бы: управители следят за порядком строго, и скандалов хозяева предпочитают не иметь. Ужин раздали из бака: густая похлёбка, в которой плавало что-то, отдалённо напоминающее крупу. Михаил ел и смотрел по сторонам — запоминал. Количество охраны, расписание, где пульт, где дежурный.

- Ты же капитан, сказал он себе. У тебя было шесть матчей на вылет. Соберись.

Когда стемнело, рабов уложили по лежанкам — но Тихого не тронули: он и так сидел на своей, под охраной, в своих цепях. Михаил лёг, закрыл глаза — и вдруг сердце стукнуло, как-то дико, ни с того ни с сего: ему показалось, что вот так он лежит уже когда-то, при тихом свете дежурной лампы, и кто-то смотрит на него — не может пошевелиться и смотрит.

Бред, отогнал он. Усталость.

Он повернул голову — и увидел, что Тихий, сидевший в цепях неподалёку, смотрит на него. Долго. Так, как смотрят на человека, которого давно ждали.

— Ты кто такой, Михаил? — спросил он наконец, почти беззвучно. — Ты не отсюда. И не из Содружества. Я вижу.

— Длинная история, — Михаил сел. — В ней есть девочка с папоротником вместо зонта, пещера с белыми кристаллами и лес, где деревья выше гор. Начинать?

Тихий медленно кивнул. Впервые за весь день в его опущенных глазах зажглось что-то живое.

— Начинай. У нас вся ночь впереди.

---

Утром Настя стояла у пещеры и смотрела в тёмный проход. За её спиной, разбуженные её решимостью, стояли пятеро с фонарями.

— Мы идём внутрь, — сказала она. — И не вернёмся без Миши.

1 глава  http://proza.ru/2026/11/13/65
4 глава