Осенние туманы

Андрей стоял на остановке общественного транспорта уже более получаса. Густой туман заволок всё вокруг непроглядной мглой, сквозь которую пробивался лишь свет от двух фонарей, расположенных на столбах по правую и по левую сторону от остановки, в пяти-шести метрах от неё. Такой туман был типичен для здешних мест в конце сентября, когда всё вокруг уже начинает дышать осенью. Туман был настолько густым и плотным, что его мелкие аэрозольные капельки, постепенно опускаясь вниз, намочили пустынное шоссе, сделав его чёрным и глянцевым от влажности. В этот предрассветный час на остановке, было так же пустынно и безлюдно, как и на шоссе. Судя по лесистой местности вокруг, это был пригород какого-то населённого пункта. Андрей ждал автобус. Он был полностью уверен в том, что этот автобус должен обязательно приехать в этот столь ранний час, и забрать его с остановки. При этом он немного волновался из-за того, что автобуса до сих пор не было. Но в то же время был полностью уверен, что тот обязательно придёт.
В эти минуты одинокого ожидания, ратные грёзы из прошлого наполняли его душу. Андрей вспоминал последнее сражение, которое ему и его товарищам пришлось принять на поле боя некоторое время назад. Боя, который для его группы закончился трагически. Из-за таких тяжёлых воспоминаний, на его глазах часто выступали слёзы, которые он пытался отереть кистью левой руки, перевязанной тугими бежевыми бинтами, которые в районе пальцев были даже местами пропитаны бурой запёкшейся кровью. Коснувшись забинтованными пальцами своего лица, он почувствовал в них боль. Андрей облокотил трость, которую держал в другой, правой руке, на стенку остановки рядом с собой, и отёр выступившие слёзы уже здоровой рукой.

