В потоке

Когда-то, еще в середине девяностых, заехал я после своей выставки в Хельсинки к друзьям в шведскую часть Финляндии, в посёлок неподалеку от Ваасы. Стояли тихие рождественские дни, подсвеченные бесчисленными семи-свечниками в окнах домов. Да и днями назвать их было трудно, раннее утро ближе к полудню, сразу перетекало в поздний вечер.  В воздухе зависла чуть припорошенная снегом, нарушаемая лишь редкими авто, тишина. Казалось, всё замерло в предчувствии праздника. И, даже, негромкая беседа с друзьями на улице ощущалась как нечто неуместное, грубое, рвущее эту незыблемую тишину в клочья.
В те времена передо мной уже нехотя открывались те или иные мистические проспекты и горизонты. И лишь значительно позже начал я с улыбкой понимать, что были это пока лишь закоулки, тропинки, а то и вовсе тупики. Но дохнуло морозным высокогорьем.
И заинтересовался я, с подачи известного экстрасенса, в том числе, энергией, проводимой разными мастерами через свои картины, измеряя их, по его же совету, десятками, а то, и сотнями метров. Ну молод был, что сказать?
Долгие эзотерические беседы с хозяйкой дома, милой пианисткой Марианной, в которых она и просвещала меня, и рассказывая о своём мистическом опыте, наполняли вечера у камина.
Этюдничать на морозе пробовал, но не пристрастился. От того, акварельки писал дома с быстрых карандашных набросков, изрядно фантазируя.
И вот, как-то, после важного посвящения, исполненного Марианной, решил написать зимний пейзаж, стоя у окна. По началу всё шло как обычно, — левое полушарие работало как строгий редактор: вычёркивало, пересчитывало, сомневалось и подсказывало, какую кисть взять, что с чем смешать и какой мазок проложить в нужное место.
Но вдруг я подумал, что это Рождество, подарок Марианне, и произошло нечто необъяснимое.
По позвоночнику прошла волна дрожи, голову стянуло легким обручем, наступила тишина, не пустая, а наполненная — как перед грозой, когда воздух становится густым и тяжёлым от ожидания. Где-то внизу, в районе солнечного сплетения, мягко шевельнулось тепло — не внезапный жар, а тихий, ровный импульс, будто кто-то осторожно тронул струну внутри него. Тепло поднималось выше, становилось ритмом. Оно проходило сквозь грудь, разгоняя привычное напряжение, и собиралось где-то в горле, в том самом месте, откуда рождаются первые, ещё не оформленные слова, первые звуки. Вишуддха, центр голоса и самовыражения, будто проснулась. Я не анализировал, просто слушал этот внутренний звук.
Кисть плыла сама, исполняя свой, ведомый только ей, мистический танец, изгибалась, находила путь, а рука лишь послушно следовала за ней. Цвета появлялись не из палитры, а из внутреннего света. Время потеряло смысл. В голове стало тихо — не спокойно, а как в эпицентре ветра, когда звук исчезает, потому что его просто сносит. Я практически ничего не видел, даже возникало ощущение, что меня и вовсе нет, есть только рука с кистью и это настойчивое, почти физическое чувство: «закончить, устоять, удержаться в потоке».
Силы покидали. Я схватил самую большую кисть, дабы просто закрыть пустые места, и, когда не осталось ни одного просвета, понял, что больше ни стоять, ни держать кисть, не в состоянии. Дошел до кровати — и рухнул, как мешок, без мыслей, без планов, без желания даже закрыть глаза, просто исчез на несколько минут, растворился в этой усталости, которая была не от мышц, а откуда-то глубже.
Тогда я боялся, что больше подобного не повторится, теплый янтарно-золотистый свет не вспыхнет, что это была всего лишь проба, настройка канала, прошедшая успешно, что потом ретрансляция энергии станет уже не развлечением, а обязанностью, долгом, за исполнение которого не получу никаких дивидендов.
Минуло тридцать лет. Поток давно уже не сносит, скорее — несет. И я научился быть в этом течении, и одновременно замечать, видеть, куда оно ведёт, и что вокруг происходит. Лакмусовой бумажкой, сигналом «пора», остались лишь волна дрожи в начале по позвоночнику, ощущение своей отстраненности, и, невидимый, сжимающий голову, обруч.

13.11.26.