Седьмой этаж

Я вам сейчас расскажу одну историю, после которой вы, может, пересмотрите своё отношение к лифтам. К лифтам, граждане, и к людям в них.

Значит, бегу я. Не просто бегу — бегу целенаправленно. Потому что, понимаете, есть такая вещь в организме, которая не понимает слова «подожди». Ей, этой вещи, не объяснишь, что ты, допустим, в общественном месте. Ей не скажешь: «Уважаемая, потерпите до седьмого этажа». Она не уважаемая. Она, извините за выражение, срочная.

Забегаю в лифт. За мной заходит лифт. То есть не лифт заходит — заходят люди. Полный лифт. Двенадцать человек и одна собака. Собака, замечу, смотрит на меня с пониманием. Единственное существо с пониманием.

— Седьмой, — говорю. — Будьте добры, седьмой. Мне к себе домой.

Никто. Никто, господа, не нажимает. Стоит двенадцать человек, у каждого, извините, палец есть, и ни один не шевельнётся. Один в телефон смотрит. Другая в потолок. Третий, видимо, считает, что седьмой этаж — это чья-то личная проблема, а не общественная. А я сам нажать не мог — далеко стоял, а сквозь эту толпу пробиться — это вам не чайник на кухне включить.

А собака, между прочим, хвостом вильнула. Собака бы нажала. Если б было чем.

Второй этаж. Выходят трое. Трое! С коляской, без коляски и с пакетом. Пакет, замечу, выходил дольше всех. Лифт стоит. Я стою. Внутри меня, граждане, стоит вопрос.

Четвёртый этаж. Выходит женщина с двумя детьми и одной претензией к миру. Дети выходят медленно. Дети вообще выходят медленно. Дети, граждане, входят и выходят из лифта как из театра — с чувством, с толком, с расстановкой.

Шестой этаж. Выходит собака. Собака выходит на шестом. Я смотрю ей вслед с завистью. Ей на шестом. Ей хорошо. Ей, может, и не надо было.

— Седьмой, — говорю я уже негромко. С мольбой. С, так сказать, надрывом. — Седьмой этаж. Кнопочка. Вот она. Семёрочка.

Женщина с авоськой смотрит на меня как на сумасшедшего. Мужчина в кепке отворачивается. А один, в очках, говорит:
— Вам на седьмой? А вы на восьмом выйдите и вниз по лестнице.

Граждане. Вниз. По лестнице. Когда внутри тебя, извините, лифт уже поехал.

Девятый этаж. Двери открываются. Я не думаю. Я не решаю. Я выхожу. Выхожу как выходят из тонущего корабля — без документов, без достоинства, без плана.

Дверь. Квартира. Из квартиры выходит женщина. В халате. С мусорным пакетом. И тут во мне, господа хорошие, просыпается не человек, а стихия. Я не здороваюсь. Я не объясняю. Я просто проскальзываю внутрь, мимо неё.  Она открывает рот. Я тоже открываю рот. Но я не говорю. Я прохожу мимо неё. Молча. Сквозь её возмущение, в коридор, в дверь с надписью, которую не надо читать, потому что ты её чувствуешь.

Она стоит в дверях. Я — в туалете. Дверь закрыта. Тишина. И только слышно, как она говорит в пустоту коридора:
— ...А мусор кто выносить будет?

И знаете, господа, что я вам скажу? Мир держится не на любви. Не на деньгах. Мир держится на том, что в каждой квартире есть дверь, которая закрывается. И на том, что иногда, в критическую минуту, можно зайти в чужую жизнь без объяснений.

Потому что объяснять, извините, уже некогда.

А на седьмой этаж я потом пешком спустился. По лестнице. Вниз. Как тот в очках советовал.

Собака, говорят, до сих пор на шестом живёт. Ей хорошо. Ей не надо было.