Он вспоминал свою боевую группу, состоящую из пяти человек, в которой был командиром – младшим лейтенантом Андреем Саниным, с позывным Дрон. Ещё в его группе был Саша - Стэф, или Малыш, – поистине богатырь под метр девяносто ростом, с, как говорят в народе, косой саженью в плечах. Будучи пулемётчиком, Стэф играючи управлялся с огромным пулемётом, подобным тому, что устанавливается на башнях бронемашин и танков. Вес этого “агрегата” с боезапасом был более пятидесяти килограмм, но для Малыша, как казалось со стороны, он был не тяжелее пятилитровой бутылки с водой для обычного человека. А ещё Стэф был человеком, имеющим, по истине, такую же большую душу, как и тело. Будучи душой любой компании, он всегда импонировал собеседникам спокойным нравом и добрым расположением духа, и, соответственно, из-за всех этих качеств, никогда не был обделён вниманием со стороны противоположного пола. К тому же Стэф хорошо играл на гитаре и пел, будучи всегда главным поэтом и исполнителем всего их воинского подразделения, насчитывающего к слову более пятидесяти человек. Но главное – он был надёжным и бесстрашным бойцом и воином, которому каждый из группы Андрея в бою мог доверить свою спину.
Второй Саша, он же Горыныч, или просто Гор, был в группе Андрея снайпером. Худощавого телосложения и высокого роста, он выделялся среди других своим пронизывающим взглядом, от которого, казалось, не скроется ни одна мелочь, что называется – мог всё и вся вокруг видеть насквозь. Гор постоянно крутил в правой руке нож финку-бабочку, умудряясь раскладывать и складывать её с десяток раз за минуту. Его ловкость в этом процессе, как и часто проскакивающие в разговоре блатные жаргонные словечки, могли натолкнуть собеседника на мысль, о бурной и непростой молодости Саши-Горыныча. Но при этом он, никоим образом, не был суровым или злым человеком. А как раз наоборот – лучшего рассказчика анекдотов нужно было ещё поискать, хотя многие его анекдоты были настолько пикантны, что вызывали кроме смеха ещё и лёгкое смущение у людей, не подготовленных к такому повествованию “на грани фола”. Горыныча нельзя было представить без его “Машеньки” – длинной винтовки с оптическим прицелом, с которой он, казалось, никогда не расставался. Гор был эффективным солдатом, точным, быстрым и смелым. И одним из доказательств таких характеристик, были едва заметные со стороны насечки на прикладе его винтовки, каждая из которых означала точное попадание в цель. А таких насечек на прикладе было не менее пятидесяти.
Водителем в группе Андрея был Гриша, с позывным Грин, которого ещё называли Танкистом. Такое прозвище закрепилось за ним из-за шлемофона, который тот постоянно носил на голове во время боевых заданий. Грин и вправду когда-то был механиком-водителем танка, в котором даже однажды горел. После госпиталя Гриша долго искал себя в армии, и волею ратных судеб, в конце концов, оказался в  подразделении и группе Андрея. Всегда улыбчивый и что называется “на приколе”, Грин без сомнения был самым разговорчивым из всех в группе. Часто в своих рассказах он перепрыгивал с темы на тему, не давая шанса собеседнику опомнится, и сказать Грину что-нибудь в ответ. Уже говоря о чём-либо совершенно ином по смыслу, Гриша вызывал оправданный гнев у собеседника из-за такой переменчивости, на который совершенно не обращал внимания, увлечённый уже новым рассказом, выказывая тем самым свой врождённый пофигизм. В мирской жизни Гриша был когда-то барабанщиком. Поэтому он всегда носил с собой барабанные палочки в небольшом матерчатом чехле. В свободные от службы минуты он находил где-то кусочек резины, клал её перед собой на скамейку, доставал палочки и выстукивал на ней в своё удовольствие различные синкопы и сбивки, вызывая тем самым ухмылки у окружающих. А ещё Грин был великолепным механиком и прекрасным водителем. Каждый в группе Андрея знал, что на Танкиста можно положиться, что и живых, и мёртвых - он вывезет с поля боя всех.
Артём (Тёма), по прозвищу Фляга, был для группы Андрея Санина ушами и глазами. Будучи ответственным за спутниковую связь он занимался, в том числе, и навигацией группы на поле боя, координируя, через закрытую сеть, со штабом фронта вход группы в заданный квадрат, и выход из него. Использование маленьких разведывательных дронов и создание помех для связи у врага были так же уделом его службы. При этом он, как и каждый боец, умел обращаться со стрелковым оружием, и, по необходимости, делал это наравне с остальными бойцами из группы Санина. Будучи выходцем из интеллигентной семьи, Тёма был немногословен, отдавая предпочтение слушанию рассказов других, чем повествованию собственных. Учитывая такую его особенность, он был идеальным собеседником для Гриши-Грина. Последний, непременно, этим пользовался, рассказывая спокойному и флегматичному Тёме, всякие истории и небылицы, которым, к слову, Фляга практически никогда не верил. Своё прозвище Артём получил из-за небольшой, четвертной фляги из нержавеющей стали, которую постоянно носил на поясе. В этой фляге был налит хороший коньяк, который он время от времени немного отпивал из горлышка, даже во время выполнения опасных заданий. Андрей, как командир, на это смотрел сквозь пальцы, тем более не только пьяным, но даже выпившим Флягу не видел ни кто и никогда. К слову сказать, остальные бойцы группы, как и сам Андрей, во время ратных походов, алкоголь не употребляли. А на счет службы - Тёма своё дело знал и выполнял без нареканий. Даже в самые тяжёлые моменты боя всегда сохранял самообладание и спокойствие, хладнокровно оценивая ситуацию на местности и ведя обмен данными о ходе боя со штабом. Вот такая группа совершенно разных, но одинаковых в верности служению отечеству людей была в подчинении у младшего лейтенанта Андрея Санина, с позывным Дрон.

Уже более часа Санин всматривался в туманную мглу пустынного шоссе, а автобуса всё не было. Он медленно ходил от столба к столбу, мимо остановки, в томном ожидании, едва слышно постукивая наконечником трости по мокрому асфальту. Туман, казалось, ещё более сгустился, ведь даже стоя рядом со столбом нельзя было разглядеть лампочку на его вершине, из которой исходил свет - виден был лишь светящийся круглый ореол в области её свечения. В голову Андрея всё лезли мысли о том последнем бое, который, как ему казалось, был совсем недавно, как будто бы только вчера – ведь так ещё были свежи воспоминания в его памяти о том дне.
Тогда, после выполнения задания в тылу врага, всё подразделение, частью которого была и группа Санина, возвращалось домой с четырьмя раненными бойцами. В группе Андрея было без потерь, и они ехали замыкающими, в полукилометре от своего подразделения. Сообщение о контратаке противника пришло тогда, когда до территории, контролируемой нашими, было ещё более шести километров. Прорыв врага оказался очень близок к месту, где они находились, поэтому группе Санина было поручено прикрывать отход основных сил. Делать это было необходимо в течение, примерно, часа, после чего Андрей со своими бойцами должен был уходить к своим позициям. Враг передвигался без бронетехники, на лёгких багги, поэтому для того, чтобы задержать его передвижение на небольшой промежуток времени, группе Андрея не требовалось тяжёлого вооружения. Навязав бой противнику, группа Санина остановила его продвижение, заставив рассредоточиться и перегруппироваться. Примерно через сорок пять минут боя, из штаба Андреем был получен приказ на отход, который означал то, что основная группа благополучно вернулась к своим. Приказ был выполнен незамедлительно. Санин с товарищами, заминировав пути своего отхода, скрылись в небольшом леске, в дальней части которого стояла замаскированная сетью и ветками их боевая Буханка, как в простонародье именуют полноприводный внедорожник УАЗ-452. Уже через двадцать минут все пятеро заскочили в его кабину, Грин включил первую передачу, и нажал на газ. Выехав из временного укрытия, группа Санина взяла курс домой, по уже знакомой по нескольким операциям, ухабистой просёлочной дороге. Казалось бы – пол часа, и они вернутся домой, к своим. Но сообщение из штаба принесло неутешительную весть – враг атакой с фланга перерезал им путь, захватив участок дороги у ближайшего села. Возвращение к своим позициям теперь было возможно только через объездную дорогу, уходящую перед селом на запад, и делающую трёхкилометровый крюк, проходя через территорию заброшенного кирпичного завода. Эта дорога ранее не была проверена сапёрами и не обследована в достаточной мере, но делать было нечего, другого варианта вернуться домой у группы Санина не было. И их машина, свернув вправо перед селом, нырнула на лесную дорогу, намереваясь пройти по ней опасный участок пути. Сначала всё шло хорошо – полноприводник уверенно шёл по неразбитой мокрой грунтовке, лишь иногда пересекая неглубокие лужи в низинах. Осень хотя только входила в свои права, но желтеющий лес и раскисшая от дождей почва, уже говорили о скором приходе холодов. Санин посчитал, что после того, как они проедут завод, останется, примерно, три километра до наших позиций. То есть, если всё сложится хорошо, группа уже через полчаса должна была быть дома. Но в полукилометре от завода случилась трагедия – Буханка, скользнув по осенней грязи задней осью, ушла влево от дороги, и уткнулась левым передним колесом в кювет. Прозвучал взрыв. Сработала весть от куда взявшаяся вражеская дистанционная мина на обочине. Переднюю левую часть Буханки разворотило основательно, а сам автомобиль перевернулся на бок. Грин, будучи в момент взрыва за рулём, был тяжело ранен, и находился без сознания. Артём, сидящий так же впереди, на правом сидении, получил осколочные ранения левой руки и лёгкую контузию. Он сам выбрался из машины через разбитое лобовое стекло. Вместе с командиром, Стэфом и Горынычем стал вытаскивать Гришу из машины, ноги которого зажало в области педалей искорёженным металлом днища корпуса авто. Лишь титаническими усилиями Стэфа, который влез на боковину автомобиля, и, голыми руками выломав дверь Буханки, разжал затем металлические конструкции для доступа к ногам Грина, им удалось освободить его из машины.

В двухстах метрах от места взрыва начиналась разбитая асфальтовая дорога, которая соединяла когда-то кирпичный завод с областной трассой. Возле неё стояли два ряда бетонных блоков, из-за которых хорошо просматривалась дорога, по которой приехала на это место группа Андрея. Была большая вероятность того, что взрыв мог услышать противник, и послать сюда разведывательную группу для выяснения его причин и всех обстоятельств произошедшего. Спрятавшись же за блоками бойцы группы Санина могли вовремя заметить приближение противника и, подпустив поближе, его нейтрализовать. Когда Стэф нёс Грина к бетонным блокам, тот был ещё жив. Его неразборчивые слова были больше похожи на хрип, он постоянно кашлял кровью и терял сознание. Тёма запрашивал экстренную эвакуацию, придерживая станцию спутниковой связи кровоточащей левой рукой, а правой нажимая на сенсорные кнопки экрана. Но в ответ на свой запрос, группа Санина услышала информацию о том, что в район завода движется большая группа противника, и что немедленная эвакуация сейчас невозможна. По сообщению из штаба, нужно было продержаться несколько часов до прихода подмоги, которых у группы Санина попросту не было.
Вдалеке послышался шум моторов. Через миг из леса молнией выскочили пять скоростных багги, с четырьмя солдатами в полной амуниции в каждом из них. За ними ехали ещё и с десяток мотоциклистов. До группы противника было около километра. Видя, что силы не равны, Андрей приказал всем уходить к зданию заводского цеха, стоящего в трёх сотнях метров от бетонных блоков. Стэф попытался привести в сознание раненного Грина, но с грустью констатировал братьям по оружию то, что тот уже был мёртв. Скорбя душой из-за смерти боевого товарища, Санин, Горыныч и Фляга, всё-таки, начали движение к зданию заводского цеха, а Стэф, заняв позицию за блоками, из своего пулемёта стал прикрывать их отход. Андрей видел краем глаза, как падают мотоциклисты, и вздымается земля за ними от крупнокалиберных пуль, как задымилось и остановилось одно из багги. Малыш-Стэф не слышал приказа Андрея к отходу. Он мстил за своего друга - Грина, предполагая и понимая, что до здания кирпичного завода ему уже, скорее всего, не дойти. Когда Дрон, Гор и Фляга добрались до цеха, звук выстрелов из пулемёта Стэфа уже смолк. Андрей выглянул сквозь разбитое окно и увидел, как три оставшихся багги и несколько мотоциклистов окружили то место, где принял свой последний бой Малыш. Несколько человек во вражеском камуфляже вышли из багги, и подошли к бетонным блокам. И тут раздался взрыв – это раненный Саша Стэф, выдернув выверенным движением чеку из гранаты, взорвал себя вместе с четырьмя потерявшими бдительность противниками. Андрей вспомнил, как тогда, при виде этой трагической сцены, у него едва не выступили слезы на глазах. Ведь он потерял в один день не только двух хороших бойцов, но и двух своих надёжных товарищей и друзей. Теперь же, после потери Грина и Стэфа, их оставалось трое, и они должны были попытаться выжить несколько часов до эвакуации, или прихода наших сил.

Андрей сел внутри остановки, достал сигарету и закурил. Ему было нельзя курить из-за простреленного в бою лёгкого. Но только так в последнее время он мог успокоиться и сосредоточиться. Дым от тлеющей сигареты поднимался ввысь и растворялся в серости тумана. Автобуса всё не было. Казалось, что сама судьба этой ночью подталкивает его такой задержкой и ожиданием к воспоминаниям о том трагическом дне. Докурив сигарету он снова погрузился в водоворот мыслей о событиях того боя, которые попытался восстановить в памяти в хронологическом порядке.
Зайдя втроём в заброшенный цех кирпичного завода, они решили укрыться в небольшом трёхэтажном здании, которое располагалось в центральной части цеха. Семь на семь метров по фундаменту, и высотой метров десять, оно служило когда-то цеховой конторой, где располагался (судя по выцветшим настенным графикам и стопкам старых бумаг) начальник цеха со своими замами, бухгалтерия и некоторые канцелярские службы. Верхушка крыши здания, с торчащими остатками железных вытяжных труб на ней, была, примерно, в половину высоты самого цеха, металлический свод которого был усеян маленькими и большими пробоинами от пуль и осколков. В здании не было внутренних лестниц, а была лишь одна металлическая наружная лестница, поднимающаяся на второй и третий этажи, а затем и на его крышу. Заминировав нижний ярус лестницы, и поставив растяжки на втором её ярусе, Дрон, Гор и Фляга забаррикадировались на третьем этаже здания, окна из двух комнат которого выходили на все четыре стороны сооружения, позволяя иметь круговой обзор всего цеха. Имея из оружия лишь два автомата с семью рожками патронов, снайперскую винтовку и дюжину гранат для подствольного гранатомёта, бойцы понимали, что выдержать несколько часов боя против превосходящего в десять раз по численности противника они не смогут. Так же они понимали, что цех неприятелем уже окружён, а враг, затаившись, готовится к его штурму. Штаб, в последний сеанс связи, просил продержаться ещё несколько часов, но Санин, в ответ на эту их просьбу, встречно попросил Артёма передать в штаб армии их точные координаты, желая вызвать огонь на себя. Тем более по звуку моторов и лязганью гусениц вне цеха, они, втроём, поняли, что сюда прибыла и бронетехника. Вызвать огонь на себя было совместным решением, ведь они не могли простить неприятелю смерти товарищей, а сдача в плен, к тому же, предполагала неминуемые пытки со стороны врага, и вообще считалась малодушием и слабостью в их подразделении, несовместимой с честью солдата и офицера. Когда через несколько минут Фляга сказал, что связи больше нет из-за того, что враг включил глушители сигналов, было решено уничтожить систему спутниковой связи и готовиться к штурму. Фляга раскурочил содержимое приёмо-передатчика, уничтожил коды доступа, процессор и память аппарата и занял позицию у окна, напротив боковых дверей цеха. Андрей расположился у дверного проёма, откуда хорошо был видны ворота цеха, и, через витражи, небольшое пространство за ними. Горыныч со своей дальнобойной “Машенькой” вылез на крышу здания, и занял там позицию между двумя вытяжками. Андрей сейчас, стоя на пустынной остановке, вдруг вспомнил, как Тёма протянул ему тогда флягу с коньяком и легко подмигнул, как бы прощаясь. Удивительным в этом воспоминании для Дрона было то, что свою флягу Тёма до этого никогда и никому не давал…
Где-то через минуту после этого, начался штурм неприятелем заброшенного цеха старого кирпичного завода. Санин вспоминал, как экономил патроны во время боя и считал выстрелы подствольного гранатомёта. Помнил, как Горыныч где-то сверху, над ними, так же считал свои точные попадания, сопровождая подсчёт отборным матом, смешанным с жаргонными блатными словечками, смысл которых Андрею не понятен до сих пор. Помнил, как метался от окна к окну Тёма-Фляга, стреляя из обмазанного кровью, из-за ранения руки, автомата, и всеобщую радость от того, что первая волна штурма неприятеля была отражена. Так же он помнил начало второй волны штурма – боевую машину пехоты, которая, сломав ворота, въехала в цех, и начала обстреливать их укрытие из крупнокалиберного пулемёта практически в упор. За БМП последовала пехота, которая подойдя с потерями к железной лестнице их здания, была дистанционно взорвана самим Саниным, вместе с нижним её ярусом, на радость Гора и Фляги. Но эта радость от локальной победы была не долгой, ведь буквально через миг случилась ещё одна трагическая потеря в группе Дрона – в схватке с врагом погиб Горыныч. Вражеский снайпер влез на крышу цеха из подсолнечной стороны, и под шум бронетехники, через пробоину в крыше, сделал свой роковой выстрел, остановив бранный счёт Саши-Гора о потерях противника от точных выстрелов его “Машеньки” на цифре десять. Андрей лишь увидел скатывающуюся сверху по железной лестнице каску Горыныча с рваной пробоиной от пули в задней её части. Каска внутри была вся в крови…
А затем пришёл огонь с неба, который группа Санина добровольно вызывала на себя ранее. И это был сущий ад. Пламя вокруг, страшный грохот, пыль столбом, разлетающиеся куски бетона и арматуры – это всё, что осталось в смутных воспоминаниях Дрона о тех страшных мгновениях. Как погиб Артём Андрей не видел – Санина выбросило взрывом на гору битого кирпича. Краем глаза он увидел, что та часть здания, в которой находился Тёма во время боя, была полностью разрушена. Андрей был ранен в грудь, контужен и весь обсыпан бетонной пылью и крошкой. На его левой руке не хватало трёх фаланг пальцев, а нога нестерпимо болела в колене. В правой руке он зажал гранату, которую сорвал с пояса поверженного взрывами врага, и чеку из которой у него уже совершенно не было сил выдернуть. Последнее, что видел и помнил о том бое Андрей Санин, перед тем, как потерять сознание, было голубое небо, пробивающееся яркими красками сквозь отсутствующую крышу цеха кирпичного завода, и опадающую бетонную пыль вокруг.

Андрей сидел на лавочке под козырьком остановки и смотрел, рассеянным взглядом, на лес по ту строну дороги, утопающий в предрассветном тумане. Его мысли были сумбурны и несвязанны, к горлу подходил комок, и он боялся того, что сейчас заплачет. Боялся ни того, что его кто-нибудь заметит плачущим, нет, ведь вокруг не было ни души. Боялся того, что он, боевой офицер, смелый и решительный человек, может опуститься до такой слабости, как плач. Боялся выглядеть в своих глазах слабым и ранимым. Но слёзы, возбуждаемые тяжёлыми воспоминаниями, так и подкатывали к глазам. В этот момент погасли фонари освещения, и вокруг стало совершенно темно. Санин встретил это событие ворчливым недовольством, посетовав на то, что неправильно выключать наружное освещение тогда, когда на улице ещё темно. Он посмотрел на браслет, тот показывал 5:15 утра. “Где же автобус, ведь жду его уже без малого два часа?”- пронеслось в его голове.
Вдруг где-то вдалеке послышался шум мотора. Сначала он был едва уловим, но потом звук стал приближаться, становясь громче и чётче. Надеясь на то, что это едет долгожданный автобус, Андрей достал из кармана куртки маленький фонарик, включил его, и вышел к проезжей части шоссе, чтобы разглядеть едущую машину сквозь туман. Когда звук двигателя стал особенно громким, он увидел свет фар, прорезающих мглу тумана, который отражаясь от мокрого асфальта, как бы прыгал в такт движения транспорта. Санин словил себя на мысли, что такой надрывный гул двигателя очень похож на звук, который издавал при движении старый советский “Пазик”, как в народе именовали небольшой автобус ПАЗ-672М, который выпускался, как он помнил, ещё с середины шестидесятых годов прошлого века. Высокие габаритные огни и свет за лобовым стеклом приближающегося авто не оставляли сомнения – это автобус, его автобус. Когда до едущей машины оставалось метров двадцать, Андрей замахал в её сторону руками, чтобы та остановилась. Автобус оказался восьмого маршрута, хотя восьмёрка на верхнем табло была почему-то перевёрнута на бок. Седовласый, седобородый и худощавый водитель суровым взглядом посмотрел на Санина сквозь лобовое стекло, и, нажав на тормоз, остановил транспорт так, что передняя его дверь очутилась как раз напротив носа Андрея, стоящего на бровке. Узкая дверь открылась приятным скрипом. Повернувшийся в сторону Санина водитель, с тем же суровым лицом, кивнул Андрею как бы в сторону салона, чтобы тот проходил вовнутрь. Андрей Санин поздоровался с водителем автобуса, поднялся по ступенькам, и вошёл в салон.
По расположению кресел он понял, что не ошибся в своём предположении о марке автобуса – это действительно был “Пазик”. В салоне было тепло и уютно. Алые замшевые занавески покачивались бронзовой бахромой, а тусклый свет потолочных ламп казался ярким после уличной тьмы. В задней части салона сидели четыре человека в одинаковых бело-синих полосатых тельняшках. Присмотревшись в их улыбающиеся лица, Андрей ахнул от удивления, не поверив своим глазам. Перед ним сидели живые, здоровые и невредимые его боевые друзья – Горыныч, Стэф, Грин и Фляга.
 Андрей не мог вымолвить ни слова от увиденного. Он не понимал что происходит, и как на это всё реагировать. Разговорчивый Грин первым нарушил молчание, сказав: “Проходи, брат, ты теперь с нами”.
“Плохое уже позади, командир, теперь будет всё хорошо”, - вторил ему Горыныч, протягивая Санину новую тельняшку.
“Теперь моя фляга – твоя фляга, дружище”, - сказал, улыбаясь и подмигивая командиру, Тёма. И тут железный Дрон – младший лейтенант Андрей Санин, не выдержал, и разрыдался. Теперь он понял всё...
Богатырь Стэф, сидящий посередине заднего дивана, сказал с доброй улыбкой:  “Отставить сопли, командир. Давай лучше затянем нашу, походную”. После чего взял лежащую рядом с собой акустическую гитару, и ударил по её струнам, зажав предварительно трудно берущееся “барэ”. Двери автобуса закрылись, а седовласый худощавый водитель, уверенно включив передачу, нажал на газ…

Фёдор Ильич Исааков – выдающийся хирург и профессор медицины, выключил операционные лампы и посмотрел на часы над входом в операционную комнату. На них было 5:15 утра. На немой вопрос ассистентки он ответил тихо: - “Настенька, я сделал всё что мог. Два часа реанимационных мероприятий ничего не дали. Его мозг мёртв”. Ассистентка Настя снова посмотрела на профессора, как бы намереваясь что-то у него спросить. Но Фёдор Ильич, предваряя возможный её вопрос, ответил и в этот раз в полголоса, натягивая простынь на лицо умершего солдата: – “Этот парень умер героем. Зовут его Андрей Санин, как мне рассказали. Его группа нарвалась на контратаку врага, прикрывая выход основных сил. Они приняли бой, вызвав огонь на себя. Из группы выжил только он. Наши смогли пробиться к ним, отбросив врага от места их последнего боя, лишь через восемь часов, и драгоценное время для спасения раненного было упущено. Этого лейтенанта привезли без сознания, с простреленным лёгким, открытым переломом ноги, без нескольких фаланг пальцев на левой руке и с большой потерей крови. Перелом основания черепа и многочисленные ожоги на теле были диагностированы мною уже на операционном столе. Я сделал всё, что мог, Настенька. Я уверен в том, что душа этого младшего лейтенанта направляется теперь в райские обители, в место упокоения воинов-героев. А мы с тобой, родная моя Анастасия, должны жить, чтобы помнить и рассказывать другим о таких людях как он. Так что не плачь, Настенька, думаю, что душа этого молодого человека сейчас в надёжных руках”.

Где-то далеко, через туманы к рассвету ехал маленький автобус – оранжевый “Пазик” ПАЗ-672М, который, почему-то, не выглядел старым советским автобусом, но блестел глянцем заводской новизны в неотвратимом свете горящей алой зори. Из его салона звучала незатейливая песня под гитару, которую пели пять разных голосов в унисон. Пели немного грустно, но, в то же время торжественно и жизнеутверждающе. Пассажиры этого автобуса знали, что на их земле обязательно будет мир, и что этот мир теперь стал ближе благодаря их жертве. Как будто и сейчас вот слышатся слова этой простой солдатской песни…


Туманными дорогами
Идём скорбями многими,
Не зная – мало, много ли
В пути нам крестных битв.

И главы не повержены,
Сединами заснежены,
Склоняем как и прежде мы
Лишь в таинстве молитв.


Припев
 
Осенние туманы
Нам заживляют раны,
И грустное ненастье
Несёт душе покой.

Все беды и невзгоды
Предвестники свободы,
Мы приближаем счастье
Пожертвовав собой.



Теперь мы стали братьями,
Сойдясь путями ратными
Единой, вечной клятвою
Идти к спине спиной.

Живя святой надеждою,
Мы смертию отвержены,
В телах пока удержаны
Божественной рукой.


Припев
 
Осенние туманы
Нам заживляют раны,
И грустное ненастье
Несёт душе покой.

Все беды и невзгоды
Предвестники свободы,
Мы приближаем счастье
Пожертвовав собой.

Славик Косарев. 24.05.2021